Рѣчь, которую Григорій, впослѣдствіи основатель Понтійской церкви и знаменитый «Чудотворецъ», произнесъ въ Кесаріи Палестинской при прощаніи съ своимъ учителемъ Оригеномъ, имѣя въ виду возвратиться на родину, по справедливости считается однимъ изъ поучительнѣйшихъ произведеній третьяго вѣка.

Значеніе ея основывается прежде всего на томъ, что она даетъ очень интересныя и важныя свѣдѣнія ο методѣ преподаванія Оригена въ кесарійской школѣ. Св. Григорій весьма живо и наглядно изображаеть, съ какимъ глубокимъ психологическимъ пониманіемъ, съ какимъ широкимъ взглядомъ и полнымъ любви усердіемъ, съ какою основательностью и всесторонностью, съ какимъ педагогическимъ тактомъ Оригенъ умѣлъ приковать къ себѣ учениковъ и возбудить въ нихъ горячую любовь и высокое уваженіе къ своей личности и къ занятіямъ «философіей». Онъ подробно описываетъ, какъ Оригенъ склонялъ сердца юношей къ изученію философіи, какъ потомъ онъ испытывалъ ихъ самымъ тщательнымъ образомъ по сократовскому методу и дѣлалъ способными воспринимать его ученіе, чтобы, подготовивши ихъ такимъ образомъ, своими лекціями, расположенными въ методической послѣдовательности, ввести въ различныя области знанія. Начало составляли логика и діалектика, затѣмъ слѣдовала физика (въ античномъ смыслѣ) съ присоединеніемъ геометріи и астрономіи. Эти науки должны были служить частью формальному развитію слушателей, а частью обогащенію ихъ знаніями относительно явленій земли и неба. Собственно зерно обученія составляли этика и богословіе. Этическое наставленіе не должно было ограничиваться усвоеніемъ теоретическихъ положеній, но центръ тяжести его былъ въ практическомъ образованіи характеровъ, которое наилучшую норму имѣло въ живомъ примѣрѣ учителя. Богословіе обнимало съ одной стороны изученіе древнихъ мыслителей и поэтовъ, кромѣ безбожниковъ, и, съ другой стороны, изъясненіе Священнаго Писанія. — Св. Григорій слушалъ Оригена въ Кесаріи Палестинской, гдѣ онъ поселился послѣ вынужденнаго удаленія изъ Александріи. У Оригена не было основаній измѣнять свои педагогическіе пріемы, испытанные долголѣтней практикой; поэтому несомнѣнно, что тѣ свѣдѣнія, какія св. Григорій сообщаетъ ο преподаваніи Оригена въ Кесаріи, могутъ быть перенесены и на дѣятельность его въ александрійской катихизической школѣ, а въ такомъ случаѣ на основаніи ихъ можно прослѣдить, какъ подъ его руководствомъ александрійское училище развилось въ христіанскую философскую школу въ полномъ смыслѣ слова.

He менѣе важное значеніе рѣчи и въ томъ, что она является однимъ изъ главныхъ и самымъ надежнымъ источникомъ для біографіи самого автора ея. Св. Григорій сообщаетъ въ ней ο юношескомъ періодѣ своей жизни до встрѣчи съ Оригеномъ и здѣсь даетъ такія свѣдѣнія, которыхъ нельзя найти въ другихъ источникахъ. Кромѣ того, какъ отдѣльныя мѣста рѣчи, такъ и все содержаніе ея представляютъ много цѣнныхъ данныхъ для характеристики личности св. Григорія въ столь важную пору его жизни: его борьбу съ самимъ собою, ревность къ самоусовершенствованію, стремленіе проникнуть въ христіанскія истины, жажду добродѣтели, — словомъ, въ извѣстномъ смыслѣ исторію развитія характера выдающагося отца Церкви III вѣка. Наконецъ, рѣчь отмѣчаетъ и тотъ путь, по которому шло сформированіе богословскихъ воззрѣній св. Григорія: въ Кесаріи онъ постигъ христіанство болѣе съ философской точки зрѣнія и, видимо, еще не всецѣло проникъ въ глубины христіанскихъ истинъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ уже усвоилъ тѣ сѣмена, которыя развились впослѣдствіи.

Обычно рѣчь св. Григорія называютъ «панегирикомъ». Но обозначеніе ея προσϕωνητιϰὸς ϰαὶ πανηγυριϰὸς λόγος введено въ первый разъ только Gerh. Vossius’омъ († 1609 г.). Въ рукописяхъ она озаглавливается: λόγος προσϕωνητιϰός. Самъ св. Григорій называетъ свою рѣчь λόγος χαριστήριος (III, 31 и IV, 40), почему и мы поставили въ заглавіи: «благодарственная рѣчь». Въ дѣйствительности рѣчь св. Григорія не можетъ быть названа панегирикомъ знаменитому учителю: она является только выраженіемъ искренней благодарности глубоко признательнаго ученика за полученное наученіе. Въ ней нѣтъ преувеличенныхъ похвалъ и чрезмѣрнаго прославленія Оригена, — она даетъ только истинное изображеніе того, что пережилъ и чувствовалъ св. Григорій. Правда, нѣкоторыя выраженія могутъ показаться слишкомъ сильными, но они несомнѣнно вполнѣ вытекаютъ изъ того глубокаго уваженія и почитанія, какое ученикъ питалъ къ своему учителю; кромѣ того, не слѣдуетъ упускать изъ вида и того, что рѣчь св. Григорія — ораторское произведеніе, составленное согласно современнымъ ему требованіямъ ораторскаго искусства.

Предлагаемый переводъ рѣчи св. Григорія сдѣланъ съ греческаго текста, изданнаго P. Koetschau: Des Gregorios Thaumaturgos Dankrede an Origenes. Freiburg in Br. u. Leipzig [1894] (въ серіи: Sammlung ausgewählter kirchen-und dogmengeschichtlicher Quellenschriften, herausgeb. v. Prof. G. Krüger, 9 H.). Хотя это изданіе встрѣчено было отчасти даже рѣзкими критическими отзывами (ср., напр., замѣчанія A. Brinkmann’а въ «BheinischesMuseum für Philologie», N. F. Β. 65, Η. 1. [1901], S. 55-76), однако оно является лучшимъ изъ существующихъ.

Въ стилистическомъ отношеніи рѣчь св. Григорія представляетъ значительныя трудности для точной передачи ея на другихъ языкахъ: ораторъ любитъ длинные и запутанные періоды, прерываемые вводными предложеніями; часто встрѣчаются анаколуѳы и элипсисы и т. п.; обычна конструкція предложеній съ предикатами въ причастной формѣ. При переводѣ необходимо было по возможности устранить запутанность и неясность рѣчи и въ то же время сохранить особенности оригинальнаго языка писателя.

Печатается по изданiю: Святаго Григорія Чудотворца, епископа Неокесарійскаго, «Каноническое посланіе». Проф. Н. И. Сагарда. // «Христiанское чтенiе». Ежемѣсячный журналъ, издаваемый при Императорской С.-Петербургской Духовной Академiи. — СПб.: Типографiя М. Меркушева, 1912. — Часть II. — Ноябрь. — С. 1177-1179.

I. 1) Хорошая вещь — молчаніе и именно какъ часто для многихъ другихъ [людей], такъ особенно для меня въ настоящій моментъ, когда у меня волей-неволей замыкаются уста, и я вынуждаюсь молчать. 2) Ибо я не навыкъ и неискусенъ въ тѣхъ прекрасныхъ и благопристойныхъ рѣчахъ, которыя произносятся или составляются въ стройной послѣдовательности, какъ бы въ неудержимомъ потокѣ, изъ отмѣнныхъ и превосходныхъ словъ и выраженій. Можетъ быть, я и отъ природы слишкомъ мало способенъ заниматься этимъ пріятнымъ и поистинѣ эллинскимъ дѣломъ. 3) Между тѣмъ вотъ прошло уже восемь лѣтъ съ того времени, какъ ни мнѣ самому совершенно не приходилось произносить что-либо, или писать какую-нибудь большую или малую рѣчь, ни слышать другого, кто бы частнымъ образомъ писалъ или произносилъ, или же публично держалъ похвальныя и защитительныя рѣчи, кромѣ этихъ достойныхъ удивленія мужей [1], которые съ любовію занялись прекрасной философіей. 4) Но и у нихъ мало заботы ο красотѣ рѣчи и благопристойности выраженій: полагая словесное благозвучіе на второмъ мѣстѣ, они хотятъ съ точностью изслѣдовать и выразить самую сущность вещей. 5) Не то, чтобы, думаю я, они не стремились къ этому, — напротивъ, они даже очень желаютъ свои прекрасныя и точныя мысли выразить въ красивой и стройной рѣчи, — но они, можетъ быть, не въ состояніи такъ легко обнять одною и тою же и къ тому еще ограниченною человѣческою душою, съ одной стороны, священную и богоподобную силу, заключающуюся въ ихъ мысляхъ, и, съ другой стороны, слово, краснорѣчивое въ своихъ выраженіяхъ, — это два преимущества, которыя у отдѣльнаго человѣка выступаютъ обособленно и въ извѣстномъ смыслѣ прямо противоположны другъ другу. 6) Если размышленію и изслѣдованію, такъ сказать, благопріятствуетъ и содѣйствуетъ молчаніе, то краснорѣчія и благозвучія въ словѣ съ успѣхомъ можно искать не въ чемъ иномъ, какъ въ рѣчахъ и въ непрерывномъ упражненіи въ нихъ.

7) Между тѣмъ еще и другая наука сильно занимаетъ мой умъ, и уста сковываютъ языкъ, если бы я захотѣлъ даже немного сказать на языкѣ Эллиновъ, — это достойные удивленія наши законы, по которымъ теперь направляются дѣла всѣхъ состоящихъ подъ властью Римлянъ людей и которые безъ тяжелаго труда не могутъ быть ни согласованы, ни основательно изучены; такъ какъ и сами по себѣ они мудрые и точные и разнообразные и достойиые удивленія и, однимъ словомъ, въ высшей степени соотвѣтствуютъ эллинскому духу, но, кромѣ того, они написаны и переданы на языкѣ Римлянъ, который вызываетъ изумленіе, величественъ и вполнѣ сообразенъ съ царственной властью; но для меня тѣмъ не менѣе онъ представляетъ свои трудности. 8) Сверхъ того, въ дѣйствительности я не имѣлъ возможности и, должно сказать, никогда не имѣлъ и желанія [основательно усваивать ихъ].

Но такъ какъ наши рѣчи суть не иное что, какъ нѣкотораго рода образы чувствъ нашей души, то мы должны признать, что сильные въ словѣ, подобно хорошимъ живописцамъ, въ высшей степени опытнымъ въ своемъ искусствѣ и располагающимъ большимъ количествомъ вещества для красокъ, если нѣтъ ни въ чемъ препятствій, могутъ писать картины не только однѣ и тѣ же, но также и разнообразныя и такія, которыя вслѣдствіе богатаго смѣшенія цвѣтовъ, достигаютъ высшей степени красоты.

II. Но я, подобно бѣдняку, не располагаю такими разнообразными красками, потому ли, что я никогда не обладалъ ими, или, можетъ быть, потому, что потерялъ ихъ; [поэтому] по мѣрѣ моихъ силъ я нарисую первообразы чувствъ моей души какъ бы углями только или черепками, т. е. привычными для меня и общеупотребительными словами и изреченіями, изображая ихъ въ выраженіяхъ, которыми я свободно владѣю, и попытаюсь представить характерныя черты образовъ моей души, если даже и не ясные и не раскрашенные, то по крайней мѣрѣ хотя въ наброскахъ углемъ; если при этомъ мнѣ встрѣтится гдѣ-либо что-нибудь благообразное и благозвучное, я съ удовольствіемъ приму, а если нѣтъ, то поищу такихъ выраженій.

9) Но есть также еще третье обстоятельство, которое препятствуетъ и отвращаетъ и гораздо болѣе другихъ удерживаетъ и просто предписываетъ мнѣ соблюдать молчаніе, именно самый предметъ, ради котораго я охваченъ желаніемъ говорить, но теперь медлю и не рѣшаюсь. 10) Ибо я имѣю въ мысли говорить ο мужѣ, который по внѣшнему виду и по общему мнѣнію — человѣкъ, но для тѣхъ, кто можетъ проникать своимъ взоромъ въ глубины его внутреннихъ качествъ, онъ уже надѣленъ высшими преимуществами, которыя приближаютъ его къ Божеству. 11) Но я не намѣренъ восхвалять происхожденія и тѣлеснаго воспитанія, — я не рѣшаюсь на это и удерживаюсь вслѣдствіе чрезвычайнаго благоговѣнія предъ нимъ; не буду также восхвалять тѣлесной силы и красоты, — это предметы похвальныхъ рѣчей для юношей, у которыхъ мало заботы ο томъ, говорятъ ли ο нихъ по достоинству или нѣтъ, — 12) ибо было бы безцѣльно и легкомысленно ο предметахъ, не имѣющихъ продолжительнаго и устойчиваго бытія, но многоразличнымъ образомъ и скоро преходящихъ, держать рѣчь въ возвышенномъ и торжественномъ тонѣ уже въ самомъ вступленіи къ ней, — я не могъ бы говорить объ этомъ, если бы что-либо въ этомъ родѣ предложено было мнѣ въ качествѣ темы для рѣчи, такъ какъ это — безполезные и пустые предметы и такіе, которыхъ я никогда не избралъ бы добровольно для своей рѣчи. Впрочемъ, если бы мнѣ дѣйствителыю предстояло говорить ο такомъ предметѣ, то въ моей рѣчи не было бы ни какого-либо замѣшательства, ни безпокойства ο томъ, чтобы не показалось, что я говорю что-либо ниже достоинства предмета. 13) Но теперь я хочу напомнить ο томъ, что у него самое богоподобное и что въ немъ родственно съ Богомъ, съ одной стороны заключено въ этомъ видимомъ и смертномъ мужѣ, а съ другой стороны самымъ усерднымъ образомъ стремится уподобиться Богу, и намѣреваюсь коснуться въ нѣкоторомъ смыслѣ болѣе возвышенныхъ предметовъ и принести благодареніе Богу за то, что мнѣ даровано встрѣтиться со столь великимъ мужемъ, вопреки всякому человѣческому ожиданію, какъ другихъ, такъ и моему собственному, такъ какъ я и не предполагалъ никогда и не надѣялся; такихъ важныхъ предметовъ намѣренъ коснуться я, ничтожный и умственно ограниченный, — развѣ не благоразумно, что я уклоняюсь и медлю и добровольно готовъ молчать?

14) И въ самомъ дѣлѣ, представляется безопаснымъ ддя меня соблюдать молчаніе, чтобы подъ предлогомъ благодарности вслѣдствіе необдуманности, можетъ быть, не сказать ο возвышенныхъ и священныхъ предметахъ чего-либо недостойнаго, ничтожнаго и презрѣннаго; и такимъ образомъ я не только не достигну истины, но и причиню ей, насколько отъ меня зависитъ, какой-либо ущербъ у тѣхъ, кто вѣритъ, что такъ и въ дѣйствительности, какъ изображаетъ мое слабое слово, которое болѣе оскорбляетъ, чѣмъ въ своемъ содержаніи даетъ точное изображеніе его дѣлъ. 15) Однако, твои достоинства, возлюбленная глава, не могутъ быть ни умалены, ни поруганы, и еще гораздо болѣе не можетъ потерпѣть какого-либо ущерба отъ моихъ ничтожныхъ и недостойныхъ словъ то божественное, которое само по себѣ пребываетъ непоколебимымъ. 16) Но я не знаю, какъ мнѣ избѣжать впечатлѣнія дерзости и необдуманности, если я по неразумію, съ ничтожнымъ умомъ и средствами, наскакиваю на великія и во всякомъ случаѣ превосходящія мои силы дѣла. 17) Да, если бы гдѣ-либо въ другомъ мѣстѣ и предъ другими слушателями я рѣшился на такой легкомысленный (собств. юношескій) поступокъ, тогда я въ извѣстной степени былъ бы дерзкимъ и безразсудно смѣлымъ; однако не наглость была бы виною моего необдуманнаго выступленія, такъ какъ я отважился бы на это не въ твоемъ присутствіи. 18) Но теперь я исполню мѣру безразсудства, или даже уже и исполнилъ, осмѣлившись войти, какъ говорится, съ неумытыми ногами въ тѣ уши, въ которыя само божественное слово входитъ и пребываетъ съ нисколько не покрытыми ногами, — не такъ, какъ [входитъ] въ уши многихъ людей, какъ бы подъ толстыми кожами, именно подъ загадочными и неясными выраженіями, — но, можно сказать, съ обнаженными ногами, ясное и совершенно познаваемое. Я же несу свои человѣческія слова, какъ какую-то грязь и нечистоту, и осмѣливаюсь вливать ихъ въ уши, навыкшія слушать божественные и чистые звуки. 19) Итакъ, развѣ недостаточно доселѣ я уже погрѣшилъ [своимъ словомъ], и не должно ли, по крайней мѣрѣ, теперь начать быть благоразумнымъ, и уже далѣе не продолжать рѣчи, но прекратить ее? Я, конечно, хотѣлъ бы. 20) Однако, разъ я уже осмѣлился, да позволено будетъ мнѣ прежде всего указать причину, побуждаемый которою я пришелъ въ это собраніе, — можетъ быть мнѣ будетъ оказано и снисхожденіе за эту смѣлость.

III. 21) Страшной мнѣ представляется неблагодарность, страшной и въ полномъ смыслѣ слова страшной. 22) Ибо, получивши благодѣяніе, даже не попытаться воздать, если невозможно иначе, то по крайней мѣрѣ благодарностью въ словахъ, свойственно или совершенно безразсудному, или нечувствительному къ благодѣяніямъ, или безпамятному. 23) Но у кого съ самаго начала были и чувство и пониманіе прекраснаго, которое онъ испыталъ, такой, если у него не сохраняется на послѣдующее время даже воспоминанія объ этомъ и если онъ не приноситъ никакой благодарности виновнику добраго, такой — негодный, неблагодарный и нечестивый человѣкъ, согрѣшающій непростительнымъ образомъ ни для кого, занимаетъ ли онъ высокое положеніе или низкое. 24) [Въ первомъ случаѣ] если онъ занимаетъ высокое положеніе и [человѣкъ] большого ума, [то грѣхъ его въ томъ], что онъ не носитъ на своихъ устахъ со всею благодарностью и почтеніемъ великихъ благодѣяній, которыя онъ испыталъ; [во второмъ случаѣ] если онъ занимаетъ низкое положеніе и человѣкъ недалекій, [то его грѣхъ въ томъ], что не со всею имѣющеюся у него силою выражаетъ хвалу и благоговѣніе къ тому, кто благодѣтельствуетъ не великимъ только, но и малымъ. 25) Кто занимаетъ болѣе высокое положеніе и превосходитъ душевными силами, тѣ, сообразно съ ихъ бóльшими средствами и великимъ богатствомъ, необходимо должны по своимъ силамъ воздавать своимъ благодѣтелямъ бóльшее и почтительнѣйшее прославленіе. 26) Но и незначительнымъ людямъ и находящимся въ бѣдственномъ положеніи не слѣдуетъ быть ни безучастными, ни безпечными, ни падать духомъ на томъ основаніи, будто они не могутъ сдѣлать ничего ни достойнаго, ни совершеннаго. 27) Но подобно бѣднымъ, однако благодарнымъ, они должны принимать за мѣрку силу не почитаемаго, а свою собственную, и изъ присущей имъ силы оказывать почести, которыя, можетъ быть, будутъ угодны и пріятны почитаемому и не будутъ у него поставлены на второмъ мѣстѣ по сравненію съ великими и многими [выраженіями благодарности], если принесутъ ихъ съ бóльшею готовностью и съ всецѣло преданнымъ настроеніемъ. 28) Такъ, въ священныхъ книгахъ [2] повѣствуется, что нѣкая незначительная и бѣдная женщина одновременно съ богатыми и сильными людьми, которые отъ своего богатства жертвовали большіе и многоцѣнные дары, одна только принесла незначительный и самый ничтожный даръ, который однако составлялъ все, что у нея было, и получила свидѣтельство того, что она дала больше всѣхъ. Ибо, я думаю, священное слово измѣряло цѣнность и превосходство [дара] не количествомъ даваемаго вещества, которое есть нѣчто внѣшнее, но скорѣе настроеніемъ и намѣреніемъ, съ какими онъ былъ принесенъ. 29) Поэтому и мнѣ совершенно не слѣдуетъ отступать изъ боязни, что моя благодарность не будетъ вполнѣ соотвѣтствовать благодѣяніямъ, но совсѣмъ напротивъ [я долженъ] отважиться и попытаться, какъ бы въ воздаяніе, оказать почести, если и не надлежащія, то, по крайней мѣрѣ, посильныя для меня. Если моя рѣчь и не достигнетъ совершеннаго, то по крайней мѣрѣ она отчасти будетъ имѣть своимъ результатомъ то, что избѣжитъ всецѣлаго упрека въ неблагодарности. 30) Ибо поистинѣ было бы неблагороднымъ совершенно молчать подъ благовиднымъ предлогомъ, что не можешь сказать ничего достойнаго; но благоразумно стремленіе всегда воздавать, даже еслибы сила приносящаго благодарность была слабѣе достойной [благодѣтеля]. Такимъ образомъ, если я даже не въ состояніи говорить по достоинству, я не буду молчать; но если исполню все, что будетъ въ моихъ силахъ, то я даже еще похвалюсь этимъ.

31) Итакъ, настоящее мое слово должно быть благодарственнымъ. Я не хотѣлъ бы говорить, что [благодареніе обращено непосредственно] къ Богу, Владыкѣ вселенной. Однако, отъ Него для насъ всѣ начала благъ, отъ Него же и мнѣ должно начать благодаренія, пѣнія и хвалы. 32) Но вѣдь если бы даже я принесъ всего себя, конечно, не такого, каковъ я теперь, — сквернаго и нечистаго, запятнаннаго и смѣшаннаго съ постыднымъ и нечистымъ зломъ, но свободнаго отъ этого — въ состояніи возможно высшей чистоты, свѣтлости и непорочности и безъ всякой примѣси несовершенства, — такъ, говорю, еслибы я даже всего себя, обнаженнаго отъ этого, какъ бы новорожденнаго принесъ и отдалъ, и тогда я съ своей стороны не принесъ бы достойнаго дара въ честь и въ воздаяніе Правителю и Виновнику вселенной. 33) Восхвалить Его по достоинству никогда не могъ бы ни каждый въ отдѣльности, ни даже всѣ вмѣстѣ, даже если бы все чистое сдѣлалось единымъ и тѣмъ же, вышло изъ себя и скорѣе, собранное въ единомъ духѣ и въ единомъ согласномъ порывѣ, обратилось къ Нему. 34) Ибо еслибы кто могъ постигнуть что-нибудь изъ Его дѣлъ наилучшимъ и исчерпывающимъ образомъ и, еслибы это возможно было, могъ сказать ο немъ по достоинству, то ради этой самой способности, которой онъ могъ быть удостоенъ не отъ другого кого-нибудь, но которую получилъ отъ Него же, невозможно, чтобы онъ могъ пріобрѣсти откуда-нибудь что либо иное бóльшее и принести Ему въ благодарность.

IV. 35) Но я обращу свои хвалы и пѣсни къ Царю и Хранителю вселенной, къ неисчерпаемому источнику всяческихъ благъ, Который также и въ этомъ уврачуетъ мою немощь и одинъ только можетъ восполнить недостающее, Предстателю душъ нашихъ и Спасителю, перворожденному Его Слову, Создателю и Управителю вселенной. 36) Онъ одинъ только можетъ возсылать постоянныя и непрерывныя благодаренія Отцу какъ за Себя самого, такъ и за всѣхъ, и именно за каждаго въ отдѣльности и за всѣхъ вмѣстѣ. Поелику Онъ есть истина и мудрость и сила самого Отца всего, къ тому же еще Онъ въ Немъ есть и съ Нимъ соединенъ совершенно, то невозможно, чтобы Онъ или по забывчивости, или по недостатку мудрости, или по какой-либо немощи, подобно тому, кто отчужденъ отъ Него, или не достигъ [необходимой] силы, чтобы восхвалить Его, или и достигъ, но добровольно, — чего не слѣдуетъ говорить, — оставилъ Своего Отца безъ восхваленія. 37) Онъ одинъ можетъ совершеннѣшимъ образомъ исполнить всю надлежащую мѣру приличествующей Ему хвалы. Тотъ, Кого Самъ Отецъ всего содѣлалъ единымъ съ Собою, когда чрезъ Него едва не превзошелъ Самого Себя [3], долженъ въ совершенно равной степени нѣкоторымъ образомъ почитать Его, какъ и Самъ почтенъ отъ Него. Это именно, первый и единственнный изъ всего сущаго, получилъ въ удѣлъ Его Единородный, сущій въ Немъ Богъ Слово; 38) тогда какъ всѣ прочіе только такимъ образомъ можемъ быть благодарными и благоговѣйными, если на Него одного перенесемъ и возложимъ всю силу достойнаго благодаренія за всѣ [дарованныя] намъ отъ Отца благодѣянія, исповѣдуя, что это единственный путь богопочтенія — чрезъ Него во всемъ памятовать ο Виновникѣ вселенной. 39) Поэтому именно должно исповѣдать, что для благодаренія и хвалы постоянному промышленію обо всемъ, которое печется ο насъ какъ въ величайшемъ, такъ и въ самомъ незначительномъ, и которое привело насъ сюда, вполнѣ достойно и достаточно [только] то слово, которое есть совершеннѣйшее и живое и духовно оживляющее Слово перваго Ума.

40) Мое же настоящее слово да будетъ благодареніемъ изъ всѣхъ людей преимущественно сему мужу. Но если бы я захотѣлъ [съ моею благодарностью] взойти нѣсколько выше, то между тѣми, которые невидимы, стоятъ ближе къ божественному и пекутся ο людяхъ, [она должна быть обращена къ] тому, кто, по нѣкоему великому опредѣленію, получилъ въ удѣлъ съ дѣтства руководить мною, воспитывать и опекать меня, 41) святый ангелъ Божій, пасущій меня отъ юности моей, какъ говоритъ тотъ боголюбезный мужъ [4], имѣя въ виду, очевидно, своего ангела. 42) Однако онъ, будучи великимъ, соотвѣтственно съ этимъ получилъ величайшаго [ангела], или кого иного, кто бы онъ ни былъ, или, можетъ быть, даже самого великаго совѣта Ангела [5], общаго Спасителя всѣхъ, чтобы, ради его совершенства, Онъ былъ исключительнымъ его хранителемъ, — я этого точно не знаю: во всякомъ случаѣ онъ въ своемъ ангелѣ, кто бы онъ ни былъ, и позналъ и прославлялъ нѣчто великое. 43) Я же [познаю и прославляю] кромѣ общаго Правителя всѣхъ людей также и этого [моего], который является руководителемъ собственно меня неразумнаго. 44) Онъ, будучи для меня во всѣхъ отношеніяхъ добрымъ воспитателемъ и попечителемъ, — не такъ, какъ мнѣ или кому-либо изъ дорогихъ мнѣ родственниковъ кажется полезнымъ, ибо мы слѣпы и не видимъ ничего изъ того, что предъ нами, такъ что не можемъ и судить ο томъ, что намъ нужно, но какъ представляется полезнымъ ему, такъ какъ онъ провидитъ все, что относится къ пользѣ нашей души, — издавна, а также и теперь еще воспитываетъ, наставляетъ и руководитъ, 45) и, кромѣ всего прочаго, онъ устроилъ такъ, что я пришелъ въ соприкосновеніе съ этимъ мужемъ, — это безспорно самое важное, — который ни по происхожденію и по человѣческой крови не состоитъ въ родствѣ со мною, ни иначе не былъ въ близкихъ ко мнѣ отношеніяхъ, не жилъ и въ сосѣдствѣ со мною, ни даже вообще не былъ единоплеменнымъ, — это именно то, что для многихъ людей бываетъ поводомъ дружбы и знанія [другъ друга], — 46) но, кратко сказать, онъ съ истинно божественною и мудрою предусмотрительностью привелъ въ одно мѣсто насъ незнакомыхъ, различныхъ по происхожденію, взаимно чуждыхъ, совершенно далеко стоящихъ другъ отъ друга, насколько находящіяся между нами народы, горы и рѣки раздѣляютъ насъ, и устроилъ эту спасительную для меня встрѣчу; и это, я думаю, онъ предусмотрѣлъ, по данному свыше указанію, отъ самаго моего рожденія и дѣтства. 47) Α какимъ образомъ, слишкомъ долго было бы повѣствовать, не только, если бы я стремился быть точнымъ и ничего не пропустить, но даже если бы я, опустивши многое, захотѣлъ сжато упомянуть только ο немногомъ изъ самаго главнаго.

V. 48) Первоначальное мое воспитаніе отъ самаго рожденія проходило подъ наблюденіемъ родителей, а нравы въ отеческомъ домѣ уклонялись отъ пути истины. Что я освобожусь отъ нихъ, этого, я думаю, и никто другой не ожидалъ, и не было никакой надежды у меня самого, такъ какъ я былъ еще дитятей и неразумнымъ и находился подъ властью отца, преданнаго идолопоклонству. 49) Потомъ — потеря отца и сиротство, которое, можетъ быть, было для меня началомъ истиннаго познанія. 50) Ибо тогда въ первый разъ я обратился къ спасительному и истинному слову, не знаю какъ [это произошло], болѣе ли по принужденію или добровольно. Ибо какая способность сужденія могла быть у меня въ четырнадцатилѣтнемъ возрастѣ? Между тѣмъ съ того времени это священное слово тотчасъ начало, такъ сказать, посѣщать меня, потому что въ немъ именно достигъ полнаго выраженія всеобщій разумъ человѣчества; однако, тогда оно посѣтило меня въ первый разъ. 51) Я считаю, — если и не издавна, то, по крайней мѣрѣ, когда размышляю объ этомъ теперь, — немаловажнымъ признакомъ священнаго и дивнаго промышленія обо мнѣ именно это стеченіе обстоятельствъ, которое можетъ быть такъ расчислено по годамъ, чтобы, съ одной стороны, все, что предшествовало этому возрасту, насколько оно состояло изъ дѣлъ заблужденія, могло быть отнесено на счетъ моей незрѣлости и неразумія, и чтобы священное слово напрасно не было ввѣрено душѣ, еще не владѣющей разумомъ, 53) но, съ другой стороны, чтобы, когда она сдѣлается уже способною къ разумной дѣятельности, она не была лишена, если даже и не божественнаго и чистаго разума, то, по крайней мѣрѣ, страха, сообразнаго съ этимъ разумомъ, и чтобы человѣческій и божественный разумъ одновременно достигли господства во мнѣ, одинъ — помогая мнѣ неизъяснимою для меня, но ему свойственною силою, а другой — воспринимая эту помощь [6]. 54) Размышленіе объ этомъ исполняетъ меня одновременно и радостью и страхомъ, когда, съ одной стороны, это водительство возвеличиваетъ меня, но, съ другой стороны, я боюсь, что, даже удостоенный столь великаго, я тѣмъ не менѣе не достигну цѣли. 55) Однако, не знаю какимъ образомъ, моя рѣчь слишкомъ задержалась на этой части [моего повѣствованія]; съ одной стороны, я хотѣлъ бы подробно изложить дивное направленіе меня къ этому мужу, однако, съ другой стороны, съ самаго начала поспѣшаю и доселѣ говорю кратко, чтобы перейти къ слѣдующему по порядку, не потому, что будто я воздалъ должную хвалу или благодареніе и почтеніе тому, кто такъ управилъ меня, — да не буду высокомѣрнымъ, употребляя такія выраженія и въ то же время не говоря ничего достойнаго, — но потому, что я просто предлагаю повѣствованіе или открытое исповѣданіе или какъ иначе приличнымъ образомъ можно назвать это.

56) Моей матери, которая одна изъ родителей осталась, чтобы заботиться обо мнѣ, угодно было, воспитывая меня во всемъ прочемъ, какъ мальчиковъ не неблагороднаго, разумѣется, происхожденія и воспитанія, послать меня въ школу къ ритору, такъ какъ я долженъ былъ сдѣлаться риторомъ. И дѣйствительно, я посѣщалъ эту школу, и тогдашніе свѣдущіе люди увѣряли, что въ непродолжительномъ времени я буду риторомъ; съ своей стороны я и не могъ и не хотѣлъ бы утвержать этого. 57) He было даже никакого основанія для этого, но не было также еще и никакихъ предположеній для причинъ, которыя могли привести меня на настоящій путь; но вѣдь у меня былъ неусыпный божественный воспитатель и истинный попечитель: онъ, когда ни домашніе не помышляли, ни самъ я не обнаруживалъ желанія, 58) внушилъ мысль одному изъ моихъ учителей, которому поручено было только наставить меня въ латинскомъ языкѣ, — не для того, чтобы я достигъ въ немъ совершенства, а чтобы я и въ этомъ языкѣ не былъ совершенно несвѣдущимъ; но случайно онъ имѣлъ нѣкоторыя познанія и въ законахъ. 59) Внушивши ему эту мысль, онъ чрезъ него склонилъ меня изучать римскіе законы. И мужъ тотъ дѣлалъ это съ большою настойчивостью. Я позволилъ убѣдить себя, но больше изъ желанія доставить удовольствіе мужу, чѣмъ изъ любви къ тому знанію. 60) Онъ, взявши меня въ качествѣ ученика, началъ учить съ большимъ усердіемъ. При этомъ онъ высказалъ нѣчто, что сбылось на мнѣ самымъ истиннымъ образомъ, именно, что изученіе законовъ будетъ для меня самымъ важнымъ запасомъ на [жизненный] путь, — ибо этимъ именемъ [ἐϕόδιον] онъ назвалъ это, — захочу ли я быть риторомъ изъ тѣхъ, которые выступаютъ въ судахъ, или какимъ либо инымъ. 61) Онъ выразилси такъ, имѣя въ виду въ своей рѣчи человѣческія отношенія; а мнѣ прямо кажется, что онъ предсказывалъ истину, объятый нѣкоторымъ вдохновеніемъ, которое было скорѣе божественнымъ, чѣмъ проистекало изъ его собственныхъ мыслей. 62) Ибо когда я волей-неволей началъ изучать названные законы, то на меня уже нѣкоторымъ образомъ наложены были оковы, и городъ Беритъ долженъ былъ послужить и причиною и поводомъ моего пути сюда. Этотъ городъ находился недалеко отъ тогдашняго моего мѣстопребыванія, имѣлъ, такъ сказать, болѣе римскій отпечатокъ и считался разсадникомъ названнаго законовѣдѣнія. 63) Α этого священнаго мужа другія дѣла какъ бы навстрѣчу мнѣ влекли и привели въ эту страну изъ Египта, изъ города Александріи, гдѣ онъ жилъ прежде. Я, конечно, и не умѣю опредѣлить побудительныхъ причинъ къ этому [съ его стороны], и охотно пройду мимо нихъ. 64) Α между тѣмъ для того, чтобы я прибылъ сюда и вошелъ въ общеніе съ этимъ мужемъ, не было никакой необходимости, насколько это зависѣло отъ изученія мною законовъ, такъ какъ возможно было переселиться и въ городъ Римлянъ. 65) Какъ же и это осуществилось? Тогдашній правитель Палестины неожиданно взялъ къ себѣ моего зятя, мужа моей сестры, и противъ его желанія одного только, раздѣливши съ супругою, перемѣстилъ его сюда, чтобы онъ помогалъ ему и раздѣлялъ съ нимъ труды по управленію народомъ, — ибо онъ былъ нѣсколько свѣдущъ въ законахъ и, безъ сомнѣнія, еще и теперь. 66) Зять, отправившись вмѣстѣ съ нимъ, намѣренъ былъ въ непродолжительномъ времени послать за женою и взять ее къ себѣ, такъ какъ разлука съ нею была для него тягостна и непріятна; но вмѣстѣ съ нею онъ хотѣлъ увлечь и меня. 67) Такимъ образомъ, когда я замышлялъ отправиться въ путешествіе, не знаю куда, но во всякомъ случаѣ скорѣе въ другое какое либо мѣсто, чѣмъ сюда, неожиданно явился предо мною воинъ, которому поручено было сопровождать и охранять мою сестру, направляющуюся къ мужу, а вмѣстѣ съ нею, въ качествѣ спутника, привести и меня. 68) Этимъ я долженъ былъ доставить удовольствіе и зятю, и въ особенности сестрѣ, чтобы она не натолкнулась на что-либо не благопристойное, или чтобы не боялась путешествія, точно также и самимъ домашнимъ и родственникамъ, которые высоко цѣнили меня, и кромѣ того могли и въ чемъ нибудь иномъ оказать мнѣ не малую пользу, если бы я отправился въ Беритъ, усердно занявшись тамъ изученіемъ законовъ. 69) Итакъ, все побуждало меня [къ этому путешествію] — убѣдительныя основанія, которыя приводили мнѣ по отношенію къ сестрѣ, моя собственная наука, къ тому же еще и воинъ, — ибо и ο немъ должно упомянуть, — который принесъ съ собою разрѣшеніе на большее количество, чѣмъ нужно было, государственныхъ колесницъ и подорожныя въ большемъ числѣ, именно скорѣе для меня, чѣмъ для одной только сестры. 70) Такова была видимая сторона дѣла; но были причины, которыя хотя и не были явны, тѣмъ не менѣе были самыми истинными: общеніе съ этимъ мужемъ, истинное наученіе чрезъ него ο Словѣ, польза, которую я долженъ былъ получить отъ этого для спасенія моей души, — [все это] вело меня сюда, — хотя я былъ слѣпъ и не сознавалъ этого, но это служило къ моему спасенію. 71) Итакъ, не воинъ, но нѣкій божественный спутникъ и добрый провожатый и стражъ, сохраняющій меня на протяженіи всей этой жизни какъ бы на далекомъ пути, миновавши другія мѣста и самый Беритъ, ради котораго больше всего я думалъ устремиться сюда, привелъ меня въ это мѣсто и здѣсь остановилъ; онъ все дѣлалъ и приводилъ въ движеніе, пока со всѣмъ искусствомъ не связалъ меня съ этимъ виновникомъ для меня многихъ благъ. 72) И божественный ангелъ, послѣ того какъ прошелъ со мною такъ далеко и передалъ руководство мною этому мужу, здѣсь, вѣроятно, успокоился, не отъ усталости или изнуренія, — ибо родъ божественныхъ слугъ не знаетъ усталости, — но потому что онъ передалъ меня мужу, который долженъ исполнить все, насколько возможно, промышленіе и попеченіе обо мнѣ.

VI. 73) Онъ же, принявши меня къ себѣ, съ перваго дня, который былъ для меня поистинѣ первымъ, если можно сказать, драгоцѣннѣйшимъ изъ всѣхъ дней, когда для меня впервые начало восходить истинное солнце, прежде всего приложилъ всякое стараніе къ тому, чтобы привязать меня къ себѣ, въ то время какъ я, подобно звѣрямъ, рыбамъ или птицамъ, попавшимъ въ силки или въ сѣти, но старающимся ускользнуть и убѣжать, хотѣлъ удалиться отъ него въ Беритъ или въ отечество. 74) Онъ употреблялъ всевозможные доводы, трогалъ, какъ говоритъ пословица, за всякую веревку, прилагалъ всѣ свои силы. 75) Онъ восхвалялъ философію и любителей философіи обширными, многочисленными и приличествующими похвалами, говоря, что они одни живутъ жизнью, поистинѣ приличною разумнымъ существамъ, такъ какъ они стремятся жить правильно, и [прежде всего] достигаютъ знанія ο самихъ себѣ, каковы они, а затѣмъ объ истинно благомъ, къ чему человѣкъ долженъ стремиться, и объ истинно зломъ, чего должно избѣгать. 76) Съ другой стороны, онъ порицалъ невѣжество и всѣхъ невѣжественныхъ; а такихъ много, которые, наподобіе скота, слѣпотствуютъ умомъ, не знаютъ даже того, что они, блуждаютъ, какъ будто не имѣютъ разума, и вообще не знаютъ и не хотятъ узнавать, въ чемъ дѣйствительная сущность добра и зла, какъ на благо устремляются и жаждутъ денегъ и славы и почета со стороны толпы и благосостоянія тѣла, 77) цѣнятъ это выше многаго и даже всего, изъ искусствъ тѣ, которыя могутъ доставить эти блага, а изъ родовъ жизни тѣ, которые подаютъ надежду на нихъ — военную службу, судебную и изученіе законовъ. Это, — такъ говорилъ онъ съ особенною настойчивостью и большимъ искусствомъ, — то, что возбуждаетъ насъ, если мы оставляемъ въ пренебреженіи нашъ разумъ, который однако, какъ онъ говоритъ, больше всего въ насъ призванъ къ господству. 78) Я теперь не могу сказать, сколько такого рода изреченій онъ произнесъ, убѣждая меня къ изученію философіи, не одинъ только день, но и много дней въ началѣ, когда я приходилъ къ нему. Я пораженъ былъ его рѣчью, какъ стрѣлою, и именно съ перваго дня, — ибо рѣчь его представляла въ нѣкоторомъ родѣ смѣшеніе пріятной привлекательности, убѣдительности и какой-то принудительной силы, — но я все еще колебался и обдумывалъ, и я рѣшился заняться философіей, еще не будучи совершенно убѣжденъ, но, съ другой стороны, я не могъ, не знаю почему, и удалиться отъ него, а все болѣе и болѣе привлекался къ нему его рѣчами, какъ бы силою какого то высшаго принужденія. 79) Онъ утверждалъ именно, что совершенно невозможно даже почитать Владыку всего, — это преимущество, обладать которымъ между всѣми живыми существами на землѣ почтенъ и удостоенъ одинъ только человѣкъ, и имъ естественно владѣетъ всякій, кто бы онъ ни былъ, мудрый или невѣжественный, лишь бы только онъ совершенно не потерялъ, вслѣдствіе какого-либо умопомѣшательства, способности мышленія, — такимъ образомъ, даже богопочтеніе онъ, говоря правильно, объявлялъ совершенно невозможнымъ для того, кто не занимается философіей. 80) Онъ внушалъ мнѣ множество такого рода основаній одни за другими до тѣхъ поръ, пока, какъ бы зачарованнаго его искусствомъ, не привелъ къ цѣли, безъ малѣйшаго движенія [противодѣйствія съ моей стороны] и не знаю, какимъ образомъ, своими рѣчами, какъ бы съ помощью нѣкоторой божественной силы, прочно посадилъ меня подлѣ себя. 81) Ибо онъ поразилъ меня и жаломъ дружбы, съ которымъ не легко бороться, острымъ и сильно дѣйствующимъ, жаломъ умѣлаго обращенія и добраго расположенія, которое, какъ благожелательное ко мнѣ, обнаруживалось въ самомъ тонѣ его голоса, когда онъ обращался ко мнѣ и бесѣдовалъ со мною. Онъ стремился не просто одолѣть меня своими доводами, но благопріятнымъ, человѣколюбивымъ и благороднымъ расположеніемъ спасти и сдѣлать причастникомъ какъ тѣхъ благъ, которыя проистекаютъ изъ философіи, 82) такъ и другихъ, особенно тѣхъ, которыя Божество даровало ему одному превыше многихъ, или, можетъ быть, превыше и всѣхъ нынѣшнихъ людей, — [я разумѣю] учителя благочестія, спасительное Слово, которое ко многимъ приходитъ и всѣхъ, съ кѣмъ только встрѣчается, покоряетъ, — ибо нѣтъ ничего, что могло бы противостоять Ему, такъ какъ Оно есть и будетъ царемъ всего, — но Оно сокровенно и многими не только съ легкостью, но и съ трудомъ не познается въ такой степени, чтобы, если ихъ спросятъ ο Немъ, могли дать ясный отвѣтъ. 83) Подобно искрѣ, попавшей въ самую душу мою, возгорѣлась и воспламенилась моя любовь какъ къ священному, достойнѣйшему любви самому Слову. Которое, въ силу своей неизреченной красоты, привлекательнѣе всего, такъ и къ сему мужу, Его другу, и глашатаю. 84) Въ высшей степепи пораженный ею, я былъ убѣжденъ пренебречь всѣми дѣлами или науками, которыя, какъ казалось, были приличны мнѣ, какъ другими, такъ даже самыми моими прекрасными законами, [далѣе] моимъ отечествомъ и моими родственниками какъ тѣми, которые были здѣсь, такъ и тою [т. е. матерью], отъ которой я уѣхалъ; одно было для меня дорого и любезно — философія и руководитель въ ней, этотъ божественный человѣкъ. 85)  И   с о е д и н и л а с ь   д у ш а   І о н а ѳ а н а   с ъ   Д а в и д о м ъ  [7]. Это позднѣе прочиталъ я въ Священномъ Писаніи, но и прежде я чувствовалъ это не менѣе ясно, чѣмъ сказано [въ этомъ изреченіи], однако [здѣсь] это предсказано очень ясно. 86) Ибо не просто соединенъ былъ Іонаѳанъ съ Давидомъ, но именно самое главное, душа, т. е. то, что никакими средствами не можетъ быть принуждено отдѣлиться даже тогда, когда раздѣляется явное и видимое въ человѣкѣ, по крайней мѣрѣ, ни въ какомъ случаѣ безъ его согласія. 87) Ибо душа нѣчто свободное и никакимъ образомъ не можетъ быть заключена, — даже заперши въ клѣткѣ, ты не можешь удержать ея. Ибо ей отъ природы свойственно прежде всего быть тамъ, гдѣ находится умъ. Но если даже и кажется тебѣ, что она въ клѣткѣ, то она только потомъ помѣшается туда твоимъ воображеніемъ; поэтому никакимъ образомъ нельзя воспрепятствовать ей быть тамъ, гдѣ бы она ни пожелала быть, тѣмъ болѣе она совершенно и во всѣхъ отношеніяхъ можетъ быть только тамъ и естественно должна считаться пребывающею тамъ, гдѣ находится мѣсто и цѣль ей одной свойственной и съ нею сообразной дѣятельности. 88) Такимъ образомъ, развѣ [священный писатель] не показалъ совершенно ясно того, чтó я испыталъ, самымъ краткимъ изреченіемъ, что душа Іонаѳана была соединена съ душою Давида? Это такая связь, которой противъ воли никакимъ образомъ, какъ я сказалъ, не удастся разорвать, а добровольно не легко явится желаніе. 89) Ибо возможность разрѣшить эти священныя и любезнѣйшія узы, какъ я думаю, зависитъ не отъ низшей части, многообразной и очень склонной перемѣнять свои рѣшенія, такъ какъ не отъ нея одной зависѣло и въ началѣ установить этотъ союзъ, но отъ лучшей, твердой и неудобопреклонной, отъ которой болѣе зависѣло и установить эти узы и эту священную связь. И по божественному слову не душа Давида была соединена съ душою Іонаѳана, 90) а наоборотъ, душа болѣе слабаго, испытавшая это, называется связанною съ душою Давида. Ибо не болѣе сильное, само въ себѣ имѣющее достаточно силъ, по собственному побужденію хотѣло бы быть связаннымъ съ слабѣйшимъ, но слабѣйшее, нуждающееся въ поддержкѣ сильнѣйшаго, должно быть соединено съ сильнѣйшимъ и быть въ зависимости отъ него, чтобы одно, пребывая въ себѣ самомъ, не потерпѣло никакого вреда отъ своего общенія съ слабѣйшимъ, a [другое] неупорядоченное въ себѣ, будучи связано и соединено съ сильнѣйшимъ, не причиняя никакого вреда [первому], силою узъ было бы подчинено лучшему. 91) Поэтому установить узы было дѣломъ [духовно] превосходящаго, а не слабѣйшаго, а быть связаннымъ — дѣло худшаго, такъ что оно не имѣетъ возможности избавиться отъ узъ. 92) Таковыми узами, такъ сказать, крѣпко связавши, этотъ Давидъ держитъ меня не только теперь, но уже съ того времени, и если бы я даже захотѣлъ, то я не могъ бы освободиться отъ его узъ. Если бы я даже и ушелъ отсюда, то и тогда онъ не освободитъ моей души, которую онъ, согласно божественному Писанію, держитъ столь крѣпко связанною.

VII. 93) Впрочемъ, послѣ того какъ онъ съ самаго начала такимъ образомъ захватилъ меня и всѣми возможными способами преодолѣлъ, и послѣ того, какъ имъ было достигнуто главное, и я рѣшилъ остаться, съ того времени онъ [началъ поступать со мною] подобно тому, какъ поступаетъ хорошій земледѣлецъ съ землей, которая невоздѣлана и дѣйствительно никакимъ образомъ не плодородна, но соленая и сожженная, каменистая и песчаная, или даже съ такою, которая и не совсѣмъ безплодна и по крайней мѣрѣ не лишена растительности, но [напротивъ] даже тучная, и однако невоздѣлана и оставлена въ пренебреженіи, поросла терніемъ и дикимъ кустарникомъ и съ трудомъ поддается обработкѣ; 94) или какъ садовникъ съ деревомъ, которое, правда, дико и не приноситъ благородныхъ плодовъ, однако не совсѣмъ негодно, если кто съ искусствомъ садовника возьметъ благородной ростокъ и привьетъ ему, [сначала] сдѣлавши расщелину посрединѣ, потомъ опять соединивши и связавши, пока оба не срастутся въ одно, какъ два слившіеся источника, — ибо можно видѣть въ нѣкоторомъ родѣ такъ смѣшанное дерево, правда, не настоящей породы, но изъ безплоднаго сдѣлавшееся плодовитымъ, на дикихъ корняхъ приносящее плоды прекрасной маслины. Или съ деревомъ, которое хотя и дико, но не смотря на это не безполезно для искуснаго садовника, или и съ благороднымъ деревомъ, которое приноситъ добрые плоды, по иначе чѣмъ слѣдуетъ, или съ деревомъ, которое по недостатку искусства не обрѣзано, не полито и запущено и задушено многими лишними ростками, которые на немъ безцѣльно выростаютъ и взаимно мѣшаютъ достигать совершенства въ ростѣ и приносять плоды. 95) Такъ онъ овладѣлъ мною и со свойственнымъ ему искусствомъ какъ бы земледѣльца осмотрѣлъ и проникъ не только въ то, что видимо всѣмъ и усматривается на поверхности, но глубоко вскопалъ и изслѣдовалъ самыя внутреннія основанія, ставя вопросы, предлагая [на обсужденіе] и выслушивая мои отвѣты; когда онъ усматривалъ во мнѣ что-либо не непригодное, не безполезное и не исключающее надежды на успѣхъ, 96) онъ начиналъ вскапывать, перепахивать, поливать, все приводилъ въ движеніе, прилагалъ все свое искусство и заботливость и тщательно воздѣлывалъ меня.   Т е р н і я   и   в о л ч ц ы   и всякій родъ дикихъ травъ и растеній, сколько ихъ въ своемъ изобиліи произрастила и произвела моя безпокойная душа, такъ какъ она была неупорядочена и неразсудительна, — все это онъ обрѣзывалъ и удалялъ своими изобличеніями и запрещеніями. 97) Онъ нападалъ на меня и, особенно своимъ способомъ доказательства по методу Сократа, иногда повергалъ меня на землю, если видѣлъ, что я, какъ дикая лошадь, совершенно сбрасывалъ узду, выскакивалъ за дорогу и часто безцѣльно бѣгалъ кругомъ, пока убѣжденіемъ и какъ бы принудительною силою — доказательствомъ изъ моихъ собственныхъ устъ, какъ уздою снова дѣлалъ меня спокойнымъ. 98). Сначала мнѣ было тягостно и не безболѣзненно, когда онъ приводилъ свои доказательства, такъ какъ я не привыкъ еще къ этому и не упражнялся въ томъ, чтобы подчиняться доводамъ разума; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ и очищалъ меня.

Но какъ только онъ сдѣлалъ меня способнымъ и хорошо приготовилъ къ принятію доказательствъ истины, 99) тогда то, какъ обработанную и мягкую землю, готовую возрастить брошенныя въ нее сѣмена, онъ обильно засѣялъ; благовременно онъ и посѣвъ произвелъ, благовременно и весь остальной уходъ совершалъ, все надлежащимъ образомъ и соотвѣтственными средствами слова. 100) Все, что было въ моей душѣ притуплено и извращено, потому ли, что отъ природы она была такова, или потому, что вслѣдствіе чрезмѣрнаго питанія тѣла она огрубѣла, онъ возбуждалъ и ослаблялъ своими утонченными доводами и пріемами логическихъ построеніи, 101) которые, послѣдовательно развертываясь изъ самыхъ простѣйшихъ предположеній и разнообразно переплетаясь другъ съ другомъ, развиваются въ какую-то необыкновенную и трудно разрываемую ткань; они пробуждаютъ меня какъ бы отъ сна и научаютъ всегда держаться поставленной предъ собою цѣли, ни въ какомъ случаѣ не уклоняясь съ прямого пути ни вслѣдствіе отдаленности ея, ни вслѣдствіе того, что она представляется незначительною. 102) Α что было во мнѣ необдуманно и опрометчиво, потому ли, что я соглашался съ тѣмъ, что первое попадалось, каково бы оно ни было, даже если оно было ложнымъ, или потому, что я часто противорѣчилъ, даже еслибы высказано было что-либо истинное, — и это онъ исправлялъ какъ прежде названными, такъ и другими разнообразными доводами. Ибо многообразна эта часть философіи [т. е. діалектика], пріучающая не безразсудно и не какъ случится соглашаться на доказательства и снова отклонять ихъ, но точно изслѣдовать не только то, что бросается въ глаза, — 103) ибо много замѣчательнаго самого по себѣ и блестящаго подъ покровомъ благородныхъ рѣчей, проникло въ мои уши, какъ еслибы оно было истиннымъ, тогда какъ на самомъ дѣлѣ оно было внутри испорчено и лживо, но вырывало у меня и получало признаніе своей истинности, а спустя немного изобличалось какъ дурное и недостойное довѣрія, напрасно притворявшееся истиной, — и онъ легко показывалъ мнѣ, что я смѣшнымъ образомъ былъ обманутъ и необдуманно свидѣтельствовалъ ο томъ, ο чемъ менѣе всего должно было свидѣтельствовать. 104) Наоборотъ, опять другое превосходное, но не выступающее напыщенно или не облеченное въ вызывающія довѣріе выраженія, мнѣ казалось противнымъ здравому смыслу и въ высшей степени недостовѣрнымъ, и просто отвергалось, какъ ложное, и недостойнымъ образомъ подвергалось поруганію, но позднѣе, когда я основательно изслѣдовалъ и обдумывалъ, я узнавалъ, что то, что я дотолѣ считалъ заслуживающимъ быть отвергнутымъ и негоднымъ, въ высшей степени истинно и совершенно непреодолимо, — 105) [такъ вотъ говорю], онъ училъ, что должно основательно изслѣдовать и испытывать не только внѣшнюю сторону и то, что замѣтно выдѣляется, — оно бываетъ иногда обманчиво и коварно разсчитано, — но внутреннюю сущность каждой отдѣльной вещи, не обнаружится ли гдѣ-либо фальшиваго звука, и прежде всего самому убѣдиться въ этомъ и только тогда соглашаться съ внѣшнимъ впечатлѣніемъ и высказывать сужденіе относительно каждаго отдѣльнаго явленія. 106) Такъ развивалъ онъ по законамъ логики способность моей души критически судить относительно отдѣлъныхъ выраженій и оборотовъ рѣчи, 107) а не такъ, какъ блестящіе риторы, которые судятъ по тому, есть ли въ выраженіи что-либо эллинское или варварское, — это знаніе имѣетъ мало значенія и не необходимо. 108) Но то знаніе въ высшей степени необходимо для эллиновъ и для варваровъ, для мудрыхъ и невѣжественныхъ и вообще, — чтобы рѣчь моя не была длинною отъ подробнаго перечисленія всѣхъ въ частности наукъ и занятій, — для всѣхъ людей, какой бы родъ жизни они ни избрали, поскольку по крайней мѣрѣ у всѣхъ, кто ведетъ съ другими рѣчь ο какомъ бы то ни было предметѣ, есть забота и стараніе не быть обманутыми.

VIII. 109) Но онъ стремился возбудить и развить не только эту сторону моей души, правильная постановка которой принадлежитъ одной только діалектикѣ, но также и низшую часть моей души: я былъ изумленъ величіемъ и чудесами, а также разнообразнымъ и премудрымъ устройствомъ міра, и я дивился, хотя и безъ разумѣнія, и совершенно пораженъ былъ глубокимъ благоговѣніемъ, но подобно неразумнымъ животнымъ, не умѣлъ ничего объяснить. — 110) [такъ онъ возбуждалъ и развивалъ во мнѣ и эту способность] другими отраслями знаній, именно посредствомъ естественныхъ наукъ онъ объяснялъ и изслѣдовалъ каждый предметъ въ отдѣльности и притомъ весьма точно до самыхъ первоначальныхъ элементовъ, потомъ связывалъ это своею мыслью и проникалъ въ природу какъ всего въ совокупности, такъ и каждаго предмета въ отдѣльности, и слѣдилъ за многообразнымъ измѣненіемъ и превращеніемъ [всего] сущаго въ мірѣ, 111) до тѣхъ поръ, пока своимъ яснымъ наученіемъ и доводами, которые онъ частію усвоилъ отъ другихъ, частію самъ придумалъ, не принесъ и не вложилъ въ мою душу, вмѣсто неразумнаго, разумнаго удивленія относительно священнаго управленія вселенной и совершеннѣйшимъ образомъ устроенной природы. 112) Этому возвышенному и божественному знанію научаетъ для всѣхъ возлюбленнѣйшая физіологія. 111) Что же я долженъ сказать ο священныхъ наукахъ — всѣмъ любезной и безспорной геометріи и парящей въ высотахъ астрономіи? И все это онъ напечатлѣвалъ въ моей душѣ, научая или вызывая въ памяти, или не знаю, какъ нужно сказать. 114) Первую, именно геометрію, такъ какъ она непоколебима, онъ просто дѣлалъ какъ бы опорой всего и, такъ сказать, крѣпкимъ основаніемъ; a возводя до высочайшихъ областей посредствомъ астрономіи, онъ чрезъ обѣ названныя науки, какъ бы посредствомъ лѣстницы, возвышающейся до небесъ, дѣлалъ для меня доступнымъ небо.

IX. 115). Но, что важнѣе всего и ради чего больше всего трудятся всѣ философы, собирая какъ бы изъ разнороднаго насажденія всѣхъ прочихъ наукъ и продолжительнаго занятія философіей добрые плоды, именно божественныя добродѣтели нравственнаго характера, посредствомъ которыхъ душевныя силы достигаютъ невозмутимаго и уравновѣшеннаго состоянія, — 116) [къ этому стремился] и онъ [когда] намѣревался сдѣлать меня невоспріимчивымъ къ скорбямъ и нечувствительнымъ ко всякаго рода бѣдствіямъ, напротивъ, внутренно упорядоченнымъ, уравновѣшеннымъ и поистинѣ богоподобнымъ и блаженнымъ. 117) И этого онъ старался достигнуть свойственными ему мягкими и мудрыми, но вмѣстѣ съ тѣмъ и особенно настойчивыми рѣчами относительно моего характера и образа жизни. 118) И онъ управлялъ моими внутренними движеніями не только своими рѣчами, но въ извѣстномъ смыслѣ также и своими дѣлами, именно посредствомъ изслѣдованія и наблюденія душевныхъ движеній и чувствъ, — такъ какъ наша душа обыкновенно скорѣе всего тогда и приводится въ порядокъ изъ разстройства, когда послѣднее познается, и изъ состоянія смятенія она переходитъ въ опредѣленное и хорошо упорядоченное, — 119) чтобы она какъ въ зеркалѣ созерцала самое себя, именно самыя начала и корни зла, всю свою неразумную сущность, изъ которой проистекаютъ наши непристойныя страсти, а съ другой стороны все, что составляетъ наилучшую часть ея — разумъ, подъ господствомъ котораго она пребываетъ сама по себѣ невредимою и безстрастною. 120) Потомъ, точно взвѣсивши это въ себѣ самой, она все то, что происходитъ изъ низшей природы, ослабляетъ насъ распущенностью или подавляетъ и угнетаетъ насъ уныніемъ, какъ, напримѣръ, чувственныя удовольствія и похоти или печаль и страхъ и весь рядъ бѣдствій, которыя слѣдуютъ за этого рода состояніями, — все это она должна вытѣснить и устранить, возставая противъ нихъ при самомъ возникновеніи и первомъ возрастаніи ихъ, и не допускать даже малѣйшаго увеличенія ихъ, но уничтожать и заставлять безслѣдно исчезать. 121) Α что, напротивъ, проистекаетъ изъ лучшей части и благо для насъ, то она должна воспитывать и поддерживать, заботливо ухаживая за нимъ въ самомъ началѣ и охраняя, пока оно достигнетъ совершеннаго развитія. 122) Ибо такимъ способомъ [по его мнѣнію] душа могла бы со временемъ усвоить божественныя добродѣтели, именно благоразуміе, которое прежде всего въ состояніи опредѣлить эти самыя движенія души, такъ какъ на основѣ ихъ происходитъ познаніе и относительно того, что внѣ насъ, каково бы оно ни было, добраго и злого, и умѣренность, эту способность, которая въ самомъ началѣ можетъ сдѣлать въ этомъ правильный выборъ, и справедливость, которая каждому воздаетъ должное, и спасеніе всѣхъ этихъ [добродѣтелей] — мужество.

123) Впрочемъ, не рѣчами, которыя онъ произносилъ, онъ пріучалъ меня къ тому, что благоразуміе есть знаніе добраго и злого, или того, что должно дѣлать и чего не должно дѣлать, — это несомнѣнно было бы пустой и безполезной наукой, если бы слово было несогласно съ дѣлами, и благоразуміе не дѣлало того, что должно дѣлать, и не отвращалось отъ того, чего не должно дѣлать, и однако тѣмъ, которые обладаютъ имъ, доставляло относящееся къ этому знаніе, какъ мы видимъ на многихъ. 124) И опять относительно умѣренности [онъ не словами только училъ], что она есть знаніе того, что должно избирать и чего не должно, тогда какъ другіе философы совершенно ничему не научаютъ ο ней, въ особенности же новѣйшіе, сильные и храбрые на словахъ, — я часто удивлялся имъ, когда они доказывали, что одинаковая добродѣтель у Бога и у людей, и что мудрый человѣкъ на землѣ равенъ высочайшему Богу, — но они не въ состояніи такъ передать ученіе ни ο благоразуміи, чтобы и дѣлали то, чего требуетъ благоразуміе, ни объ умѣренности, чтобы и избирали то, чему научены. 125) Подобнымъ же образомъ и по отношенію къ справедливости и мужеству. 126) He такъ онъ излагалъ мнѣ въ своихъ рѣчахъ ученіе ο добродѣтели, но скорѣе призывалъ къ дѣламъ, и призывалъ именно больше своими дѣлами, чѣмъ тѣмъ, что говорилъ.

X. 127) Но я прошу философовъ нынѣшняго времени, сколькихъ я самъ узналъ и ο сколькихъ слышалъ изъ разсказовъ другихъ, а также и прочихъ людей, безъ непріязни отнестись къ тому, что я теперь говорю. Пусть никто не подозрѣваетъ, что я говорю такъ или по дружбѣ къ этому мужу, или даже еще по чувству ненависти къ остальнымъ философамъ, — 128) я и самъ болѣе, чѣмъ кто либо другой, хочу быть почитателемъ ихъ ради ихъ рѣчей, и я желаю какъ самъ воздавать хвалу имъ, такъ и слушать, когда другіе говорятъ ο нихъ самое прекрасное; но вѣдь положеніе дѣла таково, что почти всѣми даже имя философіи до крайности поносится, и я не далекъ отъ того, чтобы предпочесть пребывать въ совершенномъ невѣжествѣ, чѣмъ научиться чему-нибудь изъ того, что они преподаютъ; къ нимъ въ теченіе всей остальной жизни я не считалъ бы приличнымъ, можетъ быть не право разсуждая, даже приблизиться. 129) Однако пусть [какъ сказалъ я] никто не подозрѣваетъ, что я говорю это или по какому либо честолюбивому стремленію восхвалить этого мужа или по иному честолюбивому побужденію этого рода по отношенію къ внѣшнимъ философамъ; напротивъ, пусть вѣрятъ мнѣ, что я говорю даже меньше, чѣмъ сколько нужно въ соотвѣтствіе съ его дѣлами, чтобы не показалось, что я льщу, — 130) [пустъ повѣрятъ мнѣ] такъ какъ я не изобрѣтаю себѣ изреченій и словъ и художественныхъ оборотовъ для похвалъ. Даже когда, будучи мальчикомъ, я учился у ритора искусству произнесенія публичныхъ рѣчей, я добровольно не позволялъ себѣ прославлять кого-либо и произносить ο комъ-либо похвальныя рѣчи, если это въ чемъ-либо не было согласно съ истиной. 131) Поэтому даже и теперь, когда я предположилъ [произнести] похвальную рѣчь, я не думаю, что слѣдуетъ возвышать его просто порицаніемъ другихъ. Въ противномъ случаѣ я поносилъ бы этого мужа, [именно] если бы я противопоставлялъ его блаженную жизнь недостаткамъ другихъ, чтобы имѣть возможность сказать ο немъ что-либо болѣе значительное. Я не такъ безуменъ. 132) Нѣтъ, я хочу открыто высказать только то, что я испыталъ на самомъ себѣ, безъ какого-либо противопоставленія и безъ какихъ-либо искусственныхъ пріемовъ въ рѣчи.

XI. 133) Этотъ мужъ былъ первый и единственный, который склонилъ меня заняться также изученіемъ эллинской философіи, убѣдивши меня своимъ собственнымъ образомъ жизни и выслушать его рѣчь ο правилахъ жизни и внимательно слѣдовать ей, 134) тогда какъ, насколько это зависѣло бы отъ другихъ философовъ, — снова признаюсь въ этомъ, — я не былъ бы убѣжденъ; конечно, съ одной стороны, я былъ бы неправъ, а съ другой, это должно было бы явиться для меня почти несчастьемъ. Правда, въ началѣ я входилъ въ соприкосновеніе не съ очень многими, а только съ нѣкоторыми, которые объявляли себя учителями въ ней, однако всѣ въ своей философіи не поднимались выше простыхъ рѣчей. 135) Α онъ былъ первый. который и словами побуждалъ меня къ занятію философіей, упреждая дѣлами побужденіе посредствомъ словъ; онъ не сообщалъ только заученныхъ изреченій, но не считалъ достойнымъ даже и говорить, если бы не дѣлалъ этого съ чистымъ намѣреніемъ и стремленіемъ осуществить сказанное; и скорѣе онъ старался показать себя такимъ, какимъ въ своихъ рѣчахъ изображалъ того, кто намѣренъ жить надлежащимъ образомъ, и предлагалъ, — я охотно сказалъ бы, — образецъ мудраго. 136) Но такъ какъ моя рѣчь въ началѣ обѣщала истину, а не прикрасы, то я еще не называю его образцомъ мудреца; хотя, если бы я захотѣлъ сказать, что онъ мудрецъ, то это было бы истиннымъ, но теперь я оставляю это. Такимъ образомъ, [я хочу назвать его] не образцомъ въ точномъ смыслѣ слова, но мужемъ, который въ высшей степени желаетъ сдѣлаться совершенно подобнымъ ему и стремится къ этому со всѣмъ усердіемъ и готовностью и, если можно сказать, выше силъ человѣческихъ. 137) Кромѣ того, онъ стремился и меня преобразовать въ этомъ родѣ, чтобы я овладѣлъ и понималъ не только рѣчи ο душевныхъ движеніяхъ, но и самыя эти движенія. Онъ особенно налегалъ на дѣла и слова [вмѣстѣ] и при самомъ теоретическомъ наученіи представлялъ мнѣ не малую часть каждой отдѣльной добродѣтели, — можетъ быть, онъ привелъ бы и всю, если бы я могъ вмѣстить. 138) Онъ принуждалъ меня, если такъ можно сказать, поступать справедливо посредствомъ дѣятельности своей собственной души, присоединиться къ которой онъ убѣдительно побуждалъ меня, отклоняя меня отъ многопопечительности, какой требуетъ повседневная жизнь, и безпокойствъ общественнаго служенія, напротивъ, побуждая тщательно изслѣдовать самого себя и дѣлать то, что является поистинѣ собственнымъ дѣломъ. 139) Что это именно значитъ поступать справедливо и что это есть истинная справедливость, это утверждали и нѣкоторые изъ древнихъ философовъ, которые, какъ мнѣ кажется, говорили объ исполненіи своихъ собственныхъ дѣлъ и [въ этомъ видѣли] дѣйствительное средство къ достиженію блаженства какъ для самихъ себя, такъ и для близкихъ имъ, по крайней мѣрѣ, если только этой добродѣтели свойственно воздавать по достоинству и именно каждому то, что ему принадлежитъ. 140) Ибо что иное было бы [въ большей степени] собственнымъ для души, чтó было бы такъ достойно ея, какъ заботиться ο самой себѣ, когда она не вовнѣ обращена и не чужими дѣлами занимается и, кратко сказать, не причиняетъ самой себѣ ни малѣйшей несправедливости, но обращена внутрь къ самой себѣ, возвращаетъ себя самой себѣ и (такимъ образомъ] поступаетъ справедливо. Такъ онъ воспитывалъ меня, принуждая, если такъ можно сказать, исполнять требованія справедливости. 141) Съ другой стороны, онъ не менѣе училъ быть благоразумнымъ, именно, чтобы душа моя была обращена къ самой себѣ и чтобы я желалъ и стремился познать самого себя. Это дѣйствительно — самая прекрасная задача философіи, которая именно приписана и преимущественнѣйшему изъ пророческихъ духовъ [8], какъ мудрѣйшее повелѣніе:  п о з н а й   с а м о г о   с е б я.  142) Α что это дѣйствительно задача благоразумія и что это есть божественное благоразуміе, правильно сказано древними, такъ какъ въ дѣйствительности божественная и человѣческая добродѣтель одна и та же, поскольку душа упражняется въ томъ, чтобы видѣть себя самое какъ бы въ зеркалѣ, и отражаетъ въ себѣ божественный умъ, если оказывается достойною этого общенія, и [такимъ образомъ] отыскиваетъ нѣкоторый неизреченный путь къ этому обоженію. 143) Подобнымъ образомъ [онъ училъ] быть умѣренными и мужественными, — быть умѣренными, сохраняя благоразуміе души, познающей себя, разъ ей удалось это, ибо сущность умѣренности состоитъ въ томъ, что она въ нѣкоторомъ смыслѣ есть сохранившееся невредимымъ благоразуміе [9]; 144) а быть мужественными, оставаясь твердыми во всѣхъ названныхъ навыкахъ и не отступая отъ нихъ ни добровольно, ни подъ давленіемъ какой либо необходимости, но соблюдая ихъ и удерживая названныя [пріобрѣтенія] въ своей власти. Сущность этой добродѣтели состоитъ въ томъ, что она защищаетъ и сохраняетъ утвердившіяся воззрѣнія.

XII. 145) Безъ сомнѣнія, сдѣлать меня справедливымъ, благоразумнымъ и умѣреннымъ или мужественнымъ, вслѣдствіе моей неподвижности и лѣности, не смотря на то, что онъ очень старался, еще дѣло будущаго, такъ какъ я и не обладаю и не приблизился даже къ какой бы то ни было человѣческой или божественной добродѣтели, — по крайней мѣрѣ, много еще нужно для этого. 146) Ибо эти послѣднія чрезвычайно велики и возвышенны, и ни та, ни другая не можетъ быть усвоена, и никому нельзя достигнуть ихъ, если Богъ не вдохнетъ силы для этого. Я же и отъ природы не обладаю такими способностями, и, сознаюсь, еще не достоинъ получить ихъ; такъ какъ вслѣдствіе нерадѣнія и немощи я не сдѣлалъ всего, что должны дѣлать тѣ, которые стремятся къ наилучшему и домогаются совершеннаго. 147) Итакъ, быть справедливымъ или благоразумнымъ, или обладать какою либо изъ прочихъ добродѣтелей для меня еще дѣло будущаго. Но любителемъ [добродѣтелей], любящимъ самою пылкою любовью, какая только была, можетъ быть, у него одного уже давно сдѣлалъ меня этотъ дивный мужъ, другъ и защитникъ добродѣтелей. 148) Своею собственною добродѣтелью онъ внушилъ мнѣ любовь и къ красотѣ справедливости, истинно золотое лице которой онъ показалъ мнѣ, и любовь къ благоразумію, которое должно быть предметомъ стремленія для всѣхъ, и любовь къ истинной мудрости, въ высшей степени достойной любви, любовь къ богоподобной умѣренности, которая есть уравновѣшенность и миръ души для всѣхъ, стяжавшихъ ее, и любовь къ достойнѣйшему удивленія мужеству, 149) любовь къ нашему терпѣнію и прежде всего любовь къ благочестію [10], которое справедливо называютъ матерью всѣхъ добродѣтелей, ибо оно — начало и конецъ всѣхъ добродѣтелей. Если бы отъ него начинали, то и всѣ остальныя добродѣтели въ высшей степени легко появились бы у насъ: если бы мы желали и стремились къ тому, къ чему долженъ стремиться каждый человѣкъ, если онъ только не безбожникъ и не преданъ чувственнымъ удовольствіямъ, именно къ тому, чтобы сдѣлаться другомъ и защитникомъ славы Божіей, мы заботились бы и ο прочихъ добродѣтеляхъ, чтобы намъ приближаться къ Богу не въ состояніи недостоинства и нечистоты, но со всякою добродѣтелью и мудростью, какъ бы съ добрымъ провожатымъ и мудрѣйшимъ священникомъ. Цѣль же всего, я думаю, не иная, какъ та, чтобы, чистымъ умомъ уподобившись Богу, приблизиться къ Нему и пребывать въ Немъ.

XIII. 150) Какъ мнѣ, наряду со всякимъ прочимъ его стараніемъ и усердіемъ, исчерпывающе объяснить способъ преподаванія и внимательную заботливость его, съ какою онъ наставлялъ въ богословіи, проникнутъ въ самый образъ мыслей мужа, съ какимъ настроеніемъ и съ какою подготовкою онъ стремился, чтобы я усваивалъ всѣ уроки его ο божественномъ, остерегаясь, чтобы я не подвергся какой либо опасности относительно самаго необходимаго изъ всего — именно знанія причины всего! 151) Онъ требовалъ, чтобы я занимался философіей, собирая по мѣрѣ моихъ силъ всѣ, какія только есть, произведенія древнихъ и философовъ и поэтовъ, не исключая и не отвергая ничего, — ибо я еще не могъ имѣть своего сужденія объ этомъ, — 152) кромѣ всѣхъ произведеній безбожниковъ, которые всѣ вмѣстѣ, вышедши даже за предѣлы человѣческаго мышленія, говорятъ, что нѣтъ Бога или промышленія, — такихъ произведеній не пристойно и читать, чтобы случайно не осквернилась моя душа, которая, стремясь къ благочестію услышала бы рѣчи, противныя почитанію Бога, ибо даже тѣ, которые приходятъ въ храмъ мнимаго благочестія, не касаются чего-либо совершенно нечистаго, — итакъ, произведенія этихъ безбожниковъ справедливо не должны даже и числиться у мужей, избравшихъ для себя благочестіе. 153) Co всѣми же остальными произведеніями [я долженъ былъ] знакомиться и заниматься ими, не предпочитая и также не отвергая ни [цѣлаго] рода произведеній, ни одного изъ нихъ, ни философской рѣчи, какъ эллинской, такъ и варварской, но слушать всѣ. 154) Это [сдѣлано было] мудро и очень цѣлесообразно, чтобы какое-либо отдѣльное и само по себѣ взятое воззрѣніе того или иного автора, будучи услышано и одѣниваемо одно только, даже если бы оно не было истиннымъ, не проникло въ мою душу, какъ единственно истинное, не обмануло бы меня и, расположивши сообразно съ собою, не сдѣлало бы меня своимъ сторонникомъ такъ, чтобы я уже не въ состояніи былъ удалиться отъ него, или очиститься, какъ шерсть, окрашенная въ какую-нибудь прочную краску. 155) Ибо слово человѣческое — опасная и очень гибкая вещь, многообразное въ своихъ софизмахъ и острое, проникаетъ въ уши, чтобы наложить свой отпечатокъ на умъ, и настраиваетъ его въ свою пользу и, кого разъ захватитъ, склоняетъ любить его, какъ истинное, и пребывать въ немъ, хотя бы оно было ложнымъ и обманчивымъ; оно — властное, какъ чародѣй, когда имѣетъ защитника въ лицѣ самого обольщеннаго. 156) Съ другой стороны, и душа человѣческая легко поддается обману посредствомъ слова и легко склоняется къ согласію и готова, прежде чѣмъ всесторонне обсудитъ и изслѣдуетъ, вслѣдствіе собственной тупости и слабости, или вслѣдствіе утонченности рѣчи, отказаться отъ труда точнаго изслѣдованія и совершенно легко отдается часто ложнымъ рѣчамъ и ученіямъ, которыя и сами уклонились съ праваго пути и вводятъ въ заблужденіе и тѣхъ, которые держатся ихъ. 157) И не это только, но если бы даже иное слово пожелало исправить [заблужденіе], то душа уже не допускаетъ къ себѣ и не позволяетъ переубѣдить себя, но крѣпко держится того, что овладѣло ею, какъ будто захватилъ ее въ свою власть какой-то неумолимый тираннъ.

XIV. 158) He вводилъ ли онъ меня въ эту борьбу ученій и противорѣчія философовъ другъ другу и ихъ раздѣленія, когда одни противостоятъ ученіямъ другихъ, одни держатся одного, другіе — другого, одни соглашаются на одно, другіе — на другое? И не всѣ ли они имѣютъ желаніе заниматься философіей и объявляютъ объ этомъ съ того времени, какъ только впервые обратились къ ней, и утверждаютъ, что они имѣютъ склонность къ ней не меньшую теперь, когда занялись своими рѣчами, чѣмъ когда начинали философствовать, даже скорѣе, что теперь они имѣютъ еще бóльшую любовь къ философіи, когда для нихъ сдѣлалось возможнымъ, какъ сказалъ бы кто-нибудь, и ощутить вкусъ ея и остаться при своихъ рѣчахъ, чѣмъ тогда, когда они впервые, еще будучи неопытными, побуждались къ занятію философіей только какимъ-то влеченіемъ; и когда они говорятъ это, то уже не слушаютъ никакихъ рѣчей иначе мыслящихъ? 160) Поэтому ни одинъ изъ древнихъ не склонилъ кого-либо изъ новѣйшихъ или изъ перипатетиковъ примкнуть къ нему и философствовать его философіей, ни наоборотъ, и вообще никто никого. 161) Ибо не легко убѣдить кого-либо измѣнить собственные взгляды и согласиться съ иными; и однако, можетъ быть, съ этими другими взглядами онъ могъ бы согласиться и полюбить ихъ, въ случаѣ, если бы онъ убѣжденъ былъ обратиться къ нимъ прежде, чѣмъ началъ философствовать; (онъ легко былъ бы убѣжденъ) потому что, если бы душа еще напередъ ничѣмъ не была занята, она не внимала бы тѣмъ рѣчамъ и не любила бы ихъ и подобнымъ же образомъ [какъ теперь борется] изъ-за нихъ боролась бы съ тѣми, которыми теперь обладаетъ.

162) Въ такомъ родѣ занимались философіей наши превосходные, ученѣйшіе и искуснѣйшіе въ изслѣдованіи эллины, когда каждый утверждалъ ο томъ, съ чѣмъ сначала встрѣтился, побуждаемый нѣкоторою силою, что оно одно истинно, и что, напротивъ, все прочее у другихъ философовъ — обманъ и пустословіе. Самъ не будучи въ состояніи ни въ чемъ обосновать свою точку зрѣнія лучше, чѣмъ это сдѣлано другими, каждый борется за свои собственные взгляды, чтобы вслѣдствіе принужденія или убѣжденія не оказаться въ необходимости перейти къ другой школѣ и измѣнить свои взгляды. 163) При этомъ онъ не имѣетъ, — если сказать правду, — никакого другого основанія, кромѣ безотчетнаго влеченія къ названнымъ философскимъ ученіямъ, и не имѣетъ другого основанія для оцѣнки того, что считаетъ истиннымъ, — да не покажутся мои слова странными, — кромѣ неразборчиваго случая. Каждый любитъ то, съ чѣмъ онъ случайно встрѣтился въ началѣ, и, какъ бы связанный этимъ, уже не въ состояніи внимать чему либо иному, 164) даже если бы онъ могъ доказать истинность собственныхъ взглядовъ во всѣхъ отношеніяхъ и ложность взглядовъ противниковъ и имѣлъ помощь со стороны разума, послѣ того, какъ безъ его помощи пожертвовалъ собою и отдался безъ разсужденія, какъ вещь, которую находятъ, тѣмъ основаніямъ, которыя раньше овладѣли имъ. 165) Но эти основанія вводятъ въ заблужденіе своихъ приверженцевъ какъ въ другихъ вещахъ, такъ особенно въ самомъ важнѣйшемъ и самомъ необходимомъ изъ всего — въ богопознаніи и въ благочестіи. 166) И тѣмъ не менѣе [такіе люди] остаются въ нихъ нѣкоторымъ образомъ связанные, и никто уже не можетъ легко освободить ихъ, какъ изъ болота на обширнѣйшей и трудно проходимой равнинѣ, которое тѣмъ, кто однажды попалъ въ него, уже не даетъ возможности спастись ни возвращеніемъ назадъ, ни переправой на другую сторону, но удерживаетъ ихъ въ себѣ до смерти. 167) Или [какъ не возможно спасеніе] изъ обширнаго, густого и высокаго лѣса, въ который вошелъ путникъ, конечно, имѣющій намѣреніе выйти изъ него и снова оказаться въ чистомъ полѣ; но онъ не въ состояніи [достигнуть этого] вслѣдствіе обширности и густоты лѣса; онъ бросается въ немъ во всѣ стороны, находитъ внутри какіе-то непрерывные пути и ходитъ въ разныхъ направленіяхъ, не найдетъ ли случайно выхода по какому нибудь изъ нихъ; но они ведутъ только внутрь и никакъ не наружу, потому что это пути, предназначенные исключительно для лѣса; наконецъ, путникъ, уставши и выбившись изъ силъ, когда все какъ будто дѣйствительно обратилось въ лѣсъ, и уже на землѣ нѣтъ никакого жилища, рѣшаетъ остаться тамъ, поставивши себѣ хижину, и подыскать для себя, насколько возможно, открытое мѣсто. 168) И какъ [мало возможно спасеніе] изъ какого нибудь лабиринта, въ который виденъ только одинъ входъ; такъ какъ по наружному виду нельзя предполагать ничего коварнаго, то кто нибудь входитъ чрезъ одну видимую дверь, потомъ идетъ впередъ до самой внутренней части, разсматриваетъ заслуживающіе вниманія разнообразные предметы и очень мудрое и имѣющее много ходовъ сооруженіе съ его хитро переплетающимися входами и выходами; но когда онъ хочетъ дѣйствительно выйти, то уже болѣе не въ состояніи сдѣлать этого, потому что онъ захваченъ внутри зданія, которое казалось ему такъ мудро сооруженнымъ. 169) Но ни одинъ лабиринтъ не можетъ быть признань съ такимъ трудомъ распутываемымъ и такъ разнообразнымъ, никакой лѣсъ не можетъ быть такъ густъ и разнообразенъ, ли одно поле или болото не способно такъ овладѣть тѣми, которые приблизились къ нимъ, какъ рѣчь кого-либо изъ извѣстныхъ философовъ, если кто-нибудь окажется въ ихъ власти. 170) Итакъ, чтобы и мнѣ не потерпѣть того же, что случилось со многими, онъ не вводилъ меня въ какое либо одно изъ философскихъ ученій и не внушалъ примыкать къ нимъ, но приводилъ меня ко всѣмъ, не желая, чтобы я былъ несвѣдущъ въ какомъ нибудь эллинскомъ ученіи. 171) Но онъ и самъ шелъ вмѣстѣ со мною впереди меня и велъ меня за руку, какъ бы во время путешествія, на тотъ случай, если встрѣтится на пути что либо неровное, потайное или коварное. Подобно тому, какъ свѣдущій человѣкъ, для котораго вслѣдствіе продолжительнаго обращенія съ рѣчами, нѣтъ ничего, въ чемъ бы онъ не имѣлъ навыка или опыта, не только самъ оставался бы вверху на твердомъ мѣстѣ, но и другимъ протягивалъ бы руку и спасалъ, извлекая ихъ, какъ бы погружающихся въ воду; 172) такъ и онъ собиралъ все, что у каждаго философа было полезнаго и истиннаго, и предлагалъ мнѣ, 173) а что было ложно, выдѣлялъ, какъ другое, такъ въ особенности то, что по отношенію къ благочестію было собственнымъ дѣломъ людей.

XV. Относительно этого онъ давалъ мнѣ совѣтъ не внимать ничему, даже если бы кто либо всѣми людьми былъ засвидѣтельствованъ, какъ самый мудрый, но внимать единому только Богу и Его пророкамъ. 174) При этомъ онъ самъ истолковывалъ пророческія вѣщанія и изъяснялъ то, что было темнымъ и загадочнымъ, какого много въ священныхъ изреченіяхъ, — или потому, что Богу угодно было такъ обращаться къ людямъ, чтобы слово Божіе не вошло обнаженнымъ и неприкрытымъ въ недостойную душу, каковыхъ много, или потому, что всякое божественное слово по природѣ весьма ясно и просто, но намъ представляется неяснымъ и темнымъ, такъ какъ мы отпали отъ Бога и разучились слушать вслѣдствіе продолжительности времени и глубокой древности, этого я не могу сказать, — какъ бы то ни было, онъ прояснялъ и выводилъ на свѣтъ, встрѣчалось ли что нибудь загадочное, — потому что онъ былъ способнымъ и въ высшей степени проницательнымъ слушателемъ Божіимъ, — 175) или и такое, что по самой природѣ не содержитъ ничего труднаго и непонятнаго для него, который одинъ только изъ всѣхъ нынѣ живущихъ людей, насколько я самъ лично знаю ихъ, a o нѣкоторыхъ слышалъ изъ разсказовъ другихъ, находится въ такомъ благопріятномъ положеніи, такъ какъ онъ навыкъ воспринимать въ свою душу чистое и свѣтлое содержаніе [божественныхъ] изреченій и научать другихъ, 176) потому что Первовиновникъ всѣхъ этихъ изреченій, Который вѣщалъ любезнымъ Богу пророкамъ и внушалъ всѣ пророчества и таинственныя и божественныя рѣчи, такъ почтилъ его, какъ друга, и поставилъ истолкователемъ ихъ. 177) Чтó Онъ чрезъ другихъ сообщалъ только въ неясныхъ намекахъ, то чрезъ сего мужа сдѣлалъ предметомъ обученія, и что Онъ, будучи въ высшей степени достойнымъ вѣры, или царственно повелѣвалъ или открывалъ, смыслъ рѣчей объ этомъ Онъ даровалъ ему изслѣдовать и постигать, 178) чтобы всякій, кто черствъ душой и недовѣрчивъ или даже и любознателенъ, въ извѣстномъ смыслѣ чувствовалъ себя вынужденнымъ, получивъ наученіе отъ этого мужа, и достигнуть разумѣнія и рѣшиться вѣровать и послѣдовать Богу. 179) И это онъ говоритъ, я думаю, не иначе, какъ въ общеніи съ божественнымъ Духомъ: ибо одна и та же сила необходима и для пророчествующихъ и для слушающихъ пророковъ, и никто не можетъ слушать пророка, если ему не далъ разумѣнія Своихъ рѣчей Самъ Духъ, дѣйствовавшій въ пророкахъ. 180) Въ этомъ смыслѣ содержится изреченіе и въ священныхъ писаніяхъ, которое говоритъ, что отворить можетъ только тотъ, кто затворяетъ, но никто другой [11]; отворяетъ же затворенное, проясняя загадочныя изреченія, божественное Слово. 181) Этотъ величайшій даръ имѣетъ отъ Бога сей мужъ, получившій съ неба и превосходнѣйшій жребій быть истолкователемъ божественныхъ словъ людямъ, воспринимать божественное какъ бы изъ устъ Божіихъ, и изъяснять людямъ, какъ доступно для человѣческаго слуха. 182) Поэтому для меня не было ничего запретнаго, ибо не было ничего сокровеннаго и недоступнаго. Но я имѣлъ возможность получить знаніе ο всякомъ ученіи, и варварскомъ и эллинскомъ, изъ области таинственной или изъ государственной жизни, и о божественномъ и о человѣческомъ [и именно такъ, что] съ полною свободою могъ дѣлать все предметомъ моего изученія и изслѣдованія и насыщаться и наслаждаться всѣми благами души. Если бы кто нибудь могъ назвать какое либо древнее ученіе истины или что либо иное въ этомъ родѣ, то я обладалъ въ немъ удивительнымъ и полнымъ собраніемъ и обиліемъ прекраснѣйшихъ созерцаній. 183) Коротко сказать, онъ былъ для меня поистинѣ раемъ, воспроизведеніемъ того великаго рая Божія [12], въ которомъ не нужно было обрабатывать эту низменную землю и, огрубѣвши, питать тѣло, но только съ радостью и наслажденіемъ, умножать стяжанія души, какъ бы цвѣтущія растенія, насажденныя нами самими, или посаженныя въ насъ Виновникомъ всего [13].

XVI. 184) Это былъ поистинѣ  р а й   н а с л а ж д е н і я  [14], это было истинное веселіе и блаженство, которымъ я наслаждался въ это протекшее время, съ одной стороны и не малое, но съ другой стороны и совершенно краткое, если оно приходитъ къ концу, такъ какъ я уже ухожу и удаляюсь отсюда. 185) Ибо я не знаю, что со мною случилось или въ чемъ я снова согрѣшилъ, что я удаляюсь отсюда, [даже] изгоняюсь. Что мнѣ сказать, не знаю, — развѣ только то, что я второй Адамъ [изгнанный] изъ рая; и я началъ говорить, — я, который прекрасно жилъ, когда слушалъ рѣчи учителя и молчалъ! О, еслибы и теперь я могъ пребывать въ спокойствіи и молча учиться, но чтобы не было этого новаго зрѣлища, что учитель дѣлается слушателемъ! 186) Но для чего нужны мнѣ эти слова? И для чего обращаться съ такого рода рѣчью, когда я долженъ былъ бы не уходить, а оставаться здѣсь? Но эти мои заблужденія, кажется, имѣютъ начало въ древнемъ обольщеніи, и теперь меня ожидаютъ еще и наказанія прародителей. 187) Heужели я хочу снова не повиноваться, осмѣливаясь преступать слова Божіи? Въ то время, какъ я долженъ твердо держаться ихъ и заниматься ими, я ухожу [15], убѣгая отъ этой блаженной жизни, и дѣлаю не меньше, чѣмъ тотъ древній человѣкъ [который бѣжалъ] отъ лица Божія, и возвращаюсь въ землю, изъ которой взятъ. 188) Итакъ, я буду ѣсть прахъ земной во всѣ дни моей жизни тамъ [16], и буду воздѣлывать землю, и именно ту землю, которая принесетъ мнѣ  т е р н і е   и   в о л ч ц ы  [17] — мои печали и постыдныя заботы, послѣ того какъ я оставилъ прекрасныя и благія заботы. 189) И что я оставилъ, къ тому опять возвращаюсь, къ землѣ, откуда я пришелъ, и къ моему дольнему родству и въ домъ отца моего: я оставляю добрую землю, гдѣ было доброе для меня отечество, которое раньше не было извѣстно мнѣ, я оставляю и родственниковъ, въ которыхъ я имѣлъ, какъ это я только позднѣе началъ узнавать, очень близкихъ моей душѣ, я оставляю и домъ истиннаго моего отца, остающійся въ которомъ отецъ торжественно почитается и прославляется истинными сынами, пожелавшими остаться въ немъ. Я же, неблагородный и недостойный, ухожу отсюда, обратившись вспять и убѣгая назадъ.

190) Повѣствуется [18], что одинъ сынъ, получившій отъ отца причитающуюся на его долю по сравненію съ другимъ братомъ часть наслѣдства, добровольно ушелъ отъ отца въ далекую страну. Живя же распутно, онъ расточилъ и промоталъ отцовское достояніе; наконецъ, въ нуждѣ онъ нанялся пасти свиней, а вынуждаемый голодомъ онъ хотѣлъ имѣть общеніе въ пищѣ со свиньями, однако даже и этого не получалъ. Итакъ, онъ потерпѣлъ наказаніе за свое распутство, промѣнявши отцовскую, истинно царскую трапезу на пищу свиней и въ положеніи наемника, на пищу, которая раньше и на мысль не приходила ему. 191) Кажется, нѣчто подобное случится и со мной, когда я уйду отсюда и даже не со всѣмъ приходящимся на мою долю наслѣдіемъ. Ибо я не взялъ даже того, что нужно было, однако же ухожу, оставивши съ тобою и у тебя прекрасное и дорогое и промѣнявши его на худшее. 192) Вѣдь меня ожидаетъ все печальное: шумъ и смятеніе вмѣсто мира и вмѣсто спокойной и благоустроенной жизни безпорядочная, а вмѣсто этой свободы тягостное рабство, площади, суды, толпы и роскошь. 193) И для лучшаго уже не будетъ у меня никакого досуга, и я не буду даже произносить божественныхъ изреченій, а буду говорить   ο   д ѣ л а х ъ   ч е л о в ѣ ч е с к и х ъ   [19], — уже это представляется богопросвѣщенному мужу въ нѣкоторомъ родѣ истиннымъ бѣдствіемъ, — но я буду говорить ο дѣлахъ и дурныхъ людей. 194) Меня ожидаетъ настоящая ночь вмѣсто дня, вмѣсто яснаго свѣта — мракъ, вмѣсто празднества — печаль, вмѣсто отечества — вражеская страна, въ которой мнѣ невозможно пѣть священную пѣснь, — ибо какъ [это возможно] въ землѣ, чуждой для моей души [20], гдѣ пребывая невозможно приблизиться къ Богу? — напротивъ, [остается] только плакать и стенать, воспоминая то, что было здѣсь, если и это будетъ мнѣ позволено.

195) Повѣствуется [21], что нѣкогда на великій и священный городъ, въ которомъ почиталось Божество, напали враги и увели въ качествѣ плѣнниковъ жителей, пѣвцовъ и богослововъ въ свою страну, — это былъ Вавилонъ: но отведенные въ нее, они даже на требованіе своихъ побѣдителей не хотѣли пѣть божественное и играть на псалтири въ нечистой землѣ, но повѣсили свои музыкальные инструменты, привязавши ихъ на ивахъ, сами же плакали   н а   р ѣ к а х ъ   в а в и л о н с к и х ъ  [22]. 196) Мнѣ кажется, что я одинъ изъ нихъ, изгоняемый изъ города, и изъ этого моего священнаго отечества; здѣсь днемъ и ночью возглашаются священные законы, хвалы и пѣсни и полныя глубокихъ тайнъ рѣчи; здѣсь свѣтъ солнечный и постоянный, когда въ теченіе дня мы [наяву] занимаемся божественными тайнами, а ночью душа объята воображеніемъ того, что видѣла и дѣлала днемъ, и вообще, кратко сказать, здѣсь во всемъ божественное вдохновеніе. 197) Изъ этого города я изгоняюсь и какъ плѣнникъ ведомъ въ чужую землю, гдѣ мнѣ невозможно будетъ и играть, потому что я, подобно тѣмъ, повѣсилъ свой органъ на ивахъ; но я буду на рѣкахъ и буду обрабатыватъ глину и пѣсенъ не захочу пѣть, если вспомню ο нихъ; но можетъ быть изъ-за другихъ моихъ худыхъ дѣлъ я и забуду ο нихъ, ослабленный въ своей памяти. 198) Но если я къ тому же ухожу не противъ воли только, какъ плѣненный, но даже ухожу добровольно, завоеванный не другимъ кѣмъ либо, а самимъ собою, когда можно было бы остаться, 199) то, можетъ быть, уйдя отсюда, я буду совершать путь не безопасно, какъ тотъ, кто вышелъ изъ какого-нибудь безопаснаго и мирнаго города: но можетъ случиться, что я на своемъ пути и въ разбойники впаду и буду плѣненъ ими и обнаженный буду покрытъ многими ранами и брошенный буду лежать гдѣ нибудь еле живымъ [23].

XVII. 200) Но зачѣмъ я такъ плачу? Есть у меня Спаситель всѣхъ. Заступникъ и Врачъ всѣхъ полумертвыхъ и впавшихъ въ разбойники, Слово, неусыпный Хранитель всѣхъ людей. 201) Есть у меня и сѣмена, какъ тѣ, которыя ты открылъ во мнѣ, какъ и тѣ, которыя я получилъ отъ тебя, твои превосходныя наставленія; съ ними я ухожу, плача, какъ отправляющіеся въ путь, но все таки эти сѣмена я уношу съ собою. Итакъ, можетъ быть, находящійся при мнѣ Хранитель проведетъ меня невредимымъ. 202) Можетъ быть, я снова вернусь къ тебѣ и принесу изъ сѣмянъ и плоды и снопы, правда не совершенные, — ибо какъ это было бы возможно? — но какіе мнѣ посильны при моихъ гражданскихъ занятіяхъ; они могутъ быть и испорчены какою либо силою или безплодною или приносящею дурные плоды, но съ своей стороны я не поврежу ихъ болѣе, если Богу будетъ угодно.

XVIII. 203) Итакъ, на этомъ я прекращаю мою рѣчь; она, правда, была чрезмѣрно смѣлою въ присутствіи мужа, предъ которымъ менѣе всего слѣдовало бы [произносить ее], но она была одушевлена наилучшимъ желаніемъ и, какъ я думаю, дала нѣкоторое выраженіе моей благодарности по мѣрѣ моихъ силъ, и если я не сказалъ ничего достойнаго, то, по крайней мѣрѣ, и не промолчалъ совершенно. Она была еще соединена и со слезами, какъ обычно у разстающихся съ друзьями; не было ли въ ней чего-либо неразумнаго [собств. дѣтскаго], или льстиваго, чего-либо наивнаго или лишняго, я не знаю; но въ ней, конечно, нѣтъ ничего лицемѣрнаго, — это я точно знаю: она во всемъ истинна, съ честнымъ настроеніемъ и чистымъ и искреннимъ намѣреніемъ.

XIX. 204) Ты же, ο любезная глава, возстань и, помолившись, отпусти уже меня. Пока я былъ здѣсь, ты сохранялъ меня своими священными наставленіями, и по отшествіи отсюда сохраняй своими молитвами. 205) Передай и ввѣрь меня и скорѣе всего передай меня Богу, Который привелъ меня къ тебѣ. Благодари Его за то, чтó раньше случилось со мною, и молись Ему, чтобы Онъ руководилъ меня и въ будущемъ, помогая мнѣ во всемъ, приводя на память моему уму всѣ Свои заповѣди, внушалъ мнѣ Свой божественный страхъ, который будетъ наилучшимъ моимъ воспитателемъ. Ибо, когда я уйду отсюда, я не буду повиноваться Ему съ тою свободою, какую имѣлъ, находясь съ тобою. Помолись за меня, чтобы я получилъ отъ Него и какое-нибудь утѣшеніе въ разлукѣ съ тобою, чтобы Онъ послалъ мнѣ добраго провожатаго — сопутствующаго ангела. 207) Проси же и ο томъ, чтобы Онъ возвратилъ меня и снова привелъ къ тебѣ, и это одно только болѣе всего утѣшитъ меня.

Примѣчанія:
[1] Св. Григорій, очевидно, разумѣетъ присутствовавшихъ въ собраніи христіанскихъ философовъ, друзей Оригена.
[2] Лук. 21, 1-4; Марк. 12, 41-44.
[3] δἰ οὐτοῦ μονονουχὶ αὐτὸς αὑτὸν ἐϰπεριϊών. I. A. Darner, Entwicklungs-geschichte der Lehre von der Person Christi. 2 Aufl. 1 Th. Stuttgart 1845, S. 735, понимаетъ это мѣсто такъ: «Ибо Отецъ содѣлалъ Его единымъ съ Собою, такъ что почти можно сказать, что Отецъ чрезъ Него выступаетъ изъ Себя Самого, чтобы Себя Самого постигнуть».
[4] Іаковъ — Быт. 48, 15.
[5] Ср. Исаіи 9, 6.
[6] Въ основѣ эхихъ разсужденій св. Григорія (§§ 50-53), очевидно, лежитъ ученіе стоической школы, что развитіе въ человѣкѣ λόγος или ἡγεμονιϰόν заканчивается въ 14 лѣтъ; этотъ взглядъ нашелъ широкое распространеніе и внѣ школы и послужилъ мотивомъ для предписанія начинать обученіе философіи съ 14-лѣтняго возраста.
[7] 1 Цар. 18, 1.
[8] Именно Аполлону, храмъ котораго въ Дельфахъ имѣлъ надпись: γνῶϑι σεαυτόν.
[9] Φρόνησις и σωϕροσύνη — одного корня.
[10] Къ четыремъ перечисленнымъ обще-человѣческимъ добродѣтелямъ, ο которыхъ учили и языческіе философы, св. Григорій присоединяетъ двѣ спеціально христіанскія добродѣтели.
[11] Ср. Ис. 22, 22; Іов. 12, 14; Апок. 3, 7.
[12] Ср. Быт. 3, 22.
[13] Ср. Матѳ. 15, 13.
[14] Ср. Быт. 3, 23.
[15] Къ переводу §§ 185-187 см. поправки Aug. Brinkmann’а въ «Rheinisches Museum für Philologie», N. F. B. 65, H. 1. S. 74-75.
[16] Cp. Быт. 3, 17. 14.
[17] Cp. Быт. 3, 18.
[18] Лук. 15, 11 сл.
[19] Псал. 16, 4.
[20] Псал. 136, 4.
[21] 4 Цар. гл. 24 и 25.
[22] Псал. 136, 1-3.
[23] Ср. Лук. 10, 30.

Печатается по изданію: Творенiя святаго Григорiя Чудотворца, епископа Неокесарiйскаго. / пер. проф. Николая Сагарды. – Петроградъ: Типографiя М. Меркушева, 1916. – С. 18-52.

Единъ Богъ, Отецъ Слова живаго, Премудрости ипостасной и Силы и Образа (χαραχτήρ) вѣчнаго, совершенный Родитель Совершеннаго, Отецъ Сына Единороднаго.

Единъ Господь, единый отъ единаго, Богъ отъ Бога, Начертаніе и Образъ Божества, Слово дѣйственное, Премудрость, объемлющая составъ всего, и зиждительная Сила всего сотвореннаго, истинный Сынъ истиннаго Отца, Невидимый Невидимаго, и Нетлѣнный Нетлѣннаго и Безсмертный Безсмертнаго и Вѣчный Вѣчнаго.

И единъ Духъ Святый, отъ Бога имѣющій бытіе и чрезъ Сына явившійся [т. е. людямъ], Образъ Сына, Совершенный Совершеннаго, Жизнь, Виновникъ живущихъ, [Источникъ святый], Святость, Податель освященія, въ Немъ же является Богъ Отецъ, сущій надъ всѣмъ и во всемъ, и Богъ Сынъ, Который чрезъ все.

Троица совершенная, славою и вѣчностью и царствомъ нераздѣляемая и неотчуждаемая.

Посему нѣтъ въ Троицѣ ничего ни сотвореннаго или служебнаго, ни привнесеннаго, какъ бы прежде не бывшаго, потомъ же привзошедшаго; ибо ни Отецъ никогда не былъ безъ Сына, ни Сынъ безъ Духа [1], по непреложна и неизмѣнна — всегда та же Троица.

Примѣчаніе:
[1] Ουτε γαρ ενελιπε ποτε υιος πατρι, ουτε υιῷ πνεῦμα. Два древне-латинскихъ перевода (Руфина и другой древній переводъ) имѣютъ: neque rtaquo defuit filius patri neque filio epiritus sanctus — neque enim defuit aliquando filius patri aut filio spiritus sanctus (Caspari, C. P., Prof., Alte und neue Quellen zur Geschichte des Taufsymbols und der Glanbensregel. Christiania 1879. S. 10, 15, 16-17. Hahn Aug., Prof., Bibliothek der Symbole und Glaubensregeln der alten Kirche. 3 Aufl. Breslau 1897, s. 255). Въ русскомъ переводѣ слова св. Григорія Нисскаго о жиани св. Григорія Чудотворца это мѣсто передано такъ: «Итакъ, ни въ чемъ у Сына не было недостатка передъ Отцемъ, и у Святаго Духа передъ Сыномъ» (Творенія св. Григорія Нисскаго въ русск. перев. Ч. VIII. — М. 1872, стр. 147).

Печатается по изданію: Творенiя святаго Григорiя Чудотворца, епископа Неокесарiйскаго. / пер. проф. Николая Сагарды. – Петроградъ: Типографiя М. Меркушева, 1916. – С. 57.

Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

Дѣятельность св. Григорія Чудотворца въ санѣ епископа Неокесарійскаго въ похвальномъ словѣ св. Григорія Нисскаго и въ сирійскомъ житіи обрисовывается почти исключительно съ точки зрѣнія проявленія въ ней необычайной силы вѣры и духа святителя; но эти памятники почти не заключаютъ въ себѣ данныхъ для характеристики его собственно пастырской дѣятельности. Въ этомъ отношеніи важное значеніе имѣетъ так. наз. «Каноническое посланіе» св. Григорія, въ которомъ наглядно обнаружилась, съ одной стороны, его ревность въ устраненіи непорядковъ въ церковной жизни и возстановленіи церковной дисциплины, съ другой стороны, сердечное вниманіе къ состоянію и нуждамъ паствы. He менѣе интереса представляетъ посланіе и какъ памятникъ древне-церковной покаянной дисциплины на Востокѣ.

Посланіе написано по поводу вторженія въ Понтъ варваровъ — Ворадовъ и Готовъ — и имѣетъ цѣлью дать руководственныя указанія относительно того, какъ оцѣнить и устранить тѣ печальныя явленія въ жизни понтійскихъ христіанъ, которыя явились слѣдствіемъ этого бѣдствія. He смотря на свою краткость, посланіе даетъ возможность живо и ясно представить событія тогдашней страшной дѣйствительности. Жители въ ужасѣ бѣжали отъ враговъ, бросая жилища и все имущество; многіе были умерщвлены, а еще больше взято въ плѣнъ, гдѣ плѣнниковъ принуждали вкушать пищу вмѣстѣ съ варварами. Женщины подверглись насилію. Имущество разграблено; но вслѣдствіе ли поспѣшности, или же вслѣдствіе обилія и тяжести добычи, много было оставлено въ опустѣвшихъ домахъ, разбросано на пути; повидимому, случалось и такъ, что варваръ уже съ добычею врывался въ домъ, находилъ здѣсь лучшее, поэтому оставлялъ прежде захваченное и бралъ новое. Скотъ, не взятый грабителями и оставшійся безъ присмотра, бродилъ по полямъ. Къ сожалѣнію, бѣдствіе не ограничивалось этими внѣшними лишеніями: обнаружились весьма печальныя явленія во внутренней жизни самого христіанскаго населенія. Такъ, нѣкоторые, прежде захваченные въ плѣнъ, быстро одичали, забыли, что они — понтійцы и христіане, и вмѣстѣ съ врагами участвовали въ нападеніяхъ на своихъ единоплеменниковъ, убивали ихъ и грабили. Они явились даже руководителями набѣга: въ горной странѣ Ворады и Готы не могли скоро оріентироваться и потому многаго, можетъ быть, не замѣтили, вообще же не могли бы быстро двигаться впередъ въ неизвѣстной мѣстности; но эти измѣнники и предатели показывали имъ дорогу и не замѣченныя ими поселенія. Послѣ удаленія враговъ многіе хотѣли воспользоваться народнымъ бѣдствіемъ и общимъ смятеніемъ въ интересахъ самаго гнуснаго корыстолюбія: искали корысти отъ крови и погибели убѣжавшихъ или убитыхъ плѣнниковъ. Одни просто удерживали у себя найденную чужую собственность; другіе, по выраженію св. Григорія, сдѣлались для своихъ единоплеменниковъ Ворадами и Готами и наглымъ образомъ захватили чужое имущество на томъ основаніи, что во время нашествія они потеряли свое. Нѣкоторые дошли до такой «лютости и безчеловѣчія», что насильно удерживали въ неволѣ спасшихся изъ плѣна своихъ единоплеменниковъ и согражданъ или въ качествѣ рабовъ, или, можетъ быть, съ цѣлью при случаѣ продать ихъ.

Въ «Каноническомъ посланіи» варвары, вторгшіеся въ Понтъ, называются Ворадами и Готами; такъ какъ на первомъ мѣстѣ поставлены Ворады, то иниціатива набѣга и руководство, повидимому, принадлежали имъ. Такое соединеніе племенъ даетъ основаніе отожествлятъ это нашествіе съ тѣмъ, ο которомъ сообщаетъ историкъ Зосима (конца IV или начала V вѣка), выписывающій въ данномъ случаѣ современника готскихъ набѣговъ на римскую имперію, историка Дексиппа. Зосима сообщаетъ (1, 31-34) [1], что Вораны [2], Готы, Карпы и Уругунды, племена, живущія по Истру, не оставили не опустошенною ни одной части Италіи и Иллирика и всѣмъ овладѣвали безъ всякаго противодѣйствія. Вораны пытались даже проникнуть на малоазійское побережье Чернаго моря и дѣйствительно скоро осуществили свое намѣреніе при помощи жителей Воспорскаго царства [3], которые изъ страха предъ ними дали имъ свои суда и указывали путь при переѣздѣ чрезъ море. Пока у нихъ были цари, получавшіе власть по правильному порядку наслѣдованія отъ отца къ сыну, они, вслѣдствіе дружбы съ Римлянами, выгоды торговыхъ сношеній и ежегодно носылаемыхъ имъ императорами даровъ, постоянно удерживали Скиѳовъ — чтó на языкѣ Зосимы равносильно — Готовъ. Когда же царскій родъ прекратился, — очевидно, Зосима хочетъ сказать, что вслѣдствіе возмущенія прежняя династія была низвергнута, — и во главѣ управленія стали люди недостойные, то они, какъ сказано, изъ боязни предоставили врагамъ Рима проходить чрезъ Воспоръ въ Азію и даже перевезли ихъ на собственныхъ судахъ, которыя взяли обратно и возвратились домой [4]. Вораны и Готы такимъ образомъ появились на восточномъ побережьи Чернаго моря, грабя и опустошая все на своемъ пути. Они достигли Питіунта (теперь Пицунда). Здѣсь они натолкнулись на сильное противодѣйствіе. Самый городъ былъ защищенъ крѣпкою стѣною, а во главѣ гарнизона стоялъ неустрашимый и опытный воинъ Сукцессіанъ, человѣкъ стараго римскаго склада. Всѣ нападенія враговъ были отбиты съ большимъ для нихъ урономъ. Варвары, опасаясь, чтобы не пришли на помощь гарнизоны другихъ крѣпостей, захватили суда и съ большою опасностью возвратились домой.

Спасенные, благодаря храбрости и предусмотрительности Сукцессіана, обитатели побережья Евксинскаго Понта питали надежду, что Скиѳы, напуганные пораженіемъ при Питіунтѣ, не осмѣлятся снова сдѣлать нападеніе. Но императоръ Валеріанъ отозвалъ доблестнаго защитника Питіунта Сукцессіана въ Антіохію, назначилъ его praefectus praetorio и поручилъ возстановить и устроить Антіохію, разоренную Персами.

Едва только извѣстіе объ этомъ дошло до Готовъ, они предприняли на воспорскихъ судахъ новый походъ: но на этотъ разъ они задержали суда и не позволили своимъ провожатымъ уплыть обратно. Послѣ напрасной попытки овладѣть храмомъ Артемиды въ Фазисѣ (близъ нынѣшняго Поти), богатства котораго сильно прельщали ихъ, они снова направились на своихъ судахъ къ Питіунту. На этотъ разъ они очень легко овладѣли укрѣпленіемъ. Между тѣмъ наступило лѣто — самое благопріятное время для мореплаванія. Готы рѣшили продолжить свой набѣгъ. Для этого они имѣли достаточно судовъ, а изъ многочисленпыхъ плѣнниковъ они выбрали самыхъ искусныхъ гребцами и поплыли къ Трапензунту, на каппадокійскомъ берегу Понта. Городъ былъ богатый и съ многочисленнымъ населеніемъ; со времени Адріана онъ сдѣлался центромъ управленія, имѣлъ хорошо устроенную гавань, былъ окруженъ двойнымъ кольцомъ стѣнъ и сильно укрѣпленъ. Онъ охранялся гарнизономъ, значительнымъ по числу, но крайне распущеннымъ и безпечнымъ. Жители окрестностеи, устрашенные приближеніемъ варваровъ, бѣжали въ крѣпость, захвативъ съ собою все цѣнное. Гарнизонъ, увѣренный въ несокрушимости стѣнъ, не допускалъ и мысли, чтобы варвары могли взять городъ, и обнаружилъ преступную небрежность, не установивъ даже надлежащаго наблюденія за осаждавшими. Пользуясь этимъ, враги ночью стащили къ стѣнамъ заготовленныя раньше бревна, взошли на беззащитныя стѣны и незамѣтно небольшими отрядами проникли въ городъ. Гарнизонъ былъ объятъ ужасомъ; часть его бѣжала въ противоположныя ворота, прочіе были избиты. Тяжелая участь постигла и многочисленное населеніе города. Множество плѣнныхъ и всякаго рода сокровища достались въ добычу варварамъ. Храмы и другія богатыя зданія были разрушены, и ихъ развалины долго напоминали ο страшномъ нашествіи. He встрѣчая противодѣйствія, варвары прошли почти весь Понтъ, грабя, умерщвляя и опустошая. Можно думать, что главный потокъ этого разрушительнаго нашествія направлялся по красивымъ, плодороднымъ и густо населеннымъ долинамъ рѣки Лика и его притоковъ. До Неокесаріи, какъ можно заключать изъ посланія св. Григорія, враги не дошли. Затѣмъ, они такъ же быстро, какъ и появились, возвратились на своихъ корабляхъ домой, увозя громадное число плѣнниковъ и богатую добычу.

Таковы подробности нашествія варваровъ на Понтъ. Съ нимъ обычно и отожествляютъ то нашествіе Ворадовъ и Готовъ, которое послужило поводомъ для «Каноническаго посланія» св. Григорія Чудотворца. Должно, впрочемъ, оговориться, что это нашествіе не было единственнымъ: есть данныя, что и позднѣе — въ 264 г. — Готы были въ Каппадокіи, захватили города и оттуда направили свой путь въ Виѳинію [5]. Однако подробности нашествія, изображеннаго св. Григоріемъ, соединеніе Ворадовъ и Готовъ и вообще большая опредѣленность въ изложенномъ повѣствованіи Зосимы ο набѣгѣ Ворановъ и Готовъ склоняютъ къ признанію, что именно оно было тѣмъ нашествіемъ, отъ котораго пострадали руководимыя св. Григоріемъ понтійскія церкви. Когда же было это нашествіе?

Joh. Draeseke, на основаніи анализа извѣстій Зосимы ο нападеніяхъ готскихъ племенъ на римскую имперію, настойчиво доказываетъ, что первый — неудачный походъ Ворацевъ и Готовъ на восточное побережье Чернаго моря былъ въ 253 г., а слѣдующій, закончившійся взятіемъ Трапезунта и разграбленіемъ Понта, лѣтомъ 254 г. [6] Но другіе изслѣдователи, пользующіеся той же исторіей Зосимы, относятъ послѣдній побѣгъ къ 256 [7], 257 [8] и, наконецъ, къ 258 году [9]. Это объясняется тѣмъ, что у Зосимы нѣтъ точныхъ хронологическихъ датъ, и относительно набѣговъ Ворановъ и Готовъ, ο которыхъ онъ разсказываетъ, можно только утверждать, что они происходили въ царствованіе Валеріана и его сына и соправителя Галліена. Другихъ основаній для хронологическихъ вычисленій, внѣ исторіи Зосимы, пока не найдено. Поэтому, если вѣрно обычное мнѣніе, что посланіе св. Григорія вызвано послѣдствіями того набѣга Ворановъ и Готовъ, ο которомъ сообщается въ исторіи Зосимы, то относительно времени происхожденія его можно только сказать, что оно написано въ царствованіе Валеріана (253-260 г.), но не раньше 254 г., такъ какъ за годъ до нашествія на Понтъ они совершили неудачный набѣгъ на Питіунтъ.

Послѣ тяжелаго матеріальнаго разоренія и нравственнаго упадка, причиненнаго варварскимъ нашествіемъ, предстояло выполнить трудную пастырскую задачу — осудить и покарать допустившихъ неслыханныя нарушенія требованій не только христіанской любви и милосердія, но и самаго обычнаго человѣколюбія, съ другой же стороны и не оттолкнуть совершенно отъ церкви еще мало культурныхъ понтійцевъ. Епископы понтійскихъ церквей испытывали большое затрудненіе и, какъ показываетъ посланіе, одинъ изъ нихъ (а можетъ быть и нѣсколько) обратился кь основателю понтійской церкви и авторитетному руководителю и истолкователю церковныхъ установленій, св. Григорію Неокесарійскому, съ просьбою дать разъясненія и указанія. Св. Григорій отвѣтилъ посланіемъ, которое отправилъ съ Евфросиномъ, можно думать, неокесарійскимъ пресвитеромъ; послѣдній долженъ былъ не только доставить посланіе, но и установить практику неокесарійской церкви и разсудить, отъ кого должно принимать обвиненія и кого отлучать отъ молитвы.

Посланіе не имѣетъ ни обычнаго для этого рода произведеній введенія, ни заключенія. Это можетъ давать основаніе для предположенія, что посланіе дошло до насъ не въ полномъ видѣ. Но болѣе вѣроятная причина этого заключается въ томъ, что посланіе, можетъ быть, было ἐπιστολὴ ϰυϰλιϰή, съ которымъ св. Григорій обратился ко всѣмъ епископамъ своего округа и сообщалъ его одному за другимъ чрезъ облеченнаго извѣстными полномочіями «состарца» Евфросина. Это предположеніе не встрѣчаетъ возраженій ни со стороны содержанія посланія, ни со стороны обстоятельствъ его происхожденія. Поэтому и въ началѣ посланія поставлено просто ἰερὲ πάπα. Какъ можно заключать изъ частаго употребленія множественнаго числа, особенно въ 5 и 6 правилахъ, посланіе написано съ согласія другихъ епископовъ или, по крайней мѣрѣ, неокесарійскаго клира.

Несомнѣнно, что первоначально так. наз. «Каноническое посланіе» было обыкновеннымъ посланіемъ безъ раздѣленія на каноны, и теперешнее дѣленіе на правила возникло только тогда, когда отдѣльныя наставленія и предписанія посланія стали обособлять для цѣлей руководства въ церковной дисциплинѣ и христіанской нравственности [10]. Этою неизначальностью дѣленія на каноны объясняется и то, что въ различныхъ каноническихъ сборникахъ число ихъ различно: обычно читается десять, но дѣлятъ и на двѣнадцать (въ книгѣ Правилъ и въ Пидаліонѣ) и даже на тринадцать (въ Кормчей). Въ этотъ счетъ не включается то правило, которое у насъ въ переводѣ отмѣчено одиннадцатымъ. Послѣднее давно уже большинствомъ изслѣдователей признается позднѣйшей прибавкой къ посланію св. Григорія на томъ основаніи, что, во-первыхъ, его нѣтъ въ такъ наз. Синопсисѣ Аристина, не изъясняетъ его Зонара, написавшій толкованіе на всѣ остальныя правила (но оно уже было извѣстно канонисту XII в. Вальсамону), вообще его нѣтъ въ греческихъ каноническихъ сборникахъ, а въ нѣкоторыхъ рукописяхъ оно называется схоліей [11]. По характеру рѣчи — это не канонъ, а комментарій, изъясняющій термины, которыми пользовался св. Григорій въ предыдущихъ канонахъ и при томъ съ такою опредѣленностью, какой нѣтъ въ самомъ посланіи. Кромѣ того, въ текстѣ одиннадцатаго правила находится ясное указаніе на его источникъ. Въ немъ читаем: «ибо, — говоритъ, — слушающій Писанія и ученіе долженъ быть изгнанъ и не удостоиваться молитвы». Буквально то же находится въ 75 правилѣ св. Василія Великаго, въ его третьемъ каноническомъ посланіи къ св. Амфилохію Иконійскому.

Что касается подлинности «Каноническаго посланія» св. Григорія Чудотворца, то обычно она признается не подлежащею сомнѣнію, какъ въ виду свидѣтельствъ древнихъ каноническихъ собраній [12], такъ и въ виду того, что въ содержаніи его нѣтъ ничего, что противорѣчило бы условіямъ церковной жизни въ половинѣ III вѣка и исторіи покаянной дисциплины на Востокѣ [13].

Славянскій переводъ «Каноническаго посланія» св. Григорія можно читать въ Кормчей, славяно-русскій въ Книгѣ правилъ и въ изданіи: «Правила (Κανονες) Православной Церкви съ толкованіями Никодима, енископа Далматинско-Истрійскаго. Переводъ съ сербскаго. Приложеніе къ журналамъ «Церковный Вѣстникъ» и «Христіанское Чтеніе». Т. II. Спб. 1912». Въ основу предлагаемаго русскаго перевода положенъ греческій текстъ въ изданіи Mart. Jos. Routh, Reliquiae Sacrae, sive auctorum fere jam perditorum secundi tertiique saeculi post Christum natum quae supersunt. Accedunt Synodi et epistolae canonicae, Nicaeno concilio antiquiores. Edit. altera. Vol. III, Oxonii 1846. p. 256-264; a для 11 правила текстъ взятъ у Миня, PG. t. X, col. 1048.

Примѣчанія:
[1] Ζοsimi eomitis et exadvocati fisci. Historia nova. Ed. Lud. Mendelssohn. Lipsiae 1887, p. 22-24.
[2] Несомнѣнно тождественны съ Ворадами посланія.
[3] Воспоръ (Босфоръ) Киммерійскій — на Крымскомъ полуостровѣ и по берегамъ Мэотиды (Азовскаго моря). Объ этомъ царствъ см. у академика В. Б. Латышева, «Ποντιϰα. Изборникъ научныхъ и критическихъ статей по исторіи, археологіи, географіи и энтографикѣ Скиѳіи, Кавказа и греческихъ колоній на побережьяхъ Чернаго моря. Изд. Императ. Археологич. Коммиссіи. Спб. 1909», стр. 50-128: «Краткій очеркъ исторіи Воспорскаго царства». Здѣсь на стр. 69-70, примѣч. 2, указана важнѣйшая литература по исторіи Воспорскаго царства.
[4] Такъ какъ монеты Воспорскихъ царей непрерывно существуютъ за все третье столѣтіе и далѣе, то слова Зосимы объ истребленіи царскаго рода должно признать неточными, а только допустить внутреннія смуты и борьбу разныхъ претендентовъ, какъ это подтверждается существованіемъ монетъ съ именами двухъ разноименныхъ царей за одни и тѣ же годы въ пятомъ и шестомъ десятилѣтіяхъ III вѣка: см. у Β. Γ. Васильевскаго, Житіе Іоанна Готскаго, въ «Трудахъ Β. Γ. Васильевскаго» Т. II, вып. 2. Спб. 1912. Издан. Императ. Академіи Наукъ, стр. 353, a также у В. В. Латышева, Ποντιϰα, стр. 119.
[5] См. у Β. Γ. Васильевскаго, Житіе Іоанна Готскаго, стр. 257.
[6] Der Brief an Diognetos. Nebst Beiträgen zur Geschiehte des Lebens und der Schriften des Gregorios von Neocaesarea. Leipzig 1881, S. 186 ff.
[7] Β. Γ. Васильевскій, Житіе Іоанна Готскаго, стр. 354. Происхожденіе посланія Β. Γ. Васильевскій относитъ къ 264 г. (стр. 365).
[8] Hanp., Joh. Oberdieck, Die Römerfeiudlichen Bewegungen im Orient während der letzteu Hälfte des 3 Jahrhunderts nach Christus (254-274). Berlin 1869.
[9] V. Ryssel, Gregorius Thanmaturgus. Sein Leben und Seine Sehriften. Leipzig 1880, S. 15-16. Послѣднее датированіе является наиболѣе распространеннымъ.
[10] Ad. Harnack (Die Chronologie der altchristichen Litteratur, II, 2, S. 99, Anm. 1) считаетъ почти неизбѣжнымъ, что при дѣленіи посланія на каноны могли быть утрачены нѣкоторыя части его.
[11] M. J. Routh, Reliquiae Sacrae 2. Vol. III, p. 281-283.
[12] Отцы Трулльскаго собора говорятъ (2-е прав.): «Согласіемъ нашимъ запечатлѣваемъ и всѣ прочія священныя правила, изложенныя отъ святыхъ и блаженныхъ отецъ нашихъ, то-есть, трехъ сотъ осмьнадцати богоносныхъ отецъ, собравшихся въ Никеѣ... Такожде правила Діонисія, архіепископа великаго града Александріи, Петра, александрійскаго архіепископа и мученика, Григорія, епископа Неокесарійскаго, чудотворца.
[13] Ср. Е. Schwartz, Busstufen und Katechumenatsklassen (Schriften der Wissenschaftlichen Gesellschaft in Strassburg. 7 Heft). Strassburg 1911, S. 25 ff. Achelis H. Prof., Das Christentum in den ersten drei Jahrhunderten. 2 Bd. Leipzig 1912, S. 133-136.

Печатается по изданiю: Святаго Григорія Чудотворца, епископа Неокесарійскаго, «Каноническое посланіе». Проф. Н. И. Сагарда. // «Христiанское чтенiе». Ежемѣсячный журналъ, издаваемый при Императорской С.-Петербургской Духовной Академiи. — СПб.: Типографiя М. Меркушева, 1913. — Часть I. — Мартъ. — С. 410-417.

1. Не пища удручаетъ насъ, святый отецъ, если плѣнники ѣли то, что подавали имъ побѣдители ихъ, особенно, когда всѣ согласно утверждаютъ, что варвары, совершившіе набѣгъ на наши страны, не приносили жертвъ идоламъ. Апостолъ же говоритъ: пища для чрева и чрево для пищи; но Богъ уничтожитъ и то и другое (1 Кор. 6, 13). Но и Спаситель, очищающій [1] всякую пищу, говоритъ: не то, что входитъ, сквернитъ человѣка, но то, что исходитъ [2]. [Подобное] и относительнаго того, что плѣненныя женщины растлѣны, такъ какъ варвары надругались надъ ихъ тѣлами. Но если и прежде была зазорна жизнь какой-нибудь изъ нихъ, потому что она ходила къ слѣдъ очей блудодѣйствующихъ (Чис. 15, 39; Іез. 6, 9), по написанному, то ясно, что любодѣйная наклонность подозрительна и во время плѣна, и таковыхъ не скоро слѣдуетъ допускать къ общенію въ молитвахъ. Если же какая жила въ совершенномъ цѣломудріи и на дѣлѣ доказала свою прежнюю жизнь чистою и внѣ всякаго подозрѣнія, а теперь подверглась поруганію по насилію и принужденію, то [относительно такого случая] имѣемъ примѣръ во Второзаконіи (22, 25-28) въ лицѣ отроковицы, которую человѣкъ встрѣтилъ въ полѣ и, принудивъ ее силою, преспалъ съ нею: отроковицѣ не дѣлайте, говоритъ, ничего; на отроковицѣ нѣтъ смертнаго грѣха, потому что [это то же], какъ если бы какой-либо человѣкъ возсталъ на своего ближняго и умертвилъ душу его, — такъ [и] это дѣло: отроковица кричала, и не было помогающаго ей. Такъ [слѣдуетъ поступать] въ подобныхъ случаяхъ.

2. Но ужасно любостяжаніе, и невозможно въ одномъ посланіи привести мѣста божественныхъ писаній, въ которыхъ провозглашается, что отвратительно и гнусно не только грабить, но и вообще быть любостяжательнымъ и посягать на чужое ради постыднаго прибытка; и всякій таковой [т. е. виновный въ этомъ] долженъ быть публично объявленъ изгнаннымъ изъ Церкви Божіей. А что во время [вражескаго] нашестія, среди столь великаго стенанія и столь многихъ слезъ, нѣкоторые осмѣлились время, угрожающее всѣмъ гибелью, считать для себя временемъ корысти, то это свойственно людямъ нечестивымъ и богоненавистнымъ и такимъ, которыхъ низость не можетъ быть превзойдена. Поэтому мы рѣшили объявить всѣхъ таковыхъ отлученными, чтобы гнѣвъ не пришелъ на весь народъ и прежде всего на самихъ предстоятелей, потому что они не принимали рѣшительныхъ мѣръ. Ибо я боюсь, какъ говоритъ Писаніе, чтобы нечестивый не погубилъ вмѣстѣ съ собою праведнаго (Быт. 18, 26). Ибо блудъ, говоритъ, и любостяжаніе, — ради нихъ приходитъ гнѣвъ Божій на сыновъ противленія. Итакъ не будьте сообщниками ихъ. Ибо вы нѣкогда были тьма, а теперь свѣтъ въ Господѣ: какъ чада свѣта ходите, — ибо плодъ свѣта [состоитъ] во всякой благости, праведности и истинѣ, — испытывая, чтó благоугодно Господу. И не участвуйте въ безплодныхъ дѣлахъ тьмы, напротивъ того, и обличайте, ибо о томъ, что происходитъ отъ нихъ тайно, стыдно и говорить; все же обнаруживаемое свѣтомъ дѣлается явнымъ (Ефес. 5, 3. 6-13), Это [говоритъ] апостолъ. Если же нѣкоторые, подвергшіеся наказанію за прежнее любостяжаніе, бывшее во время мира, въ самое время гнѣва снова обратились къ любостяжанію, ища корысти отъ крови и погибели людей изгнанныхъ, или плѣненныхъ, или убитыхъ, то чего иного нужно ожидать, кромѣ того, что подвизающіеся за любостяжаніе соберутъ гнѣвъ и самимъ себѣ и всему народу?

3. Вотъ, не Ахаръ ли, сынъ Зары, прегрѣшилъ [взявъ] отъ заклятаго, и не пришелъ ли гнѣвъ на все сонмище Израилево? Онъ одинъ только согрѣшилъ, [но] не одинъ только умеръ въ своемъ грѣхѣ. Но намъ подобаетъ въ это время почитать заклятымъ всякое стяжаніе, если оно составляетъ не нашу собственность, а чужую. Ибо какъ тотъ Ахаръ взялъ часть добычи, такъ и эти теперь [взяли] изъ добычи; но тотъ [взялъ] принадлежавшее врагамъ, а эти теперь [взяли] принадлежавшее братьямъ, ища выгоды въ погибельной корысти.

4. Никто пусть не обольщаетъ себя даже подъ тѣмъ предлогомъ, что онъ нашелъ; ибо непозволительно, чтобы даже нашедшій получалъ корысть. Второзаконіе говоритъ: если увидишь тельца брата твоего и овцу, блуждающую на пути, то не оставляй ихъ безъ вниманія, но повороти ихъ и направь къ брату твоему; если же братъ твой не приходитъ къ тебѣ, и если ты не знаешь его, то ты собери ихъ, и пусть они будутъ у тебя, пока не будетъ искать ихъ братъ твой, и возврати ихъ [ему], и такъ поступай и съ осломъ его, и такъ поступай съ одеждою его, и такъ поступай со всякой потерей брата твоего, что бы ни было потеряно имъ, и ты найдешь это (Втор. 22, 1-3). Такъ Второзаконіе. А въ книгѣ Исходъ [то же сказано] не только [относително такого случая] если кто найдетъ принадлежащее брату, но и врагу: обративъ, говоритъ, возврати его въ домъ господина его (Исх. 23, 4). Но если, такимъ образомъ, во время мира не позволительно искать выгоды отъ брата или врага, который ведетъ жизнь беззаботную и изнѣженную и не печется о своей собственности, то насколько бóльше въ томъ случаѣ, когда онъ находится въ несчастіи и убѣгаетъ отъ враговъ и по нуждѣ оставляетъ собственность.

5. Другіе же обольщаются, удерживая чужое, которое нашли, вмѣсто своей утраченной собственности, чтобы, послѣ того какъ Ворады и Готы причинили имъ то, что связано съ войною, имъ самимъ сдѣлаться Ворадами и Готами для другихъ. Итакъ, ради этого мы послали къ вамъ брата и со-старца Евфросина, чтобы онъ по здѣшнему образцу и тамъ установилъ подобнымъ образомъ, и чьи обвиненія дóлжно принимать и кого объявить отлученнымъ отъ молитвъ.

6. Далѣе, возвѣщено намъ также нѣчто невѣроятное, происшедшее въ вашей странѣ, безъ сомнѣнія, отъ [людей] невѣрныхъ и нечестивыхъ и не познавшихъ даже имени Господа, именно, что нѣкоторые дошли до такого безчеловѣчія и жестокости, что насильно держатъ у себя нѣкоторыхъ убѣжавшихъ плѣнниковъ. Пошлите кого-нибудь въ страну [для разслѣдованія и устраненія этого], чтобы молнія не упала на совершающихъ таковое.

7. Тѣхъ же, которые примкнули къ варварамъ и съ ними, находясь въ плѣну, принимали участіе въ нападеніи, забывши что они были понтійцами и христіанами, и настолько одичали, что убивали единоплеменниковъ или деревомъ или удавленіемъ, и показывали не знающимъ [мѣстности] варварамъ или пути или жилиша [христіанъ], этихъ дóлжно удалить даже отъ слушанія, пока сошедшимся святымъ угодно будетъ вынести о нихъ какое-нибудь рѣшеніе и прежде нихъ Святому Духу.

8. Тѣхъ, которые отважились напасть на чужіе дома, если обвиненные будутъ изобличены, не должно удостоивать даже слушанія; но если они сами объявятъ о себѣ и возвратятъ [похищенное], то они должны въ чинѣ обращающихся припадать.

9. Тѣхъ, которые на полѣ или въ своихъ собственныхъ домахъ нашли что-нибудь, оставленное варварами, если обвиненные будутъ изобличены, подобнымъ образомъ [дóлжно считать] среди припадающихъ; если же сами объявятъ о себѣ и отдадутъ, то дóлжно удостоить ихъ и молитвы.

10. Но дóлжно, чтобы исполняющіе эту заповѣдь, исполняли ее безъ всякой постыдной корысти, не требуя награды ни за указаніе вещи, ни за сохраненіе, ни за обрѣтеніе, ни [за что-либо подобное] какимъ бы именемъ оно ни называлось.

11. (Плачъ бываетъ внѣ вратъ молитвеннаго дома, гдѣ стоя согрѣшающій долженъ просить входящихъ [въ храмъ] вѣрныхъ, чтобы помолились за него. Слушаніе — внутри вратъ въ притворѣ, гдѣ согрѣшившій долженъ стоять до молитвы объ оглашаемыхъ и затѣмъ уходить. Ибо, — говоритъ, — слушающій Писанія и ученіе долженъ быть изгнанъ и не удостоиваться молитвы. Припаданіе же [состоитъ въ томъ], чтобы стоящій внутри вратъ храма выходилъ вмѣстѣ съ оглашаемыми. Стояніе вмѣстѣ [состоитъ въ томъ], чтобы [согрѣшившій] стоялъ вмѣстѣ съ вѣрными и не выходилъ съ оглашаемыми. Въ концѣ — участіе въ святыхъ таинствахъ).

Примѣчанія:
[1] Объявляющій чистою всякую пищу.
[2] Οὐ εἰς πορευόμενον, ϕησὶ, ϰοινοῖ τὸν ἄνϑρωπον, ἀλλὰ τὸ ἐϰπορευόμενον; ср. Матѳ. 15, 11: οὐ τὸ εἰσερχόμενον εἰς τὸ στόμα ϰτλ.

Печатается по изданію: Творенiя святаго Григорiя Чудотворца, епископа Неокесарiйскаго. / пер. проф. Николая Сагарды. – Петроградъ: Типографiя М. Меркушева, 1916. – С. 58-61.

Μετάϕρασις εἰς τὸν Ἐϰϰλησιαστὴν Σολομῶντος представляетъ собою сжатый пересказъ Екклесіаста, въ основу котораго положенъ греческій текстъ LXX-ти. Авторъ этого переложенія священной книги ставитъ своей задачей установить внутреннее развитіе мыслей въ отдѣльныхъ положеніяхъ, которыя въ греческомъ переводѣ, соотвѣтственно стилистикѣ оригинальнаго языка, поставлены другъ подлѣ друга безъ всякой видимой связи. По своимъ размѣрамъ перелоложеніе немногимъ больше подлиннаго текста Екклесіаста. Какъ литературное произведеніе, этотъ парафразъ цѣнится высоко. По замѣчанію В. Рисселя [1], авторъ сумѣлъ создать цѣльное, въ своемъ родѣ совершенное художественное произведеніе.

Почти всѣ извѣстныя донынѣ рукописи «Переложенія» усваиваютъ его св. Григорію Богослову; но уже въ нѣкоторыхъ древнихъ кодексахъ отмѣчено существованіе сомнѣнія въ принадлежности его этому отцу Церкви [2]. И дѣйствительно, древнія и очень опредѣленныя свидѣтельства удостовѣряютъ, что авторомъ этого произведенія былъ св. Григорій, епископъ Неокесарійскій. Руфинъ, который въ свой переводъ Церковной Исторіи Евсевія вставилъ сравнительно подробное сообщеніе о св. Григоріи Чудотворцѣ, утверждаетъ, что онъ блистательнѣйше написалъ метафразъ на Екклесіастъ [3]. Іеронимъ говоритъ, что Григорій Чудотворецъ написалъ краткій, но очень полезный метафразъ на Екклесіастъ [4]. Что Іеронимъ имѣетъ въ виду извѣстное въ настоящее время подъ этимъ именемъ произведеніе, объ этомъ ясно свидѣтельствуетъ цитата въ его комментаріи на Екклесіастъ къ словамъ: лучше бѣдный, но умный юноша — въ IV гл., гдѣ онъ опредѣленно говоритъ, что она взята изъ метафраза Григорія, епископа Неокесарійскаго [5]. Въ виду этихъ рѣшительныхъ свидѣтельствъ принадлежность разсматриваемаго «Переложенія» св. Григорію Чудотворцу въ настоящее время считается безспорною.

Для предлагаемаго перевода греческій текстъ взятъ у Миня (PG. t. X, col. 987-1018).

Примѣчанія:
[1] Gregorius Thaumaturgus. Sein Leben und seine Schriften. Leipzig 1880. S. 28. Ср. Harnack Ad., Prof., Geschichte der altchristlichen Litterratur. II, 2. Leipzig 1904. S. 99.
[2] См. y L. Allatius, Diatriba de Theodoris et eorum scriptis (Migne, PG. t. X, col. 1207); Erw. Preuschen у Ad. Harnack, Geschichte der altchriestlichen Litteratur, I, 1. S. 430.
[3] VII, 25: in Ecclesiasten namque metaphrasin idem Gregorius magnificentissime scripsit.
[4] De vir. ill. c. 65: scripsit et metaphrasin in Ecclesiasten, brevem quidem, sed valde utilem.
[5] Comm. in Eccles. 4: vir sanctus Grerorius, Ponti episcopus, Origenis auditor, in Metaphrasi Ecclesiastae ita hunc locum intellexit: Ego vero praefero etc.

Печатается по изданiю: Святаго Григорія Чудотворца, епископа Неокесарійскаго, «Переложеніе Екклесіаста». Проф. Н. И. Сагарда. // «Христiанское чтенiе». Ежемѣсячный журналъ, издаваемый при Императорской С.-Петербургской Духовной Академiи. — СПб.: Типографiя М. Меркушева, 1913. — Часть I. — Апрѣль. — С. 552-553.

1. Такъ говоритъ Соломонъ, сынъ Давида царя и пророка, славнѣйшій предъ всѣми людьми царь и мудрѣйшій пророкъ, всей Церкви Божіей: какъ суетны и безполезны дѣла и стремленія людей, [вообще] все человѣческое. Ибо никто не можетъ сказать, что какая-нибудь польза соединена съ тѣмъ, что люди, ползающіе по землѣ, и душой и тѣломъ спѣшатъ совершить, всецѣло подчинившись временному, даже не желая хотя сколько-нибудь посмотрѣть благороднымъ окомъ душѝ выше звѣздъ. И истрачивается человѣческая жизнь день за днемъ, и круговращенія временъ года и годовъ, опредѣленныя теченія солнца, когда они то приходятъ, то незамѣтно уходятъ. Это подобно прохожденію бурныхъ потоковъ, съ великимъ шумомъ низвергающихся въ неизмѣримую бездну моря. И то, что ради людей произошло отъ Бога, остается тѣмъ же, какъ напримѣръ, то, что отъ земли раждаются, что въ землю уходятъ, что земля остается тою же, что солнце, обойдя всю ее, снова возвращается къ тому же предѣлу, такимъ же образомъ и вѣтры, и что рѣки въ такомъ количествѣ изливаются въ море и набѣгающіе вѣтры не заставляютъ его преступить опредѣленной ему мѣры, и сами не нарушаютъ законовъ. И именно, такъ устроено то, чтó служитъ намъ для этой жизни. Но то, что изобрѣтено людьми, какъ рѣчи, такъ и дѣла, не имѣетъ мѣры. И словъ, конечно, большое изобиліе, пользы же никакой отъ сбившейся съ пути болтовни. Но природа людей ненасытна какъ въ томъ, чтобы говорить, такъ и въ томъ, чтобы слушать рѣчи другого и къ тому же еще стремиться видѣть безразсудными глазами все, что встрѣчается. Что можетъ произойти впослѣдствіи, что уже не было бы совершено или сдѣлано со стороны людей? Что есть новаго, что еще никогда не было бы извѣстно по опыту, о чемъ достойно было бы и помнить? Я же думаю, что нѣтъ ничего, о чемъ можно было бы сказать что нибудь свѣжее, или же, сравнивши, найти новое, совершенно неизвѣстное древнимъ. Но подобно тому, какъ прошлое покрыто забвеніемъ, такъ и настоящее для тѣхъ, кто будетъ послѣ, затемнится отъ времени. И, проповѣдуя нынѣ это, я не поступаю опрометчиво, — нѣтъ, у меня, которому ввѣрено царство евреевъ въ Іерусалимѣ, все достаточно продумано. Тщательно же изслѣдовавши и мудро испытавши всю природу на землѣ, я позналъ, что она очень лукава, потому что человѣку дано нести тяготу на землѣ, когда онъ то подъ тѣмъ, то подъ инымъ предлогомъ труда вращается въ томъ, что не имѣетъ никакой цѣны. Все же то, что находится долу, наполнено страннымъ и сквернымъ духомъ, такъ что его нельзя возстановить, но даже невозможно совершенно и мыслями обнять, сколь великое безразсудство овладѣло человѣческими дѣлами. Я поразмыслилъ нѣкогда съ самимъ собою и подумалъ, что я мудрѣе всѣхъ бывшихъ здѣсь прежде меня: я позналъ, что я разумѣю какъ притчи, такъ и природу вещей. Но, — думалъ я, — папрасно направлять [свою мысль] на это, и какъ за мудростью слѣдуетъ знаніе, такъ и знаніе сопровождаютъ страданія.

2. Такимъ образомъ, помысливши, что это такъ обстоитъ, я рѣшилъ обратиться къ другому роду жизни, предаться наслажденію и испытать разнообразныя удовольствія. Нынѣ же я понялъ, что все подобное — суета. И я сдержалъ безразсудно несущійся смѣхъ, удовольствіе же принудилъ къ умѣренности, сильно укоривши его. Размысливши же, что душа въ состояніи удержать тѣлесное естество, опьяненное и растекающееся подобно вину, и что воздержаніе порабощаетъ себѣ похоть, я рѣшилъ постигнуть, чтó нѣкогда предназначено было для людей важнаго и поистинѣ прекраснаго, которое они должны совершить въ этой жизни. Ибо я испыталъ все прочее, что считается достойнымъ удивленія, именно сооруженія высочайшихъ домовъ и насажденія виноградниковъ, къ тому же еще устройство садовъ, обладаніе и уходъ за разнообразными плодоносными деревьями; тамъ устроены были и огромные водоемы для вмѣстилища водъ, предназначенныхъ для обильнаго орошенія деревьевъ. Пріобрѣлъ же я себѣ множество домочадцевъ, рабовъ и рабынь; однихъ купилъ отвнѣ, другими пользовался какъ родившимися у меня. Въ моемъ обладаніи были стада четвероногихъ животныхъ, много стадъ рогатаго скота и много овецъ — больше, чѣмъ у кого-либо изъ древнихъ. Сокровища золота и серебра притекали ко мнѣ, такъ какъ я заставилъ царей всѣхъ [сосѣднихъ народовъ] приносить мнѣ дары и платить дань. Составлены были для моего услажденія многочисленные хоры мужчинъ и вмѣстѣ женщинъ, весьма стройно исполняющихъ пѣсни. Къ этого рода удовольствіямъ я присоединилъ пиры и виночерпіевъ, выбранныхъ изъ людей обоего пола; я даже не могъ бы исчислить, — настолько я превосходилъ ими царствовавшихъ прежде меня въ Іерусалимѣ. Отсюда [въ результатѣ] получилось, что мудрость у меня уменьшалась, возрастало же недоброе пожеланіе. Предоставивши свободу всякому обольщенію глазъ и необузданнымъ порывамъ сердца, отовсюду вторгающимся, я отдался надеждамъ на удовольствія; и свою волю я привязалъ ко всякимъ жалкимъ наслажденіямъ. Такимъ образомъ мои мысли дошли до такого несчастнаго состоянія, что я думалъ, что это — прекрасно, а это мнѣ надлежитъ совершить. Наконецъ, отрезвившись и прозрѣвши, я понялъ, что то, чѣмъ я былъ занятъ, жалко и вмѣстѣ съ тѣмъ очень пагубно, дѣйствіе не добраго духа. Ибо ничто рѣшительно, что бы ни избирали люди въ настоящее время, по здравомъ разсужденіи не представляется мнѣ заслуживающимъ одобренія и усиленнаго домогательства. Поэтому, мысленно сопоставивши блага мудрости и зло неразумія, я по справедливости съ большимъ почтеніемъ отнесся бы къ тому человѣку, который [раньше] безразсудно увлекался бы, а потомъ, овладѣвши собою, возвратился бы на должный путь. Ибо разстояніе между благоразуміемъ и безразсудствомъ большое, и различіе между обоими такъ же велико, какъ между днемъ и ночью. Посему тотъ, кто избралъ добродѣтель, подобенъ тому, кто открыто и сверху смотритъ на каждую вещь и путь свой совершаетъ во время яснѣйшаго свѣта; кто же, напротивъ, погрязъ во злѣ и во всякаго рода заблужденіяхъ, [тотъ подобенъ] тому, кто блуждаетъ какъ бы въ безлунной ночи, будучи слѣпымъ по виду и тьмою лишеннымъ дѣятельности. Наконецъ же, помысливши о томъ, какое различіе между тѣмъ и другимъ изъ этихъ родовъ жизни, я не нашелъ никакого и, какъ самъ сдѣлавшій себя сообщникомъ неразумныхъ, я приму плату за неразуміе. Ибо какое благо или въ тѣхъ хитроумныхъ доводахъ, или какая польза отъ многихъ рѣчей, гдѣ потоки болтовни быстро устремляются изъ неразумія, какъ изъ источника? У мудраго и неразумнаго нѣтъ ничего общаго ни по памяти у людей, ни по воздаянію отъ Бога. Дѣла же человѣческія, когда кажется, что они еще только начинаются, уже всѣхъ ихъ постигаетъ конецъ. Мудрый же никогда не имѣетъ одинаковаго конца съ глупымъ. Поэтому я возненавидѣлъ и всю свою жизнь, истраченную на пустыя дѣла, которую провелъ, сильно прилѣпившись къ земнымъ трудамъ. Ибо, чтобы сказать кратко, все достигнуто мною съ большимъ трудомъ, будучи дѣломъ неразумнаго стремленія; и другой кто-нибудь — мудрый ли, или глупый — унаслѣдуетъ суетные плоды моихъ трудовъ. Когда я далъ себѣ въ этомъ отчетъ и отвергъ, для меня выяснилось истинно благое, предназначенное человѣку, именно познаніе мудрости и пріобрѣтеніе мужества. Если же кто не заботился объ этомъ и увлекался желаніемъ другого, таковой предпочелъ лукавое доброму, стремился къ порочности вмѣсто честности, и къ тяжелому труду вмѣсто покоя, влекомый туда и сюда разнообразными тревогами, ночью и днемъ всегда мучимый какъ неотложными трудами тѣлесными, такъ и непрерывными заботами души, такъ какъ у него сердце трепещетъ изъ-за безсмысленныхъ дѣлъ. Ибо совершенное благо состоитъ не въ пищѣ и питьѣ, — хотя и пища прежде всего происходитъ отъ Бога, ибо ничто изъ подаваемаго для нашего благосостоянія не существуетъ безъ Его промышленія. Но благой мужъ, получившій мудрость отъ Бога, достигъ небесной радости. Напротивъ же, лукавый, поражаемый ниспосланными отъ Бога бѣдствіями, болѣющій корыстолюбіемъ, стремится собрать много, и спѣшитъ предъ лицемъ Владыки всѣхъ надругаться надъ тѣмъ, кого Богъ почтилъ, предлагая [ему] нечестивые дары, осуществляя этимъ коварныя и вмѣстѣ суетныя стремленія своей несчастной души.

3. Нынѣшнее же время полно всякихъ противоположностей — рожденія, потомъ смерти, насажденія растеній, потомъ исторганія, исцѣленій и убійствъ, созиданія и разрушенія, плача и смѣха, рыданія и ликованія. Нынѣ собираешь плоды съ земли, нынѣ же и выбрасываешь; и то безумно стремишься къ женщинѣ, то чувствуешь отвращеніе къ ней. Сейчасъ только нашелъ что-либо и нынѣ же потерялъ; только что хранилъ и тотчасъ же выбросилъ; то убивалъ, то самъ убитъ: говорилъ, потомъ замолчалъ, любилъ, потомъ возненавидѣлъ. Ибо дѣла человѣческія то борются между собою, то примиряются, и отличаются такимъ непостоянствомъ, что то, что казалось добрымъ, въ скоромъ времени измѣняется въ признаваемое всѣми дурнымъ. Поэтому, прекратимъ напрасные труды. Ибо все это, какъ мнѣ кажется, назначено для того, чтобы отравленными бичами приводить людей въ неистовство. Но нѣкій лукавый, уловляющій удобное время, раскрылъ свою пасть на нынѣшній вѣкъ, употребляя чрезвычайныя усилія, чтобы разрушить созданіе Божіе, рѣшивъ отъ начала и до конца враждовать съ нимъ. Итакъ, я убѣдился, что веселіе и дѣланіе добра — величайшее благо для человѣка, и что, конечно, и это временное наслажденіе приходитъ только отъ Бога, если дѣлами управляетъ справедливость. Отъ вѣчныхъ же и нетлѣнныхъ дѣлъ, которыя Богъ твердо опредѣлилъ, невозможно ни отнять чего-либо, ни прибавить. Посему для всякаго, кто бы онъ ни былъ, они страшны и вмѣстѣ съ тѣмъ достойны удивленія. И то, что уже было, пребываетъ, а то, что будетъ, уже по предвѣдѣнію было. А тотъ, кого несправедливо обижаютъ, въ Богѣ имѣетъ помощника. Далѣе, видѣлъ я въ преисподней бездну мученія, ожидающую нечестивыхъ; благочестивымъ же оставлено другое мѣсто. Также помыслилъ я въ себѣ, что у Бога все одинаково — быть почитаемымъ и судимымъ, что одно и то же — праведные и неправедные, разумныя существа и неразумныя. Ибо всѣмъ одинаково отмѣрено время и угрожаетъ смерть, одно и то же у Бога — скоты и люди; они различаются между собою только членораздѣльностью рѣчи, — все же [остальное] у нихъ одинаково, и смерть приходитъ на остальныхъ животныхъ не больше, чѣмъ и на людей. Ибо у всѣхъ одинаковый духъ, и ничего больше нѣтъ въ людяхъ, но все, однимъ словомъ, суета, отъ одной и той же земли получаетъ свой составъ и въ ту же землю разрѣшится. Ибо неизвѣстно относительно человѣческихъ душъ, восходятъ ли онѣ вверхъ, и относительно остальныхъ [душъ], которыя получили неразумныя [животныя], разсѣются ли онѣ внизу. И, какъ мнѣ кажется, нѣтъ никакого другого блага, кромѣ наслажденія и пользованія настоящимъ. Ибо, какъ я подумалъ, невозможно возвратиться къ пользованію этимъ, когда человѣкъ [уже] однажды вкусилъ смерть.

4. Обратившись отъ всѣхъ этихъ мыслей, я разсудилъ и отвратился отъ всякой клеветы, блуждающей среди людей, изъ-за которой несправедливо угнетаемые проливаютъ слезы и стенаютъ, насильно отвергаемые, когда со всѣхъ сторонъ охватываетъ ихъ совершенное отсутствіе помогающихъ или вообще утѣшающихъ. Насильники же поднимаются въ высоту, съ которой и упадутъ. Изъ неправедныхъ же и наглыхъ умершіе оказались въ лучшемъ состояніи по сравненію съ живущими до-нынѣ. Предпочтительнѣе же этихъ обоихъ тотъ, кто будетъ подобенъ имъ, но еще не произошелъ, потому что онъ еще не коснулся человѣческаго лукавства. Также мнѣ сдѣлалось яснымъ, и какая зависть со стороны ближнихъ слѣдуетъ за мужемъ, — это жало лукаваго духа; и что тотъ, кто воспринялъ ее въ себя и ею какъ панцыремъ облеченъ, ничего другого не знаетъ, какъ чтобы снѣдать свою душу и распиливать и истрачивать вмѣстѣ съ тѣломъ, почитая для себя благосостояніе другихъ безутѣшною печалью. Но мужъ благоразумный предпочелъ бы наполнить одну руку отдыхомъ и покоемъ, чѣмъ обѣ руки трудомъ и хитростью коварнаго духа. Есть же нѣчто и иное, что, какъ я знаю, случается съ мужемъ, вопреки тому, что должно было бы быть, вслѣдствіе недобраго произволенія. Онъ во всѣхъ отношеніяхъ одинокъ и не имѣетъ ни брата, ни сына, а изобилуетъ многими сокровищами, всецѣло преданъ ненасытному желанію и совершенно не хочетъ какимъ-либо образомъ отдаться благостынѣ. Посему я охотно спросилъ бы его, ради чего таковой изнуряетъ себя трудомъ, безъ оглядки убѣгаетъ отъ того, чтобы сдѣлать что-либо доброе, и чрезвычайно занятъ разнообразными пожеланіями какого-либо стяжанія. Гораздо лучше его тѣ, которые вступили въ общеніе совмѣстной жизни, изъ котораго могутъ получить наилучшіе плоды. Ибо когда два мужа честно занимаются одними и тѣми же дѣлами, то, если даже съ однимъ изъ нихъ и приключится что-либо, однако не малую поддержку онъ имѣетъ въ лицѣ своего сообщника. Величайшее же горе человѣку, который терпитъ неудачу и у котораго нѣтъ того, кто бы поднялъ его. Напротивъ же, живущіе вмѣстѣ и успѣхъ себѣ удвоили и ненастье непріятныхъ обстоятельствъ облегчили; такъ что и днемъ блистаютъ взаимнымъ довѣріемъ, и ночью возвеличиваются радостью. А тотъ, кто влачитъ жизнь безъ общенія съ людьми, проводитъ ужасную для него самого жизнь, не понимая, что если бы даже кто и напалъ на людей сплотившихся, то онъ замышляетъ дерзко и небезопасно, и что веревка втрое сплетенная обыкновенно не легко разрывается. Я же предпочитаю юношу бѣднаго, но благоразумнаго, старому, но неразумному царю, котораго не озабочиваетъ мысль, что возможно, что кто-либо изъ находящихся въ темницѣ будетъ поставленъ на царство, и что самъ же онъ потомъ справедливо можетъ быть лишенъ неправеднаго владычества. Ибо случается, что тѣ, которые находятся подъ властью молодого, но разумнаго, безпечальны, именно всѣ старшіе по возрасту [1]. Ибо родившіеся потомъ, вслѣдствіе того, что по опыту не знаютъ другого, и этого не могутъ хвалить и руководятся необдуманными рѣшеніями и побужденіями враждебнаго духа. Проповѣдуя же, имѣй въ виду право проходить свою собственную жизнь, а за неразумныхъ молиться, чтобы достигли разумѣнія и избѣгали совершенія дурного.

5. Прекрасно быть воздержнымъ на языкъ и въ усердіи къ рѣчамъ имѣть уравновѣшенное сердце. Ибо не слѣдуетъ необдуманно пользоваться рѣчами, [не смущаясь тѣмъ] если онѣ [даже] нелѣпы, или произносить голосомъ то, что пришло на умъ, но помышлять о томъ, что хотя мы и далеко отстоимъ отъ неба, однако необходимо знать, что Богъ слышитъ наши рѣчи, и что полезно говорить не опрометчиво. Какъ за разнообразными заботами души слѣдуютъ всяческія сновидѣнія, такъ и съ безразсудствомъ связана пустая болтовня. Далѣе, обѣтъ, данный въ молитвѣ, пусть [у тебя] получаетъ исполненіе на дѣлѣ. Безумнымъ свойственно быть отверженными; ты же будь правдивымъ, зная, насколько лучше тебѣ не обѣщать и не браться что-нибудь сдѣлать, чѣмъ, давши обѣтъ, потомъ оставить безъ исполненія. Дóлжно же всячески избѣгать потока постыдныхъ словъ, въ томъ убѣжденіи, что ихъ услышитъ Богъ. Ибо для того, кто помышляетъ такъ, ничего больше не остается, какъ чувствовать, что дѣла его разрушаются Богомъ. Ибо подобно тому, какъ сны, если ихъ много, пустые, такъ и многія рѣчи. Страхъ же Божій спасителенъ для людей, но онъ рѣдко обнаруживается. Поэтому не дóлжно удивляться, видя, что на бѣдныхъ клевещутъ, что судьи выносятъ неправильныя рѣшенія. Дóлжно же, далѣе, отвращаться отъ того, чтобы не казаться бóльшими тѣхъ, которые обладаютъ бóльшею властью. Ибо если бы даже это и случилось, однако отъ грядущихъ для тебя опасностей не спасетъ тебя и самое лукавство. Но какъ имущество, добытое грабежемъ, весьма пагубно и преступно, такъ и въ мужѣ, жадномъ къ деньгамъ, не бываетъ насыщенія и не является благорасположенія къ ближнимъ, хотя бы еще пріобрѣлъ чрезвычайно много сребра. Ибо это суета. Благость же весьма радуетъ вступившихъ въ союзъ съ нею, дѣлаетъ мужественными, подавая способность понимать каждую вещь. Но важно не прилѣпляться и къ такого рода заботамъ. Бѣдный, хотя бы онъ былъ и рабъ, и не переполнялъ своего чрева, однако пользуется пріятнымъ отдыхомъ во снѣ. Сильное же желаніе богатства соединено съ безсонницей и томленіемъ души. Что же можетъ быть безсмысленнѣе того, какъ, накопляя съ большимъ стараніемъ и заботою богатство, сохранять его, сберегая тѣмъ для самого себя поводъ къ тысячамъ золъ. И этому богатству суждено нѣкогда погибнуть и разрушиться, будутъ ли у пріобрѣтшаго его дѣти или нѣтъ; самому же [богатому], еслибы даже и не хотѣлъ, надлежитъ сойти въ землю и умереть такимъ, какимъ нѣкогда явился въ бытіе. Такимъ образомъ, имѣя отойти съ пустыми руками, онъ будетъ увеличивать свою порочность, какъ будто не помышляя о томъ, что ему предлежитъ конецъ, подобный рожденію, и что онъ напрасно трудится, болѣе для порыва вѣтра, чѣмъ удовлетворяя своему собственному усердію, истрачивая всю свою жизнь въ нечестивѣйшихъ пожеланіяхъ и въ неразумныхъ стремленіяхъ, къ тому же еще въ печаляхъ и въ болѣзняхъ. И, коротко сказать, для такого человѣка дни — мракъ, а жизнь — скорбь. Но вотъ что благо и не должно быть отвергнуто: Божій даръ есть то, что человѣкъ можетъ въ радости наслаждаться своими трудами, принявши Богомъ данныя, а не похищенныя сокровища. Ибо онъ именно и печалями не болѣетъ и не рабствуетъ какъ можно больше лукавымъ помышленіямъ, но измѣряетъ свою жизнь благодѣяніями, будучи благорасположенъ ко всѣмъ, и радуется дару Божію.

6. Я подхожу своею рѣчью къ несчастью, наиболѣе имѣющему силы надъ человѣкомъ. Допустимъ, Богъ въ изобиліи доставилъ ему все пріятное его сердцу и не лишилъ его рѣшительно ничего изъ того, чего бы онъ ни пожелалъ: ни богатства, ни славы, ни всего прочаго, къ чему люди жадно стремятся; онъ же, удовлетворенный всѣмъ, мучится какъ будто однимъ только бѣдствіемъ, ниспосланнымъ Богомъ, именно тѣмъ, что не пользуется [этимъ], сберегаетъ для чужого ему [человѣка], умирая безплоднымъ и для себя и для другихъ. Это я почитаю важнымъ доказательствомъ и очевиднымъ изобличеніемъ чрезмѣрной испорченности. Въ самомъ дѣлѣ, тому мужу, который неукоризненно названъ отцомъ очень многихъ дѣтей и жилъ продолжительное время, но за такое время не насытилъ души своей благостью, не испытавъ смерти, — этому мужу я не позавидовалъ бы ни въ многочадіи, ни въ долгоденствіи, и предпочитаю ему зародышъ; преждевременно вышедшій изъ матерней утробы. Ибо этотъ какъ пришелъ напрасно, такъ и уходитъ незамѣтно въ забвеніи, не коснувшись зла, даже не увидѣвши солнца. Это покойнѣе, чѣмъ лукавому, хотя бы онъ тысячами лѣтъ измѣрялъ свою жизнь, но не позналъ благости. Конецъ же для обоихъ смерть. Впрочемъ, неразумный изобличается особенно тѣмъ, что не получаетъ удовлетворенія никакому пожеланію. Мудрый же не подверженъ этимъ страданіямъ. Однако по большей части случается, что праведность жизни ведетъ человѣка къ бѣдности. Многихъ же лишаютъ разсудка предметы, привлекающіе вниманіе похотливыхъ глазъ, которые возбуждаютъ душу и чрезъ пустое пожеланіе видѣть влекутъ къ безполезному занятію. Но во всякомъ случаѣ, что теперь произошло, то уже извѣстно, и ясно, что человѣкъ не въ состояніи противостоять тому, что выше его. Впрочемъ, пустыя рѣчи обращаются противъ людей, увеличивая безуміе пользующихся ими.

7. Хотя никакимъ образомъ и ни въ чемъ не получитъ больше пользы тотъ, кто знаетъ, что изъ того, что ему по сердцу, случится съ нимъ въ жизни, — ибо допустимъ это, — однако же излишнее любопытство людей сочиняетъ, будто они изслѣдуютъ и, какъ имъ кажется, знаютъ и то, что будетъ послѣ смерти каждаго. Добрая же память для души пріятнѣе, чѣмъ елей для тѣла, и конецъ жизни лучше рожденія; и предпочтительнѣе плакать, чѣмъ пировать, и быть съ печалящимися, чѣмъ съ упивающимися. Ибо дѣло такъ обстоитъ, что достигшій конца этой жизни уже не безпокоится о томъ, что вокругъ него. [Подобнымъ образомъ] разумный гнѣвь предпочтительнѣе смѣха, ибо суровымъ выраженіемъ лица приводится въ порядокъ и душа. Поэтому души мудрыхъ [обычно] печалятся и смиряются; души же неразумныхъ высокомѣрно веселятся. И гораздо болѣе желательно подвергнуться прещенію одного мудраго, чѣмъ стать слушателемъ хвалебныхъ пѣсенъ цѣлой толпы людей дурныхъ и жалкихъ. Ибо смѣхъ людей глупыхъ подобенъ треску большого количества терноваго хвороста, сжигаемаго сильнымъ огнемъ. Но также особенно тяжкое и величайшее зло — это клевета, ибо она злоумышляетъ на души мудрыхъ и стремится погубить благородную твердость добрыхъ. И хвалить слѣдуетъ не того, кто начинаетъ рѣчь, а того, кто оканчиваетъ, и одобрять скромность нрава, а не превозношеніе и гордость. Всѣми же способами дóлжно воздерживаться отъ ярости и не впадать поспѣшно въ гнѣвъ, которому рабствуютъ неразумные. Погрѣшаютъ говорящіе, что предкамъ дана была лучшая жизнь, и не разумѣютъ, что мудрость весьма много отличается отъ избытка въ имуществѣ, и настолько славнѣе, насколько серебро оказывается свѣтлѣе своей тѣни. Ибо жизнь человѣка является результатомъ не тлѣннаго стяжанія богатства, но мудрости. Кто же, скажи мнѣ, въ состояніи будетъ выразить словами столь великое и столь благодѣтельное промышленіе Божіе? Или кто можетъ воззвать то, что, повидимому, праведно пренебрежено Богомъ? Я же, дѣйствуя прежде не право, [теперь] понялъ все, и то, что праведный пребываетъ въ своей праведности и до смерти не уклоняется отъ нея, но и изъ-за нея подвергается кознямъ, и что нечестивый умираетъ вмѣстѣ съ своимъ зломъ. Но тому, кто дѣйствительно праведенъ, не нужно сильно показывать себя таковымъ и слишкомъ и выше мѣры мудрымъ, чтобы, преткнувшись въ чемъ-либо, онъ не погрѣшилъ гораздо болѣе. И не будь неразсудительнымъ и дерзкимъ, чтобы тебя не похитила несвоевременная смерть. Величайшее же благо — крѣпко держаться Бога и, пребывая въ Немъ, ни въ чемъ не согрѣшать. Ибо гнусно прикасаться къ чистому оскверненною рукою. Кто же со страхомъ Божіимъ повинуется, тотъ избѣгаетъ всего противнаго. Мудрость можетъ оказать больше помощи, чѣмъ множество могущественнѣйшихъ мужей въ городѣ; она часто справедливо и прощаетъ уклоняющихся отъ своихъ обязанностей. Ибо нѣтъ ни единаго, кто не претыкался бы. Рѣчамъ же нечестивыхъ ни въ чемъ не дóлжно внимать, чтобы тебѣ собственными ушами не услышать рѣчей противъ тебя, какъ напримѣръ пустословія лукаваго раба, и чтобы, тогда уязвленный въ сердце, ты впослѣдствіи и самъ не склонился воздать ему многими дѣйствіями. Я позналъ все это, получивъ мудрость отъ Бога; но когда я потомъ потерялъ ее, я уже не могъ быть похожимъ на себя. Ибо мудрость убѣжала отъ меня въ безпредѣльную даль и въ неизмѣримую глубину, такъ что мнѣ уже невозможно овладѣть ею. Такъ что потомъ я даже совершенно пересталъ искать ея и не помышлялъ больше о томъ, чтобы уразумѣть безумныя дѣла, суетные совѣты и тревожную жизнь нечестивыхъ. Но будучи такъ настроенъ, я этимъ отличался [отъ другихъ], и одержимый смертоносною похотью, я позналъ, что женщина есть нѣкотораго рода сѣть, или что-либо иное въ этомъ родѣ. Ибо сердце ея уловляетъ проходящихъ мимо нея, а если она рукою только прикоснется къ рукѣ, удерживаетъ такъ, какъ будто она влечетъ, заключивши въ оковы. Только въ томъ случаѣ ты можешь освободиться отъ нея, если ты снискалъ милость Божію къ себѣ, и Онъ блюдетъ тебя, потому что, кто порабощенъ грѣху, тотъ не уйдетъ отъ нея. Искалъ я среди всѣхъ женщинъ скромности ихъ и не нашелъ ни въ одной. Мужчину благонравнаго изъ тысячи можно найти, женщины же — нѣтъ. Больше же всего я уразумѣлъ то, что люди сотворены Богомъ правыми по душѣ, но они сами увлеклись въ разнообразныя помышленія и въ безконечныя исканія, заявляютъ притязаніе на изысканіе мудрости и проводятъ время въ занятіи ничтожными рѣчами.

8. Мудрость же, если она оказывается въ человѣкѣ, видна даже по лицу, такъ какъ она освѣщаетъ стяжавшаго ее; какъ и напротивъ, безстыдство изобличаетъ того, въ комъ оно вселилось, какъ достойнаго ненависти, съ перваго же взгляда. Дóлжно со всѣмъ усердіемъ внимать рѣчамъ царевымъ и всякимъ образомъ избѣгать клятвы, въ особенности клятвы именемъ Божіимъ. Впрочемъ, надлежитъ [вообще] противостоять худой рѣчи, но [особенно] остерегаться всякаго злословія на Владыку. Ибо въ самомъ дѣлѣ невозможно хулить Его, если Онъ даже наведетъ что-либо на тебя, ни противорѣчить опредѣленіямъ единаго Правителя и Царя. Лучше и полезнѣе, пребывая въ священныхъ заповѣдяхъ, оставаться вдали отъ лукавыхъ рѣчей. Ибо мудрый мужъ знаетъ и предвидитъ, что судъ, который будетъ въ надлежащее время, будетъ праведный. Ибо всѣ дѣла человѣческія въ этой жизни ожидаютъ наказанія свыше. Только лукавый, кажется, совершенно, не знаетъ что, такъ какъ о немъ теперь много попеченія, то ничто рѣшительно не будетъ забыто впослѣдствіи. Онъ не вѣдаетъ, чтó потомъ будетъ, ибо никто не въ состояніи будетъ возвѣстить о томъ по надлежащему, потому что никто не будетъ такъ силенъ, чтобы могъ воспрепятствовать ангелу, который будетъ брать у него душу, и совершенно невозможно найти никакого способа, чтобы отмѣнить время смерти, но подобно тому, какъ захваченный въ самой срединѣ войны видитъ, что со всѣхъ сторонъ закрыта для него возможность бѣгства, такъ и всякое нечестіе человѣка погибаетъ вмѣстѣ съ нимъ. И я изумляюсь всякій разъ, когда посмотрю, какого рода и сколько люди старательно придумали на пагубу ближнимъ. Я знаю, что нечестивые раньше похищаются изъ этой жизни и устраняются за то, что сами предали себя суетѣ. Но такъ какъ промышленіе Божіе не слѣдуетъ немедленно за всѣми по причинѣ многаго долготерпѣнія и не тотчасъ послѣ преступленія [злой] наказывается, то ради этого лукавый мужъ думаетъ, что можно и дальше согрѣшать, какъ будто онъ можетъ ускользнуть безнаказаннымъ; онъ не разумѣетъ, что и послѣ весьма долгаго промежутка времени поступившій неправедно не укроется. Величайшее же благо — благоговѣйный страхъ предъ Богомъ, потерявши который нечестивый не много времени будетъ пользоваться своею глупостью. Часто же распространяется между людьми самое худшее и самое ложное мнѣніе какъ о праведныхъ, такъ и о неправедныхъ. Ибо о томъ и о другомъ думаютъ противоположное [дѣйствительности]: и тотъ, кто праведенъ, кажется не такимъ, а, напротивъ, нечестивый считается разумнымъ. Такое именно тяжкое заблужденіе я почитаю наибольшимъ изъ всѣхъ. Нѣкогда мнѣ казалось, что величайшее изъ благъ — пища и питье, и что тотъ наиболѣе угоденъ Богу, кто какъ можно больше наслаждается ими въ теченіе своей жизни, и такого рода веселіе я считалъ единственнымъ утѣшеніемъ жизни. И поэтому я ничѣмъ другимъ не занимался, какъ только этою мыслью, такъ что ни ночью, ни днемъ не отвлекался отъ всего того, что изобрѣтено для наслажденія людямъ. И я узналъ только то, что кто осквернился этимъ, тотъ, даже много потрудившись, никакъ не сможетъ обрѣсти подлиннаго блага.

9. Ибо я подумалъ тогда, что всѣхъ людей нужно считать достойными одного и того же; и если кто мудръ и усердно упражнялся въ дѣлахъ праведности, и отвратился отъ неправды и, будучи благоразумнымъ, избѣжалъ вражды ко всѣмъ, — чтó угодно Богу, — то мнѣ представлялось, что онъ напрасно трудится. Мнѣ казалось, что одинъ конецъ праведнаго и нечестиваго, добраго и злого, чистаго и нечистаго, и приносящаго Богу умилостивительную жертву и совершенно не приносящаго. Ибо когда неправедный и добрый, когда клянущійся и совершенно отвращающійся отъ клятвы, какъ я полагалъ, устремляются къ одному и тому же концу, то закрадывается какая-то недобрая мысль, что всѣ оканчиваютъ жизнь одинаковымъ образомъ. Но я теперь знаю, что это помышленія неразумныхъ, и заблужденіе и обманъ. Также часто говорятъ, что умершій совершенно погибаетъ, и что дóлжно живого предпочитать мертвому, хотя бы онъ находился во тьмѣ, и что хотя бы даже онъ проводилъ жизнь, какъ собака, [его должно предпочесть] умершему льву. Ибо живые по крайней мѣрѣ знаютъ, что они умрутъ, мертвые же рѣшительно ничего не знаютъ. И не предлежитъ имъ никакого воздаянія, послѣ того какъ они исполнили опредѣленное судьбою. И вражда, и дружба по отношенію къ умершимъ окончились; ибо у нихъ и соревнованіе прекратилось, и жизнь исчезла. Ушедшій однажды изъ этой жизни ни въ чемъ не имѣетъ участія. Это — обольщеніе, продолжающее очаровывать, и оно подаетъ такого рода совѣтъ: эй ты, что ты дѣлаешь и не наслаждаешься разнообразной пищей и не переполняешься виномъ? Развѣ ты не понимаешь, что это дано Богомъ для безпрепятственнаго наслажденія? Почему бы тебѣ не надѣвать чистой одежды и, благовоннымъ масломъ помазавши голову, не смотрѣть на ту или другую женщину и суетно проводить суетную жизнь? Ибо кромѣ этого тебѣ не осталось ничего иного ни здѣсь, ни послѣ смерти. Но дѣлай, что придется. Ибо никто не потребуетъ у тебя и отчета въ этомъ, и о томъ, что дѣлаютъ люди, совершенно никто не знаетъ, кромѣ людей. Адъ же, каковъ бы онъ ни былъ, въ который, какъ говорятъ, мы отходимъ, непричастенъ мудрости и способности чувствовать. Такъ [говорятъ] суетные [люди].

Я же хорошо знаю, что ни тѣ, которые кажутся самыми быстрыми, не совершатъ успѣшно того великаго теченія, ни тѣ, которые славятся у людей какъ сильные и страшные, не выйдутъ побѣдителями въ страшной брани. Но также и благоразуміе познается не во множествѣ пищи и разумѣніе не находится непремѣнно въ союзѣ съ богатствомъ. Не сорадуюсь я и съ тѣми, которые думаютъ, что удѣлъ всѣхъ одинаковъ. Мнѣ кажется, спятъ глубокимъ сномъ тѣ, которые помышляютъ въ такомъ родѣ и не разсуждаютъ, что, будучи уловленными подобно рыбамъ и птицамъ, они будутъ истощены въ несчастьяхъ, неожиданно получивши заслуженное наказаніе. Я же такъ почитаю мудрость за нѣчто великое, что даже малый городъ, населенный немногими, но осажденный рукою великаго царя, почитаю за многолюдный и великій, если онъ имѣетъ въ качествѣ гражданина даже одного бѣдняка мудраго мужа. Ибо онъ былъ бы въ силахъ спасти свой городъ какъ отъ враговъ, такъ и отъ [возведенныхъ противъ него] укрѣпленій. И хотя другіе не замѣчаютъ того мудраго бѣдняка, но я всецѣло продпочитаю силу въ мудрости этой силѣ въ обычномъ значеніи. Но здѣсь на землѣ не почитается мудрость, соединеняая съ бѣдностью; впрочемъ, потомъ она услышана будетъ, такъ какъ она силою голоса превосходитъ вельможъ и тиранновъ, устремляющихся ко злу. Ибо мудрость сильнѣе даже оружія; неразуміе же одного причиняетъ опасность многимъ, хотя бы онъ для многихъ былъ презрѣннымъ.

10. Ибо даже мухи, упавшія въ благовонное масло и задохнувшіяся въ немъ, дѣлаютъ непристойнымъ и видъ и помазаніе того пріятнаго помазанія: [такъ] отнюдь не слѣдуетъ вспоминать въ одно и то же время о мудрости и глупости. Мудрый самъ ведетъ себя къ дѣламъ правой стороны; безумный же склоняется въ лѣвую сторону, и не наступитъ такого времени, когда бы его глупость могла руководить его къ прекраснымъ дѣламъ. И помышленія его суетны, исполнены глупости. Если же на тебя, другъ, когда-либо нападетъ даже враждебный духъ, то ты мужественно противостань ему, зная, что Богъ можетъ покрыть своею милостію и великое множество прегрѣшеній. Что глупый поднимается на высоту, а богатый мудростью смиряется, что, какъ я видѣлъ, рабы грѣха ѣздятъ на конѣ, а святые мужи ходятъ пѣшкомъ безъ почета, тогда какъ лукавые гордятся, — это — дѣла тиранна и отца всякаго лукавства. Если же кто злоумышляетъ противъ другого, то онъ забываетъ, что причиняетъ козни себѣ же первому и только одному себѣ. Кто разрушаетъ ограду другого, тотъ подвергнется укушенію змія. Но если кто и камни изъемлетъ, тотъ претерпитъ не малый трудъ. Но и разсѣкающій дрова можетъ подвергнуться опасности отъ своего собственнаго оружія. Если случайно топоръ упадетъ съ рукоятки, то занимающійся этой работой придетъ въ смущеніе, такъ какъ онъ не на пользу собираетъ и умножаетъ себѣ свою неправедную и скоро гибнущую силу. Укушеніе же змія бываетъ скрытнымъ, и никакого облегченія не принесутъ заклинатели, ибо они суетны. Но мужъ добрый дѣлаетъ добро и себѣ и ближнимъ. Напротивъ, глупый низвергается въ погибель изъ-за своей болтовни. Разъ открывши уста, онъ глупо начинаетъ и скоро перестаетъ, постоянно обнаруживая свое неразуміе. Человѣку же невозможно что-либо знать и отъ человѣка получить свѣдѣнія о томъ, что было, или о томъ, что послѣдуетъ. Ибо кто ему откроетъ? Человѣкъ, который не умѣлъ совершить путь въ хорошій городъ, въ глазахъ и во всемъ лицѣ носитъ выраженіе переносимаго имъ бѣдствія. Но я предрекаю несчастія тому городу, царь котораго юный и князья прожорливы. Напротивъ, считаю блаженною ту добрую землю, которой царь — сынъ свободнаго, гдѣ благовременно наслаждаются благами удостоившіеся тамъ начальствовать. Но лѣнивый и праздный наносятъ ущербъ дому, сдѣлавшись праздношатающимися, и для своего прожорства они пользуются всѣмъ, легко увлекаемые серебромъ, за малую плату они постыдно и малодушно рѣшаются дѣлать все, что угодно. Царю же и князьямъ и вельможамъ надлежитъ повиноваться и не навлекать на себя ихъ гнѣва и совершенно не произносить какого-либо оскорбительнаго слова по отношенію къ нимъ. Ибо дóлжно опасаться, что сказанное даже наединѣ какъ нибудь сдѣлается явнымъ. Ибо единому и богатому и великому Царю быстрые и крылатые ангелы переносятъ все, совершая духовное и разумное служеніе.

11. Справедливо дѣлиться хлѣбомъ и всѣмъ необходимымъ, чтó служитъ людямъ для поддержанія жизни. Ибо если даже ты будешь считать, что въ настоящее время [то, чтó ты даешъ] у кого-либо погибаетъ, какъ если бы ты пускалъ хлѣбъ на воду, однако, по прошествіи времени, окажется, что человѣколюбіе [твое] не безполезно для тебя. Давай щедро и раздѣляй свое имущество многимъ, ибо ты не знаешь, что принесетъ слѣдующій день. [Ибо] и облака не удерживаютъ своего обильнаго дождя, но проливаютъ влагу на землю, и дерево не всегда стоитъ, но если и люди пощадятъ его, то оно вѣтромъ будетъ опрокинуто. Многіе же хотятъ предузнавать и то, что будетъ съ неба, и кто смотритъ на облака и ожидаетъ вѣтра, тотъ воздерживается отъ жатвы и вѣянія хлѣба, полагаясь на то, что не имѣетъ значенія, и не зная ничего изъ того, что будеть отъ Бога, подобно тому, какъ [не знаетъ] даже, что родитъ беременная. Посѣявши же во время, собирай плоды, лишь только наступитъ для этого время, ибо неизвѣстно, какое изъ того, что произрастаетъ, будетъ лучшимъ. О, если бы все удавалось хорошо! Размышляющій, что прекрасно солнце, что пріятна эта жизнь и что хорошо быть долголѣтнимъ, безпрестанно веселясь, и что смерть — страшное дѣло и вѣчное зло и приводитъ къ ничтожеству, думаетъ, что дóлжно наслаждаться всѣмъ настоящимъ и тѣмъ, что считается пріятнымъ. Онъ совѣтуетъ и юношамъ пользоваться своимъ возрастомъ, предавши свои души всякому удовольствію и удовлетворять всякія пожеланія и дѣлать то, что имъ угодно, смотрѣть на то, что услаждаетъ, и отвращаться отъ того, что не таково. Такому я скажу слѣдующее: безумствуешь ты, если ты не ожидаешь, что за все это постигнетъ судъ отъ Бога. Худое дѣло развратъ и распутство, и гибельна нечистая необузданность нашихъ тѣлъ. Ибо юности сопутствуетъ безуміе; безуміе же ведетъ къ погибели.

12. Дóлжно же, еще будучи юнымъ, бояться Бога, прежде чѣмъ предашь самого себя пороку, прежде чѣмъ придетъ день Божій великій и страшный, когда солнце уже не будетъ свѣтить, ни луна, ни прочія звѣзды, когда въ то время общаго бѣдствія и смятенія поколеблются высшія силы, [т. е.] ангелы, охраняющіе міръ, такъ что прекратятъ свою дѣятельность мужи — вельможи и женщины перестанутъ работать и убѣгутъ въ сокровенныя части домовъ, заперши всѣ двери; женщина, изъ страха переставшая молоть, подобно самой малой птичкѣ будетъ кричать самымъ тонкимъ голосомъ, и падутъ на землю всѣ нечистыя женщины и города и ихъ начальство, запятнанное убійствомъ, ожидая наказанія свыше, такъ какъ настаетъ горчайшее и кровавое время, какъ бы во время цвѣтенія миндаля, и будутъ тѣснить безпрерывныя наказанія, какъ бы когда налетаетъ множество саранчи, и будутъ выброшены прочь беззаконные, подобно тому, какъ черный и презрѣнный каперсовый кустъ. Добрый мужъ съ радостью пойдетъ въ вѣчный свой домъ; дурные же наполнятъ все свое рыданіемъ, и ни серебро, собранное въ сокровищницу, ни золото испытанное больше не принесутъ имъ пользы. Ибо великій ударъ постигнетъ все до кувшина, стоящаго у источника, и колеса колесницы, которое случайно оставлено въ колодцѣ, когда положенъ будетъ конецъ теченію временъ и мимоидетъ уготовляемая водою жизнь вѣка [сего], приносящаго омовеніе. Для людей же, находящихся на землѣ, одно спасеніе, если дýши ихъ узнаютъ и возлетятъ къ Тому, Кѣмъ онѣ сотворены. Итакъ, я снова говорю то, что сказалъ въ началѣ: очень суетно настроены люди и суетность замышляемыхъ ими дѣлъ такова, что ее невозможно и превзойти. Я же, проповѣдуя мудро, предпринимаю слишкомъ большой трудъ, потому что имѣю намѣреніе учить этотъ народъ, котораго нельзя ни научить, ни излѣчить. Для того, чтобы быть въ состояніи уразумѣтъ рѣчи мудрости, нуженъ мужъ благородный. Я уже старикъ и прошелъ долгое время жизни, потрудился надъ тѣмъ, чтобы посредствомъ изслѣдованія тайнъ истины найти угодное Богу. Я знаю, что наставленіями мудрыхъ дýши возбуждаются и пронзаются не меньше, чѣмъ тѣла, когда ихъ поражаютъ воловьими остнами или приколачиваютъ гвоздемъ. Нѣкоторые, получивши тѣ мудрые уроки отъ единаго добраго пастыря и учителя, преподадутъ ихъ какъ бы изъ единыхъ устъ согласно между собою, весьма обильно излагая довѣренное имъ. Но во многихъ рѣчахъ нѣтъ никакой пользы; и я не совѣтую тебѣ, о другъ, записывать безполезное относительно обязанностей, въ которомъ нѣтъ ничего больше, кромѣ напраснаго труда.

Но мнѣ наконецъ, остается еще заключеніе, которое будетъ въ такомъ родѣ: люди, вотъ я точно и сжато провозвѣщаю вамъ, что, съ одной стороны, дóлжно бояться Бога, Который есть владыка всего и видитъ все, и соблюдать Его заповѣди, съ другой стороны, убѣдить себя въ томъ, что все потомъ подвергнемся суду, и каждый по заслугамъ получитъ воздаяніе за свои дѣла какъ добрыя, такъ и дурныя.

Примѣчаніе:
[1] Т. е. знакомые съ характеромъ управленія стараго царя.

Печатается по изданію: Творенiя святаго Григорiя Чудотворца, епископа Неокесарiйскаго. / пер. проф. Николая Сагарды. – Петроградъ: Типографiя М. Меркушева, 1916. – С. 62-79.

Въ сирійскомъ переводѣ сохранилось довольно значительное по объему произведеніе, содержаніе котораго въ заглавіи опредѣлено такъ: «Къ Ѳеопомпу ο возможности и невозможности страданій для Бога». Въ 1858 г. P. de Lagarde издалъ сирійскій текстъ этого произведенія (Analecta Syriaca. Lipsiae et Londini, p. 46-64) по рукописи Британскаго Музея (№ DCCXXIX = addit. 12156: W. Wright, Catalogue of Syriac Manuscripts in the Britisch Museum. 1871, p. 639-648). Ha основаніи этого изданія V. Ryssel въ своемъ изслѣдованіи «Georgius Thaumaturgus. Sein Leben und seine Schriften. Nebst Uebersetzung zweier bisher unbekannter Schriften Gregors aus dem Syrischen. Leipzig 1880», далъ нѣмецкій переводъ этого произведенія подъ заглавіемъ: «Die Schrift an Theopompus; über die Leidensunfähigkeit und Leidensfähigkeit Gottes» (S. 71-99). Сирійскій текстъ вмѣстѣ съ латинскимъ переводомъ снова напечатанъ P. Martin’омъ у Joh. Bapt. Pitra, Analecta Sacra, IV, Paris. 1883, p. 103-120. 363-376, подъ заглавіемъ: «Ad Theopompum de passibili et impassibili in Deo».

Произведеніе чисто философскаго характера и представляетъ бесѣду автора съ Ѳеопомпомъ; въ немъ подвергнутъ обсуждеиію вопроcъ ο томъ, какъ согласить представленіе ο безстрастіи существа Божія съ фактомъ Его снисхожденія до страданій и смерти. Авторъ говоритъ, что нельзя a priori и безъ всякихъ оговорокъ утверждать, что Богъ вообще не можетъ страдать, такъ какъ Богъ абсолютно свободенъ и неподчиненъ ни необходимости, ни своей природѣ, — слѣдовательно, онѣ не препятствуютъ Ему страдать, а страданіе само по себѣ не противорѣчитъ божественному совершенству: страданіе тогда только должно почитаться страданіемъ, когда оно дѣйствуетъ на страдающаго помимо его воли; но Богъ добровольно снисшелъ до страданій, чтобы придти на помощь людямъ, и въ своемъ страданіи не претерпѣлъ страданій, напротивъ, Своими страданіями доказалъ Свое безстрастіе, заставивъ страдать само страданіе и поправъ смерть. Такъ какъ Онъ и въ страданіяхъ остался безстрастнымъ, то въ страданіяхъ для Него нѣтъ безчестія. Однако изъ этого не слѣдуетъ, что страданія его были обманчивы, призрачны: они были дѣйствительными, но Онъ не претерпѣвалъ ихъ въ смыслѣ болѣзненнаго ощущенія. Онъ не испытывалъ ни страха предъ страданіями, ни боли отъ страданій. He претерпѣлъ Богъ позора и въ смерти, такъ какъ Онъ побѣдилъ ее, и Его жизнь не была бы жизью, если бы она могла быть уничтожена смертью. Но, далѣе, Богъ не можетъ стремиться къ покою и блаженству только для Себя: Онъ тогда только совершенъ и безстрастенъ, если Онъ печется ο людяхъ, такъ что при бездѣятельномъ покоѣ Онъ не можетъ быть названъ совершеннымъ; поэтому бездѣйствіе, при которомъ Богъ не открывалъ бы Себя людямъ и не оказывалъ бы имъ помощи, несвойственно Ему по самому существу. Что Богъ страдаетъ ради людей, это подтверждено тѣмъ фактомъ, что Іисусъ пришелъ, чтобы спасти людей.

На основаніи единственной сирійской рукописи, въ которой дошелъ до насъ текстъ произведенія, авторомъ его признаютъ св. Григорія Чудотворца, епископа Неокесарійскаго, и хотя это единственное свидѣтельство, такъ какъ ο произведеніи больше не найдено нигдѣ и никакихъ извѣстій, однако правильность его не возбуждаетъ основательныхъ сомнѣній. Свидѣтельство это можно назвать древнимъ, такъ какъ манускриптъ относится къ VI вѣку и написанъ до 562 г. (W. Wright, Catalogue of Syriac Manuscripts in the Britisch Museum, p. 640, col. 1). Если переписчикъ этого манускрипта не былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и переводчикомъ произведенія, то переводъ произведенія сдѣланъ былъ раньше, а въ такомъ случаѣ и свидѣтельство ο принадлежности его св. Григорію Чудотворцу должно быть еще больше придвинуто ко времени жизни неокесарійскаго святителя. Свидѣтельство рукописи не только не стоитъ въ противорѣчіи съ содержаніемъ трактата, но даже подтверждается послѣднимъ: по крайней мѣрѣ, на основаніи его можно сказать, что трактатъ «Къ Ѳеопомпу» произошелъ не позднѣе III в. и отличается такими характерными особенностями, которыя дѣлаютъ возможнымъ составленіе его философски образованнымъ ученикомъ Оригена. Дѣло въ томъ, что постановка вопроса ο возможности страданій для Бога существенно отличается отъ той, какую онъ получилъ въ греческомъ богословіи не только въ періодъ несторіанско-монофизитскихъ споровъ, но даже со времени св. Аѳанасія. Въ послѣднихъ исходили изъ факта двухъ природъ въ Богочеловѣческой Личности Христа и рѣшали вопросъ объ отношеніи божественнаго и человѣческаго естества къ страданіямъ. Въ разсматриваемомъ же произведеніи рѣчь идетъ ο божественныхъ страданіяхъ вообще, ο существѣ Божіемъ, безъ различія Бога Отца и Бога Сына. Тамъ рѣчь идетъ ο томъ, какое изъ двухъ естествъ во Христѣ — божеское или человѣческое только — подвергается страданіямъ, при чемъ самый фактъ воспринятія страданій Сыномъ Божіимъ уже предполагается. Здѣсь же ставится вопросъ, возможны ли вообще страданія для Бога, или иначе, природа Бога не возбраняетъ ли Ему принимать на себя страданія; и самыя страданія берутся первоначально въ общемъ, можно сказать, отвлеченномъ представленіи и только во время дальнѣйшей бесѣды принимаютъ болѣе конкретную форму человѣческихъ страданій.

Такая постановка предполагаетъ борьбу не съ христіанскими сомнѣніями и лжеученіями, такъ какъ съ точки зрѣнія христіанъ возможность страданій для Христа была внѣ сомнѣній, а съ языческими воззрѣніями, по которымъ страданіе Бога не имѣло смысла и противорѣчило представленію ο Богѣ. Къ сожалѣнію, намъ неизвѣстно, кто былъ Ѳеопомпъ, собесѣдникъ св. Григорія, и тотъ Исократъ, взгляды котораго онъ усвоилъ.

Въ концѣ произведенія опровергается эпикурейское воззрѣніе, что Богъ пребываетъ въ бездѣятельномъ покоѣ, и рѣшается вопросъ, имѣетъ ли безстрастіе Бога по существу своимъ необходимымъ слѣдствіемъ моральную апатію въ отношеніи къ судьбѣ человѣческаго рода. Но этотъ же вопросъ разсматривается и въ произведеніи Оригена «Противъ Цельса» (см. особенно IV, 14 сл.), такъ какъ Цельсъ выставилъ взглядъ Эпикура, что Богъ но Своему существу отъ вѣчности пребываетъ въ абсолютномъ покоѣ и не печется ο судьбѣ людей. Значитъ, этотъ вопросъ около половины III вѣка еще не потерялъ своего значенія и, весьма вѣроятно, Оригенъ обращалъ на него вниманіе своихъ слушателей въ Кесаріи.

Философскій характеръ трактата и классическое образованіе автора могутъ косвенно подтверждать происхожденіе его отъ св. Григорія, который еще въ школѣ Оригена обнаружилъ философскія дарованія и склонности (см.письмо Оригена къ св. Григорію).

Когда написанъ былъ трактатъ, неизвѣстно, но общій духъ его говоритъ за то, что св. Григорій въ то время находился еще подъ живымъ впечатлѣніемъ занятій въ Кесаріи.

Въ основу предлагаемаго ниже перевода произведенія положенъ латинскій переводъ въ изданіи Питры; принятъ во вниманіе и къ руководству также переводъ В. Рисселя, но при разногласіяхъ въ частностяхъ, какихъ довольно много, переводчикъ слѣдовалъ латинскому, такъ какъ латинскій переводчикъ уже считался съ переводомъ В. Рисселя.

Печатается по изданiю: Святаго Григорія Чудотворца, епископа Неокесарійскаго, «Къ Ѳеопомпу ο возможности и невозможности страданій для Бога». Проф. Н. И. Сагарда. // «Христiанское чтенiе». Ежемѣсячный журналъ, издаваемый при Императорской С.-Петербургской Духовной Академiи. — СПб.: Типографiя М. Меркушева, 1913. — Часть I. — Іюнь. — С. 833-836.

1. Однажды, когда я намѣренъ былъ возвратиться въ то мѣсто, гдѣ обыкновенно проводилъ время, нѣкій мужъ, имя котораго было Ѳеопомпъ, спросилъ меня, безстрастенъ ли Богъ? Я же немного помедлилъ, и, сжавши губы [1], отвѣтилъ: «какъ мы можемъ говорить, о Ѳеопомпъ, что Богъ подлежитъ страданію»? И когда онъ пытался съ моимъ отвѣтомъ связать другой вопросъ, я, болѣе и болѣе ускоряя шагъ, поспѣшилъ, чтобы достигнуть того мѣста, гдѣ обычно друзья собирались съ друзьями, и лишь только я сѣлъ подлѣ тѣхъ, которые тамъ были, я протянулъ къ нимъ руку и приготовился спросить у нихъ о томъ, чтó сказано было мною въ предшествующій день. Но пришелъ Ѳеопомпъ и, занявши мѣсто подлѣ меня, началъ говорить такъ: «необразованные и незнакомые съ наукой должны, о Григорій, старательно поучаться у ученыхъ и у знающихъ все. А такъ какъ я рѣшилъ снова усердно заняться этимъ предложеннымъ мною вопросомъ, то я прошу тебя дать врачество для этихъ мыслей, которыя взаимно борются между собою и которыя, постоянно пребывая во мнѣ, разстраиваютъ мой умъ. Прошу тебя укрѣпить меня тѣми ясными доказательствами, которыя у тебя по этому вопросу готовы въ изобиліи».

2. Когда послѣ этого прошло нѣкоторое время въ глубокомъ молчаніи, я снова началъ говорить такъ: «великое и превосходное расположеніе оказалъ намъ возлюбленный нашъ Ѳеопомпъ, желая возобновить тотъ вопросъ, которымъ, какъ я думаю, по необходимости долженъ заниматься каждый [именно]: «возможно-ли страданіе для Бога»? На этотъ вопросъ я далъ скорый отвѣтъ: «какъ возможно, о Ѳеопомпъ, не исповѣдывать, что Богъ безстрастенъ»? Далѣе, когда присутствующіе начали между собою много пустословить по этому поводу, то и я спросилъ Ѳеопомпа, въ какомъ смыслѣ онъ понялъ то, что было сказано мною.

Онъ же отвѣтилъ такъ: «если Богъ по природѣ безстрастенъ, то изъ этого слѣдуетъ, что Онъ никогда не можетъ страдать, даже если бы хотѣлъ, такъ какъ въ такомъ случаѣ Его природа совершала бы то, что противно Его волѣ». На это я далъ такой отвѣтъ: «не богохульствуй, о Ѳеопомпъ, и не подчиняй Бога силѣ необходимости, противополагая волѣ Его природу. Ибо, если Богъ не дѣлаетъ того, что Онъ хочетъ, то отсюда, дѣйствительно, слѣдуетъ, что Его постигаетъ величайшее страданіе, такъ какъ [въ такомъ случаѣ] должно сказать, что воля Божія подчинена природѣ. Этого совершенно не должно быть. Мы полагаемъ, что такъ думаютъ тѣ, которые въ значительной степени восприняли въ себя духа дерзости, и что они подчиняютъ Бога силѣ необходимости. Но мы должны, о Ѳеопомпъ, представлять такъ, что всемогущая природа Божія никогда не можетъ воспрепятствовать Ему дѣлать то, что Онъ хочетъ, такъ какъ намъ надлежитъ говорить, что Богъ превыше всего и ничему не подчиненъ. Неужели отъ тебя укрылось, о любезнѣйшій, что одинъ только Богъ свободенъ, надъ всѣмъ возвышенъ, все можетъ и не подчиненъ никакой необходимости? Посему нечестиво отнимать свободу у всемогущаго Бога».

3. Отвѣчая на это, Ѳеопомпъ присовокупилъ: «пусть будетъ такъ, какъ ты сказалъ, именно, что Богъ свободенъ. Ибо мы не дерзаемъ отнимать у Бога свободу: но этотъ отвѣтъ не разрѣшаетъ моего вопроса, славный учитель Григорій. Ибо я спросилъ тебя: безстрастенъ ли Богъ? Ты въ своемъ отвѣтѣ призналъ, что Богъ безстрастенъ. Тогда, возражая, я снова спросилъ тебя: безстрастное по своей природѣ не заключаетъ ли въ себѣ препятствія къ тому, чтобы претерпѣвать человѣческія страданія, поелику природа его блаженна и нетлѣнна. Итакъ, я спрашиваю: не заключаетъ ли Богъ въ самомъ Себѣ препятствія къ тому, чтобы претерпѣвать страданія, такъ какъ Онъ всегда тотъ же, если примемъ во вниманіе безстрастіе Его природы? Слѣдовательно, я хотѣлъ бы присущимъ тебѣ благочестіемъ быть приведеннымъ къ ясному пониманію этого предмета и у любви твоей ревностно поучиться, — ибо я нахожусь въ сомнѣніи, — можетъ ли безстрастный Богъ претерпѣвать что-либо несогласное съ Его природой, поелику, какъ мы сказали, Онъ безстрастенъ? Даже болѣе того: мою мысль поразило то, что нѣкоторые говорятъ не совсѣмъ безразсудно, именно, что будто бы, такъ какъ природа Бога противодѣйствуетъ Его волѣ, то и самый вопросъ безполезенъ. Ибо если безстрастіе Божіе не допускаетъ человѣческихъ страданій, то почему я не могъ бы смѣло отвѣтить тебѣ, сказавъ, что природа Бога противится Его волѣ? Отсюда, какъ я прежде сказалъ, безстрастная природа Божія могущественнѣе Его воли, хотя бы послѣдняя была Богъ».

4. Далѣе, такъ какъ многіе изъ тѣхъ, которые пришли, ожидали, что я отвѣчу на такъ поставленный мнѣ вопросъ, то я тотчасъ охотно далъ ему слѣдующій отвѣтъ: «возлюбленный Ѳеопомпъ, справедливость требуетъ, чтобы мы говорили и понимали, что человѣкъ, природа котораго состоитъ изъ души и тѣла, не можетъ дѣлать чего-либо такого, что было бы противно его волѣ, такъ какъ организація его природы и строеніе его тѣла связаны закономъ Творца. Вслѣдствіе этого принужденія необходимости, которая сильнѣе человѣка, человѣческая воля не можетъ свободно совершать всего того, къ чему она стремится, поелику какъ природа, такъ и воля — каждая влечетъ человѣка въ свою сторону. Поэтому человѣкъ во всѣхъ отношеніяхъ ниже своего Творца. Ибо все, что подлежитъ рожденію и тлѣнію, [въ этомъ самомъ] имѣетъ препятствіе къ тому, чтобы все мочь. Посему намъ слѣдуетъ знать, что природа Божія неизреченна и неизъяснима, не имѣетъ подобія ни съ чѣмъ, не подчинена никакому закону, никакой необходимости, никакой привычкѣ, косности, страху, возрастанію, болѣзни, но все можетъ совершать силою, которая все препобѣждаетъ и никѣмъ не преодолѣвается. Но никогда, о Ѳеопомпъ, не слѣдуетъ такъ представлять Бога, какъ будто бы Онъ вошелъ въ противорѣчіе съ Своей волей, потому именно, что Онъ подтвергъ Себя самого страданію, хотя по природѣ Своей безстрастенъ. Ибо волю Божества мы не отдѣляемъ отъ той блаженнѣйшей сущности, которая неизмѣнна, оставаясь одною и тою же, въ единомъ образѣ, единомъ бытіи, въ единой неизмѣняемой волѣ, которая научается отъ себя самой, сама себѣ повелѣваетъ и сама отъ себя самой и въ себѣ самой и чрезъ самое себя все можетъ дѣлать. И дѣйствительно, Его безстрастная природа ни въ чемъ не препятствуетъ Его волѣ, совершать то, что хочетъ, такъ какъ во всякое время она одна и та же. Ибо я сказалъ, что Онъ единъ и что тотъ именно въ собственномъ смыслѣ Богъ, кому никакая сила не можетъ воспрепятствовать дѣлать то, что хочетъ, такъ какъ Его сущность не состоитъ изъ разныхъ взаимно себѣ противорѣчащихъ сущностей. Мы говоримъ, что природа и существо человѣка состоятъ изъ различныхъ природъ, именно, изъ души и тѣла. Далѣе, такъ какъ воля одной не согласна съ волей другой, то отсюда слѣдуетъ, что людьми не осуществляется всегда то, что они хотѣли бы совершить, потому что природа одной части, противодѣйствуя природѣ другой, препятствуетъ послѣдней дѣлать то, что она хочетъ. Тотъ же, Кто одинъ только неограниченъ, благъ и славенъ, Кто Своею благостію все опредѣляетъ, Кому подчинено все, что есть и было, Кто превосходитъ все, у Кого нетлѣнный разумъ, Кто чуждъ и выше всякаго зла, какъ я сказалъ раньше: Онъ одинъ только простъ и несложенъ, не смѣшанъ со зломъ вслѣдствіе единства Своей сущности, единая благая воля, недѣлимая, никогда не поругаемая, не волнуемая, не ослабляемая, не изслѣдимая, никогда не побѣждаемая или подавляемая; Онъ выше всякихъ страданій; Онъ самъ Себя опредѣляетъ во всемъ, что намѣревается дѣлать, такъ какъ Его природа не допускаетъ никакого препятствія, поелику Онъ чуждъ всякаго возмущенія и съ Нимъ ничто не состязается или возстаетъ противъ Него; Онъ свободенъ и Своею волею господствуетъ надъ всѣмъ, и силою Своею, превосходящею все. Онъ можетъ все совершать. Не думай, о другъ, что Тому, Кто всѣмъ обладаетъ, Кого никто не можетъ подвергнуть страданіямъ и Кому никто не можетъ противостоять, — можно воспрепятствовать совершить то, что Онъ хочетъ».

5. Въ отвѣтъ на это Ѳеопомпъ сказалъ мнѣ: «и я также, учитель Григорій, хорошо знаю, что Богъ обладаетъ могущественнѣйшей волей, совершенной свободой и господствомъ надъ всѣмъ, и что никто не долженъ спорить о томъ, что ты утверждаешь. Но то, относительно чего я остаюсь въ недоумѣніи, состоитъ въ слѣдующемъ, именно: не заключаетъ ли природа Божества въ самой себѣ препятствія къ тому, чтобы страдать; и существо, которое безстрастно, не возбраняетъ ли своей волѣ претерпѣвать страданія, что, конечно, было бы чуждо ему самому и для него неприлично? Это такъ (очевидно) изъ ясныхъ доказательствъ, которыхъ тобою приведено больше, чѣмъ достаточно. А если бы кто выступилъ противъ этихъ объясненій, на того должно было бы смотрѣть не только какъ на невѣжественнаго, но и какъ безразсуднаго, нечестиваго и въ высшей степени дурного. Ибо надлежитъ предоставить Богу господство и власть надъ всѣмъ; а такъ какъ я предпочитаю избрать благое и отвернуть злое, то, поелику безстрастная природа Бога всегда одна и та же, я рѣшилъ изслѣдовать и узнать, имѣлъ ли Богъ когда-нибудь намѣреніе претерпѣвать человѣческія страданія».

6. На это я отвѣтилъ: «хочешь ли ты, о Ѳеопомпъ, дѣйствительно и искренно отступить отъ воззрѣній Исократа и совершенно оставить ихъ, чтобы обратиться къ здравымъ мнѣніямъ истины, которыя я изложилъ тебѣ въ ясныхъ доказательствахъ? Слушай, поэтому, внимательно слушай, о Ѳеопомпъ, и старательно вникни своею мыслію, надлежащимъ образомъ слагая въ своемъ сердцѣ то, что я скажу тебѣ. Страданіе тогда дѣйствительно было бы страданіемъ, если бы Богъ имѣлъ намѣреніе [сдѣлать], что-нибудь неполезное и для Него непристойное. Но когда божественнная воля подвиглась для уврачеванія дурныхъ помышленій людей, тогда мы не можемъ сказать, что Богъ страдаетъ оттого, что Своимъ униженіемъ и высочайшимъ благоволеніемъ послужилъ людямъ. Посему, такъ какъ сердце людей отвратилось отъ истинной религіи и, на подобіе животныхъ, оказало матеріи больше чести, чѣмъ Богу, и, что было непосредственнымъ слѣдствіемъ этого, жадно устремилось на гнусныя удовольствія, — то Богъ восхотѣлъ отвлечь людей отъ этого. Но въ Богѣ не почитаются страданіями тѣ страданія, которыя, по собственному хотѣнію, Онъ претерпѣлъ для общаго блага человѣческаго рода, когда Его блаженнѣйшая и безстрастная природа вовсе не противодѣйствовала [этому]. Ибо Онъ въ своемъ страданіи показываетъ безстрастіе. Вѣдь если кто страдаетъ, тотъ страдаетъ лишь въ въ томъ случаѣ, когда страданіе насильственно оказываетъ свое дѣйствіе на того, кто страдаетъ, помимо его воли. Но о томъ, кто, при безстрастіи своей природы, добровольно становится причастнымъ страданіямъ, чтобы совершенно побѣдить ихъ, мы не говоримъ, что онъ подвергается страданіямъ, хотя бы своей волей онъ участвовалъ въ страданіяхъ. Ибо посмотри, какъ врачи, когда хотятъ излѣчить тѣхъ, которые мучатся ужасными болѣзнями, съ радостью переносятъ трудъ, чтобы помочь больнымъ, предвкушая радость отъ надежды на будущее выздоровленіе. Слава и извѣстность, которыя врачъ пріобрѣтаетъ лѣченіемъ страждущихъ, смягчаютъ отвращеніе и устраняютъ тягость труда. Врачъ на время забываетъ о своемъ достоинствѣ и смиряетъ свою волю, почему, принимая видъ раба, дѣлается невольникомъ больныхъ и свое достоинство низводитъ до подобія рабства. Однако этого униженія мы не называемъ униженіемъ для врача, ради выздоровленія, которое проистекаетъ отсюда, и мы не думаемъ, что онъ лишился достоинства, когда видимъ, что онъ добровольно исполняетъ обязанности слуги. Ибо, совершивши то, что медицинское искусство призывало его исполнить, онъ тогда радостно снова принимаетъ прежнее достоинство, и здоровье больныхъ, котораго онъ желалъ, доставляетъ ему больше радости, чѣмъ почетъ, которымъ онъ раньше пользовался. Впрочемъ, онъ ничего не потерялъ за то время, когда, преклонивши голову, исполнилъ обязанности слуги и оказалъ милость лѣченіемъ больныхъ тѣлъ. Ибо онъ зналъ, что ему нужно на извѣстное время принять на себя нѣкоторое униженіе, чтобы снова дать здоровье больнымъ, вслѣдствіе чего онъ получитъ славу, гораздо большую, чѣмъ униженіе. Итакъ, почему мы не могли бы сказать о Томъ, Кто одинъ только благъ и Кто выше суетной славы, чуждъ уничиженія, безстрастенъ въ страданіяхъ и превыше всего, — что Онъ въ Своемъ безстрастіи поднялъ Свой скипетръ надъ страданіями, такъ какъ Своимъ страданіемъ заставилъ ихъ страдать. Ибо перенесеніе [Имъ] страданій было бестрастнымъ, такъ какъ Своимъ страданіемъ Онъ причинилъ имъ страданіе и въ Своемъ страданіи показалъ Свое безстрастіе. Ибо чтó страданія производятъ по отношенію къ подверженнымъ страданіямъ, то же самъ Безстрастный производитъ Своимъ страданіемъ по отношенію къ страданіямъ, вслѣдствіе чего, при Своемъ безстрастіи, явился страданіемъ страданій. Итакъ, когда мы утверждаемъ, что страданія побѣждены въ ихъ дѣятельности, вслѣдствіе того, что Безстрастный былъ причастенъ имъ, — то какъ иначе мы можемъ назвать это, если не такъ, что Онъ былъ страданіемъ страданій? Ибо, если адамантъ, когда по немъ ударили желѣзомъ, не страдаетъ отъ удара, а, напротивъ, остается невоспріимчивымъ къ страданіямъ, какимъ и былъ, такъ что пораженія отъ удара возвращаетъ на ударяющаго, вслѣдствіе того, что адамантъ по своей природѣ является нечувствительнымъ къ страданіямъ и не подвергается страданію, то почему мы не можемъ сказать, что Безстрастный былъ страданіемъ для страданій? Ибо какъ не изобразить страданіемъ страданій Того, Кто не терпитъ вреда и страхомъ не устрашается, хотя бы Онъ добровольно и вошелъ съ ними въ общеніе? Или какъ не безстрастенъ Тотъ, Кто, при своемъ страданіи, не потерпѣлъ вреда отъ страданій? Какъ не безсмертенъ Тотъ, Кто, проходя чрезъ смерть, не былъ устрашенъ смертью? Пришествіе Бога на смерть явилось смертью для смерти, такъ какъ Онъ не былъ удержанъ ею; подобнымъ же образомъ безстрастіе Бога было страданіемъ страданій, когда Онъ снизошелъ до страданій. Ибо если предметы міра сего, когда смѣшиваются съ противоположными имъ предметами, поистинѣ обнаруживаютъ свою силу и невоспріимчивую къ страданіямъ природу, то насколько болѣе мы должны разумѣть, что страданіе Бога было страданіемъ для страданій. Ибо какъ желѣзо, ударяя адамантъ, принимаетъ на себя ударъ и само получаетъ поврежденіе отъ удара, вслѣдствіе твердости адаманта, такъ и о Богѣ, Который силенъ по своей волѣ и безстрастенъ по своему существу, когда Онъ принялъ на Себя страданія, какъ не сказать, что Онъ пребылъ въ своемъ безстрастіи даже въ то время, когда подвергался пыткѣ желѣзомъ и огнемъ, поелику природа Божества сильнѣе всего, даже когда она въ страданіяхъ? Ибо истиннымъ доказательствомъ божественнаго безстрастія и безсмертія дóлжно признать то, что, находясь подъ дѣйствіемъ страданій, Онъ Самъ явился причиною страданій, поелику этимъ доказательствомъ обнаруживается, какова была причина того, что совершилось. Ибо мы не знали бы, что Безстрастный [дѣйствительно] безстрастенъ, если бы Онъ не вошелъ въ общеніе съ страданіями и не устоялъ противъ силы страданій. Ибо подъ видомъ страданій Безстрастный проникъ въ страданія, чтобы своимъ страданіемъ показать, что Онъ — страданіе для страданій. Натиска безстрастія не могли выдержать страданія, и мы не должны удивляться, о ученый Ѳеопомпъ, что безстрастіе Божества явилось поруганіемъ для страданій, когда мы видимъ, что глаза, напряженно устремленные на солнце, чтобы изслѣдовать лучи, претерпѣваютъ страданіе отъ лучей.

7. Чтó мы стремимся показать этимъ, такъ именно то, что тотъ Богъ, который настолько выше тлѣнія и страданія, смерти и какого бы то ни было поврежденія, что всѣ должны признать Его недоступнымъ для страданій, поистинѣ былъ уничижителемъ страданія, такъ какъ страданія не въ состояніи были противостоять Ему. Онъ дѣйствительно безстрастенъ и въ собственномъ смыслѣ посрамилъ смерть, такъ какъ Своею смертію Онъ утвердилъ Свое безсмертіе и Своимъ страданіемъ показалъ свое безстрастіе. Когда атлетамъ, одерживающимъ побѣду въ состязаніи, даруется вѣнецъ, и когда тѣмъ, которые признаны достойными тріумфа, предоставляются награды за побѣду, то послѣднія можно давать только тѣмъ атлетамъ, которые, будучи испытанными въ состязаніи и борьбѣ, заслужили вѣнецъ побѣды. Совершенно подобнымъ образомъ надлежитъ говорить и о безстрастіи. Безстрастіе не стоѝтъ выше страданій, если оно прежде не показало своей силы. Итакъ, страданіе въ Богѣ не является, какъ нѣкоторые желаютъ, униженіемъ или слабостью, такъ какъ возвышенная природа Божія показала свою неизмѣняемость, когда подвергалась испытанію въ страданіяхъ. Ибо о Томъ, Кто былъ во вратахъ смерти, и Кто, будучи безсмертнымъ, какъ Богъ, своимъ безстрастіемъ побѣдилъ смерть, должно провозвѣщатъ, что Онъ — Богъ, такъ какъ Онъ не подлежитъ никакой власти, не удерживается никакою силою, не склоняется предъ тлѣніемъ, не волнуется скорбію, не объемлется смертію. Онъ есть Богъ, надъ всѣмъ владычествующій; это — истинное господство, это — власть, никому не подчиненная, такъ какъ, поправъ смерть, Онъ ничего не потерпѣлъ отъ смерти.

8. Тѣ же, которые хотятъ хулить эту надъ всѣмъ возвышенную мудрость и эту въ своемъ величіи сокрытую отъ всѣхъ волю; которые отвергаютъ превосходство могущества того Бога, смертью Котораго безстрастіе распространено на всѣхъ; которые осмѣиваютъ пришествіе Бога на смерть и не разумѣютъ, что превосходящее сіяніе Его пришествія дóлжно воспринимать окомъ своего ума, и объявляютъ вздорной басней непостижимое и недомыслимое пришествіе Бога на смерть, безъ истлѣнія, — эти пусть, если имъ угодно, пребываютъ въ своемъ ложномъ познаніи, какъ во мракѣ, будучи предопредѣленными для смерти и тлѣнія. Ибо (мы не понимаемъ), какъ можно бы назвать злодѣемъ царя или князя, который вошелъ въ темницу, чтобы произнести приговоръ относительно злодѣевъ, содержащихся тамъ, по дѣламъ ихъ, и вслѣдствіе этого перенесъ дурной запахъ и брань, если, конечно, онъ добровольно пришелъ къ дурнымъ людямъ, которые заключены въ темницѣ? Необходимо, чтобы такъ мы думали и о Богѣ. Ибо на Него, вслѣдствіе Его безстрастія, смерть не можетъ нападать, и поелику Онъ безсмертенъ, то безъ страха можетъ попрать смерть; силою же Божества Онъ остался чуждымъ страданій и побѣдилъ силы смерти, по человѣческому выраженію истинно сдѣлался причастникомъ смерти. Итакъ, когда мы слышимъ, что Богъ пострадалъ, мы должны разумѣть это относительно пришествія Его на смерть, поелику Онъ нисколько не воспринялъ въ Себя страданій смерти, — безстрастною и безсмертною Своею силою Онъ явился на смерть и отъ смерти уходитъ какъ Богъ, Который все можетъ. Пришествіе Бога на смерть ясно показало Его божественную силу и безстрастіе Его по существу, такъ какъ Онъ не былъ удержанъ смертью. Ибо кто изъ смертныхъ могъ когда-либо презрѣть смерть? Или кто изъ людей когда-либо избѣжалъ силы владычества смерти? Но если это невозможно, какъ это и на самомъ дѣлѣ есть, то необходимо, чтобы мы предоставили власть надъ смертію единому только Богу. Итакъ, Богъ входитъ во врата смерти и смерти не претерпѣваетъ. Тѣ же, которые за преступленіе заповѣди, осуждены на смерть, — они во вѣкъ пребудутъ въ смерти. Итакъ, на какое основаніе опираются тѣ, которые смѣются надъ мудрымъ пришествіемъ Бога на смерть, какъ надъ недостойною Бога вещью и крайнимъ униженіемъ, и тѣхъ, которые такъ проповѣдуютъ, считаютъ дѣтьми и безразсудными?

9. Въ виду безстрастія Бога, Который чрезъ смерть и уничиженіе явился побѣдителемъ, не воображай, о, возлюбленный мой Ѳеопомпъ, будто невозможно было, чтобы Богъ пришелъ на смерть и претерпѣвалъ то, что относится къ смерти, безъ обмана. Ибо если древніе мудрецы могли разсказывать о нѣкоемъ животномъ, что оно, хотя и слабое по своимъ силамъ, однако, препобѣждало силу огня, такъ какъ брошенное въ огонь, который все сжигаетъ, имъ охваченное и въ немъ движущееся, не терпитъ отъ огня никакого вреда, такъ что мы можемъ сказать, что оно выше огня, который все сжигаетъ, потому что оно отражаетъ силу огня, и, вслѣдствіе большого количества холода, которымъ обладаетъ, охлаждаетъ жаръ пламени, ничего не претерпѣвая отъ дѣйствія огня, который все повреждаетъ; если, говорю, саламандра, смертное животное, подверженное тлѣнію, вслѣдствіе большого количества холода, который содержитъ въ себѣ, дѣлаетъ недѣйствительнымъ жаръ пламени, — то какъ не сказать, что Богъ, Который выше смерти и тлѣнія, въ Своемъ пришествіи на смерть обладалъ нетлѣніемъ? Итакъ, если животное, подверженное тлѣнію, будучи брошено въ огонь, переноситъ огонь; если вещи, взаимно противоположныя, по силѣ, присущей ихъ природѣ, могутъ противостоять разрушенію, когда соединяются съ иными вредными для нихъ вещами, — то какъ мы можемъ удивляться, что существо, высшее матеріи и во всѣхъ отношеніяхъ безстрастное, своимъ причастіемъ смерти показало безстрастіе своей природы и вмѣстѣ съ тѣмъ своею смертью посмѣялось надъ страданіями и смертью. Въ этомъ состоитъ неизмѣняемость и безстрастіе Божіе. Ибо какой вредъ претерпѣло то блаженнѣйшее существо, пришествіемъ въ этотъ злой міръ и воспріятіемъ, для [спасенія] душъ, подобія смертныхъ людей, не лишаясь ничего изъ своей божественной силы, но оставаясь такимъ же, какимъ было? Какимъ образомъ блаженнѣйшее существо могло бы не оставаться всегда тѣмъ же, когда его сущность не можетъ потерпѣть никакого вреда и его воля — противорѣчія или насилія? Но Кто тѣмъ, что мы перечислили, никогда не умаляется, Тотъ какъ не можетъ быть названъ безстрастнымъ, особенно, если, всегда оставаясь тѣмъ же и своею волею самъ собою управляя, Онъ щедро раздаетъ свои дары? На малое время онъ принялъ образъ человѣка, такъ какъ, по своему мудрѣйшему плану, Онъ совершилъ то, что хотѣлъ, и своею всемогущею волею осуществилъ то, что имѣлъ намѣреніе совершить, всегда сохраняя свое божественное могущество, оставаясь тѣмъ, чѣмъ былъ, ничего не терпя въ страданіяхъ, такъ какъ Его безстрастная природа и въ Его страданіяхъ пребыла такою же, какою была. Посему, если бы, съ соизволенія блаженнѣйшаго существа, отдѣлилась субстанція Имъ (воспринятая), то [чрезъ это] не умалится Его собственная субстанція, такъ какъ Его божественная природа показала, что она неизмѣняема, поелику удары, разсѣченія, болѣзнь и скорбь никогда не могутъ причинить вреда Богу. Ибо, что побѣждается страданіемъ и измѣняется отъ тлѣнія, объ этомъ дóлжно сказать, что оно страдаетъ; а что совершается превосходящею божественною мудростью и дивнымъ домостроительствомъ божественнаго провидѣнія, на то не дóлжно смотрѣть, какъ на страданія Бога, потому что, вслѣдствіе безстрастія Бога, въ этомъ не обрѣтается ничего, что производило бы страданіе. Сколько бы мечъ ни разсѣкалъ пламени огня, онъ своимъ ударомъ не произведетъ раздѣленія, хотя тѣло проходитъ чрезъ тѣло. Итакъ, если непостижимо разсѣченіе нѣкоторыхъ тѣлъ, подверженныхъ тлѣнію, потому что огонь всегда остается одною и тою же субстанціей и никогда не терпитъ раздѣленія, такъ какъ за ударомъ желѣза непосредственно слѣдуетъ соединеніе, — ибо тонкость огня не позволяетъ раздѣленію оставаться въ немъ, даже когда разсѣкается желѣзомъ, такъ какъ желѣзо со всѣхъ сторонъ опоясывается силою [огня], и съ какой бы стороны послѣдній ни пронзался желѣзомъ, пламя крѣпко держится самого себя и никогда не раздѣляется; если, далѣе, раздѣленіе осязаемаго тѣла, именно огня, неизслѣдимо и непостижимо, — насколько болѣе дóлжно сказать о существѣ блаженнѣйшемъ, чуждомъ тлѣнія, превосходящемъ могущія страдать тѣла, существа и природы, которое превыше всякаго представленія, что оно и въ своихъ страданіяхъ всегда пребываетъ однимъ и тѣмъ же, особенно когда его безстрастная природа, при смѣшеніи со страданіями, ни въ какомъ отношеніи не поражается ими. Оставаясь непостижимымъ и непобѣжденнымъ, оно (блаженнѣйшее существо) своимъ безстрастіемъ посмѣялось надъ страданіями, такъ что, подвергая себя испытанію желѣзомъ, оно всячески показываетъ тогда свою силу, пребывая незатронутымъ имъ. Чистота Божества, предвѣдѣніе, неосязаемая тонкость не только не раздѣляются тѣлами, которыя приближаются къ нимъ, чтобы раздѣлить ихъ, такъ какъ они выше и превосходнѣе какихъ бы то ни было тѣлъ; но мы утверждаемъ, что [напротивъ] раздѣляются тѣла, которыя хотятъ поразить и раздѣлить Божество, которое не раздѣляется, и тонкость природы и чистоту Его сущности. Но Оно (Божество) само проходитъ чрезъ всѣ тѣла и въ нихъ производитъ раздѣленіе, такъ какъ для Бога легко раздѣлить всѣ тѣла.

10. Итакъ, закончивши это, намъ надлежитъ сдѣлать такое заключеніе, именно, что въ страданіи обнаружилось безстрастіе Божества и всяческими способами доказана сила Его мудрости, даже тогда, когда Оно подвергло себя страданіямъ. Не думай, возлюбленнѣйшій Ѳеопомпъ, что блаженнѣйшему существу невозможно пройти чрезъ всѣ тѣла, которыя причиняютъ страданія, когда мы видимъ, что свѣтлые лучи солнца проходятъ чрезъ чистое стекло, и что вообще тѣла, имѣющія различную природу, никакимъ образомъ не встрѣчаютъ препятствій къ тому, чтобы утонченнымъ образомъ одни проходили чрезъ другія. Но если матерія одного существа не препятствуетъ матеріи другого проходить чрезъ нее, вслѣдствіе своей тонкости, то какъ намъ не согласиться, что божественная сущность, которая возвышеннѣе и превосходнѣе всего, безпрепятственно проходитъ, въ силу своей тонкости, чрезъ всѣ тѣла, какія ей встрѣчаются, такъ что Божество никакимъ образомъ не претерпѣваетъ отъ страданій? Ибо извѣстно, что природа блаженнѣйшаго и нетлѣннаго существа всегда остается одною и тою же. Въ томъ сравненіи, которое я привелъ, [взятомъ] отъ солнечныхъ лучей, самый свѣтъ остается тѣмъ же, ни въ какомъ отношеніи не уменьшеннымъ, хотя онъ отъ своего сіянія удѣляетъ нуждающимся. Насколько же болѣе Богъ, существо блаженнѣйшее, возвышенное надъ всѣмъ, богатый милосердіемъ, при раздаяніи Своихъ благъ нуждающимся, пребываетъ тѣмъ же и ничего не лишается, такъ что не дóлжно, какъ говорятъ нѣкоторые въ своихъ нелѣпыхъ басняхъ, неизслѣдимое и неизъяснимое снисхожденіе Бога къ людямъ называть страданіемъ Безстрастнаго. Они, конечно, предварительно не подумали, что неизслѣдимаго Бога не можетъ удержать ни Его природа, ни какое либо иное существо отъ того, чтобы Онъ слѣдовалъ Своей волѣ. Мы утверждаемъ, что только Тотъ [дѣйствительно] является высочайшимъ, свободнымъ, Кто не претерпѣваетъ противодѣйствія отъ закона своей природы, Кто не можетъ быть побужденъ силою къ возстанію противъ [иного, высшаго] могущества, Кто не удерживается въ царствѣ богатства. Кто не страшится величія Своего Божества и отъ смерти не содрогается. А если кто боится огня, содрогается желѣза, устрашается преисподней, бездны, не хочетъ быть отданнымъ дикимъ звѣрямъ, — какимъ образомъ этого, который такъ удаляется отъ пагубныхъ для людей бѣдствій, мы можемъ назвать Богомъ? — Если же блаженнѣйшій и нетлѣнный Богъ пришелъ въ огонь, не боясь огня, такъ какъ Онъ всегда пребываетъ однимъ и тѣмъ же, и презрѣлъ огонь вслѣдствіе того, что огонь не всегда тотъ же, — ибо какъ мы можемъ объ огнѣ, сила котораго терпитъ убыль, сказать, что онъ всегда одинъ и тотъ же? — Но объ этомъ Богѣ, презирающемъ желѣзо, пренебрегающемъ огнемъ, не боящемся смерти, — какъ мы можемъ не сказать, что Онъ безстрастенъ, когда Онъ въ Своихъ страданіяхъ остается тѣмъ же, добровольно принимая на Себя человѣческія страданія, но не претерпѣвая болѣзненныхъ ощущеній, проистекающихъ изъ человѣческихъ страданій? Ибо тотъ есть Богъ, Кто всегда остается однимъ и тѣмъ же. Кто же терпитъ вредъ отъ страданій, поражается болѣзненными ощущеніями, силою необходимости удерживается отъ того, чтобы совершать благое, тотъ не Богъ, хотя бы онъ и назывался Богомъ. А кто не подлежитъ смерти, кто своимъ страданіемъ доказалъ свое безстрастіе, тотъ можетъ придти и совершить то, что пристойно совершать Богу — помощнику и можетъ измѣниться въ мой [человѣческій] образъ, однако пребывая въ своей неизмѣняемости, и быть всѣмъ, будучи внѣ всего. Та воля безстрастна, которая силою необходимости не удерживается отъ того, чтобы придти къ тѣмъ людямъ, которые жаждутъ божественнаго промышленія. Но тотъ, кто, созерцая величіе своего божества въ своемъ прекрасномъ блаженствѣ, избралъ себѣ молчаніе, и который одинъ только пребываетъ въ счастьи своего естества, презирая все прочее, потому что онъ предпочелъ бездѣятельность, которую онъ избралъ для себя, — какимъ образомъ такое совершеннѣйшее существо не окажется значительно ниже тѣхъ смертныхъ, которые не пощадили своей жизни, чтобы помочь своимъ отечественнымъ городамъ или друзьямъ, которые своею волею стали выше мученій, и вслѣдствіе своей выдающейся доблести причиненныя имъ мученія не считали мученіями? Первый же тотъ, которому было имя Теосъ [2], — онъ предпочелъ смерть, чтобы (сограждане) не служили Лакедемонянамъ. Эпаминондъ также былъ умерщвленъ, чтобы Аѳиняне не были доведены до рабства. Левкиппъ [3] былъ убитъ, чтобы Атуляне [4] не поплатились рабствомъ; Ѳеодоръ [5] отрѣзалъ себѣ языкъ, чтобы не предать друзей; Физонъ [6] былъ распятъ, чтобы не лишиться довѣрія, которымъ онъ пользовался; Анаксархъ [7] былъ разсѣченъ, чтобы своею ложью не смущалъ Никоклеса; Діогресъ [8] былъ изгнанъ Аѳинянами, Сократъ умерщвленъ, Филоксену [9] приказано было ломать камни, а Каллимаха [10] и Кинегира [11] мы должны не только хвалить, но и удивляться имъ, ибо, когда пронзенное стрѣлами тѣло было, какъ говорятъ, бездыханнымъ, онъ былъ страхомъ для враговъ, помощникомъ же и защитникомъ для своихъ согражданъ. Хиронъ [12], не щадя себя, съ радостью отдалъ свою голову врагамъ. Какъ не удивляться также Аммонію [13], который, не обращая вниманія на боль отъ раны, побѣжалъ въ свой городъ, чтобы извѣстить объ одержанной надъ непріятелями побѣдѣ и который, лишь только прибылъ въ городъ, сказавъ собравшимся гражданамъ: «радуйтесь, мы побѣдили», тотчасъ испустилъ духъ? Опять также Евротъ [14], когда лежалъ въ постели больной, услышавъ, что война, бывшая въ то время, усиливается и македоняне стоятъ, угрожая согражданамъ, побуждаемый любовью къ своимъ соотечественникамъ, приказалъ слугамъ отнести его въ сраженіе, гдѣ онъ могъ бы умереть съ согражданами. Аристодемъ же, который уклонился отъ войны и бѣжалъ въ Спарту, почитался всѣми презрѣннымъ и отверженнымъ.

11. Итакъ, обрати вниманіе, возлюбленнѣйшій, какое и сколь великое презрѣніе къ смерти показали смертные, ради отечества и друзей обнаруживая мудрость и силу. Нѣкогда ради друзей они не щадили женъ, презирали жизнь, и, ради своихъ отечественныхъ городовъ, безъ колебанія предпочитали потерять жизнь. Они неудержимо возрастали въ своей свободѣ и въ служеніи добродѣтели, съ радостью не только допустили быть разсѣченными тираннами, но даже не уклонились отъ того, чтобы быть прибитыми гвоздями къ дереву, смертію пріобрѣтая себѣ свободу.

12. Богъ же, Который не имѣетъ нужды въ славѣ и Который выше страданій, Самъ добровольно пришелъ на смерть, но такъ, что страхъ или трепетъ не овладѣвали Имъ. Но неужели мы скажемъ, что вслѣдствіе того, что Богъ живетъ во славѣ, Онъ не воспринялъ на Себя поношенія, проистекающаго изъ страданій, и такимъ образомъ, желая почтить Его, станемъ отрицать, что Имъ подается помощь людямъ? Какое униженіе могъ претерпѣть въ страданіи безсмертный Богъ, Который своею смертію посрамилъ смерть? Богъ не знаетъ и страданія стыда, вслѣдствіе чего Онъ могъ бы стыдиться страдать, поелику гордость всегда чужда Ему. Какимъ образомъ Богъ могъ претерпѣть стыдъ, безсиліе или поношеніе, пришествіемъ на смерть, чтобы отвратить смерть отъ людей? Ибо кто ищетъ суетной славы и боится лишиться ея, тотъ никогда не захочетъ перенести страданіе смерти. Почему бы Богъ могъ бояться, чтобы у него не отняли славы и не лишили ея на вѣки? Для Бога же предпочтительнѣе страданіе отъ желѣза или огня, чѣмъ страданіе отъ [желанія] суетной славы. Ибо этого послѣдняго страданія Богъ не могъ бы исцѣлить, если бы оно было у Него самого. Но если Богъ не жаждетъ славы, потому что Онъ выше всякихъ страданій, То Онъ можетъ придти на смерть, такъ какъ, поелику Онъ — жизнь, Онъ можетъ претерпѣть смерть и смертныхъ избавить отъ смерти, такъ какъ Онъ самъ — безстрастный Богъ, даже когда Онъ находится въ страданіяхъ. Ибо когда кто-либо претерпѣлъ страданіе, будучи безстрастнымъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ отразилъ его отъ себя, какъ такой не поспѣшилъ бы съ радостію вступить въ брань со смертію, чтобы упразднить смерть? Ибо живущій, если онъ боится отъ смерти претерпѣть смерть, не есть дѣйствительно живущій; а тотъ живущій, который не подверженъ смерти, самъ вызываетъ ее, чтобы своею смертью показать, что онъ есть жизнь. Такъ именно мы видимъ, что лучи свѣта, когда смѣшиваются съ мракомъ, не становятся причастными ему и не претерпѣваютъ потемнѣнія, хотя и пребываютъ во мракѣ. Ибо примѣсь мрака не только не потемняетъ свѣта, но скорѣе свѣтъ своимъ сіяніемъ освѣщаетъ мракъ. И дѣйствительно, подобно тому, какъ слабый мужъ побѣждается болѣе значительнымъ, превосходнѣйшимъ и сильнѣйшимъ или, какъ, съ удаленіемъ свѣта, мракъ остается въ своей темнотѣ, такъ и Богъ Своимъ добровольнымъ пришествіемъ на смерть не навлекъ на Себя ничего заслуживающаго поношенія, когда, напротивъ, показалъ Свое превосходство надъ всѣмъ, сокрушивши власть смерти и лишивши смерть господства надъ всѣмъ, какимъ она [прежде] услаждалась. Естество же Бога въ смерти пребыло нетлѣннымъ и силою безстрастія сокрушило страданія, наподобіе свѣта, который смѣшивается съ тьмою. Ибо страданія тогда должны считаться поистинѣ сильными, когда они, выдерживая борьбу съ противоположными имъ вещами, сами остаются тѣмъ, чѣмъ были. Но это смѣшеніе должно происходить не въ воображеніи или въ мысли, но въ дѣйствительности. Итакъ, если существа взаимно противоположныя, которыя, по присущей имъ силѣ, могутъ оставаться нетлѣнными и не чувствительными къ страданіямъ, даже когда они смѣшиваются съ другими существами, какъ, напримѣръ, саламандра, которая можетъ презирать пламя, и какъ адамантъ, когда по нему ударяютъ желѣзомъ, — ибо все это, какъ мы сказали, не въ воображеніи только или въ мысли остается не воспріимчивымъ къ страданіямъ, — такъ вотъ, если саламандра, подвергаясь дѣйствію огня, остается невредимой, не претерпѣвая никакого ущерба отъ своего соприкосновенія съ огнемъ; если, говорю, матеріальныя существа, повидимому, не испытываютъ никакого измѣненія въ своей субстанціи, даже когда смѣшиваются съ другими существами, производящими поврежденіе, но, напротивъ, остаются цѣлыми и невредимыми, и не лишаются ничего изъ своей сущности, — то какое препятствіе или какое затрудненіе мы найдемъ въ томъ, что нетлѣнная сущность Бога останется безстрастною, даже когда входитъ въ соприкосновеніе съ вещами, причиняющими страданіе?

13. Не вѣрь, о Ѳеопомпъ, тому, что нѣкоторые, какъ извѣстно, искусно утверждаютъ, именно, что блаженнѣйшій и нетлѣнный тотъ, кто ни самъ не проявляетъ дѣятельности, ни другому не предоставляетъ дѣйствовать. Ибо кто таковъ, тотъ страдаетъ безсиліемъ. Ибо кто осмѣлится назвать того, кто не открываетъ пути къ добродѣтели, не дѣлаетъ людей знающими, не научаетъ другихъ мудрости, не разумѣетъ праваго, не заботится о опасеніи душъ, воздерживается отъ совершенія добродѣтели, — кто, говорю, осмѣлится назвать такого блаженнѣйшимъ и высшимъ благомъ? Какимъ образомъ можетъ статься, что блаженнѣйшій и нетлѣнный Богъ не захотѣлъ вырвать корень злыхъ помышленій, или, по присущей Ему благости, изгладить, какъ бы пожаромъ, изъ душъ смертоносныя влеченія? Ибо блаженнѣйшій и нетлѣнный тотъ, кто умерщвляетъ страданія, дѣлаетъ людей мудрыми, сообщаетъ божественное вѣдѣніе и являетъ добродѣтель. Мы же говоримъ, что для Бога было бы величайшимъ страданіемъ — нерадѣть о людяхъ, не хотѣть совершать благое и не имѣть попеченія о человѣческомъ родѣ. Но того кто преслѣдуетъ пагубныя дѣйствія страданій въ самомъ корнѣ, именно въ человѣческой мысли, и своимъ предусмотрительнымъ попеченіемъ обращаетъ людей, имѣющихъ задатки добродѣтели, изъ испорченныхъ въ добрыхъ, — какъ не назвать такого безстрастнымъ, когда онъ отгоняетъ отъ людей страданія и причиняетъ смерть страданіямъ?

14. Посему ты, о Ѳеопомпъ, въ сердцѣ своемъ, какъ на судилищѣ, произнеси рѣшеніе, идя по стопамъ мудрости; обрати вниманіе и непредубѣжденною мыслью и трезвымъ умомъ разсуди, слѣдуетъ ли намъ говорить, что у существа блаженнѣйшаго и нетлѣннаго возникаетъ страданіе тогда, когда оно оказываетъ намъ помощь, милосердіе и свое благоволеніе, или тогда, когда оно показываетъ себя жестокимъ, суровымъ, лишеннымъ милосердія и какого бы то ни было сожалѣнія. Мы же признаемъ безстрастнымъ въ особенности того Бога, Который является виновникомъ благихъ дѣлъ и Который изъ глупыхъ дѣлаетъ мудрыми. Ибо несправедливо назвать блаженнѣйшимъ и нетлѣннымъ того, кто никогда не заботится о человѣкѣ. Вѣдь человѣка мудраго и разумнаго мы узнаемъ только по дѣламъ, которыя совершаются его искусствомъ, и никто не называется художникомъ или знатокомъ прежде, чѣмъ увидятъ, что онъ измѣняетъ видъ ничтожной и безформенной матеріи и посредствомъ искусства, которымъ владѣетъ, создаетъ изъ нихъ художественное произведеніе. Ибо произведеніе, когда оно дѣлается доступнымъ для чувствъ, дѣлаетъ явною сокрытую въ немъ мысль художника. Посему, насколько яснѣе мы должны представлять и называть блаженнѣйшимъ существо высшее, когда его блаженнѣйшая природа, которая всегда присуща ему, открыта намъ; а когда мы видимъ дѣла этого блаженнѣйшаго существа, то изъ нихъ мы научаемся о немъ еще бóльшему. Но тѣ, которые усвоили себѣ тотъ взглядъ и представленіе, что блаженнѣйшее существо пребываетъ только въ своихъ обителяхъ, замкнуто въ самомъ себѣ, созерцаетъ самого себя, ко всему относится съ одинаковымъ презрѣніемъ, покой предпочитаетъ попеченію обо всемъ и въ себѣ самомъ находитъ удовлетвореніе, и которые говорятъ, что въ немъ возникаютъ страданія, когда оно проявляетъ заботу обо всемъ, — я не знаю, что сказать о нихъ? Какимъ образомъ можетъ называться блаженнѣйшимъ и нетлѣннымъ то существо, котораго человѣческій умъ никакимъ образомъ не въ состояніи и изслѣдовать? Но если это такъ, то перестань думать, что это — истинная природа Божія, такъ какъ доселѣ ты не знаешь Бога, когда говоришь, что Онъ отъ вѣчности по необходимости остается совершенно бездѣятельнымъ. Ибо какимъ образомъ можетъ быть блаженнѣйшимъ и нетлѣннымъ тотъ, кто тобою не познанъ? Неужели мудро распредѣлилъ свои блага тотъ, кто не доступенъ твоему изслѣдованію? Я же, напротивъ, утверждаю, что блаженнѣйшій и щедрый раздаятель благъ тотъ, кто является помощникомъ людей и подателемъ силы тѣмъ, которые лишились надежды. Ибо подобно тому, какъ мы не можемъ словомъ своимъ порицать низости злыхъ, если мы прежде не увидимъ ихъ злыхъ дѣлъ, — вѣдь не можемъ же мы точно представлять завершенія дѣлъ, пока они сокрыты въ мысли и не обнаружились, — такъ равнымъ образомъ блаженнѣйшее и нетлѣнное существо мы называемъ блаженнѣйшимъ тогда лишь, когда оно совершаетъ дѣла, свойственныя его благости, [называемъ блаженнѣйшимъ], ради ясно обнаружившихся благихъ дѣлъ, какія отъ него проистекаютъ. Созерцаніе видимаго открываетъ сокровенное. Ибо благоразуміе мудраго и благоразумнаго мужа въ своихъ отличительныхъ качествахъ познается не прежде, чѣмъ ее сдѣлаютъ очевидною дѣла добродѣтели, съ радостью законченныя. Но какъ мы можемъ сообщить людямъ о величіи разума блаженнѣйшаго существа, пока оно не представило ни одного случая къ тому, чтобы, постигая его, мы были въ состояніи говорить о немъ? Ибо если кто не вызываетъ въ насъ душевнаго движенія своими благими дѣлами, или если кто не привлекаетъ насъ къ себѣ [своею] славою, — какъ мы можемъ приписывать тому благость, пока его благость и щедроты его совершенно сокрыты?

15. Если же ты имѣешь такое мнѣніе о Богѣ, то это твое дѣло, а не Божье, такъ какъ Онъ — блаженнѣйшій и щедрый въ Своихъ дарахъ. Его ты не можешь постигнуть, такъ какъ Онъ не явилъ тебѣ Своей нетлѣнной природы, которая превыше всего, если только Онъ пребываетъ въ томъ высшемъ наслажденіи, которое прилично Богу, о которомъ ты утверждалъ, что оно, по твоему сужденію, исключительно прилично Богу, и Богъ къ нему постоянно возвращается и въ него погружается, такъ что и Самъ ничего не дѣлаетъ и другимъ ничего не позволяетъ дѣлать. Ибо всякій, кто таковъ, слабъ. Скажи намъ, о мудрый Ѳеопомпъ, какому страданію или какому безсилію подвергъ Себя блаженнѣйшій и нетлѣнный Богъ, принося людямъ помощь, которую они могутъ чувствовать, въ особенности тѣмъ, которые по невѣдѣнію лишаются ея благъ и силою страданій увлекаются въ бездну, откуда сами собою не могутъ достигнуть добродѣтели Если на время позволено будетъ сказать смѣло, то нельзя признать блаженнѣйшимъ и нетлѣннымъ того, кто не призываетъ людей, въ нѣкоторомъ смыслѣ упавшихъ съ корабля и погрузившихся, поелику они не вѣдаютъ Его благости, или не влечетъ ихъ къ себѣ, когда они, пребывая въ океанѣ міра, не смогли достигнуть добродѣтели и сдѣлались чуждыми Богу (ср. Кол. 1, 21; Ефес. 4, 18). Ибо что за блаженнѣйшій Богъ, богатый въ своихъ дарахъ, превосходящій щедростью Своей благости, Которому не присущи ни радости, ни заботы, ни милости, ни иное какое-либо изъ тѣхъ качествъ, которыя приличны добродѣтели и которыя составляютъ средства обнаруженія для Бога, щедраго въ своей помощи.

16. Поэтому, если ты, увлеченный воображеніемъ, хочешь сочинить и нарисовать себѣ Бога, Который любитъ самого Себя, пребываетъ въ Своихъ богатствахъ, наслаждается Своею славою и не хочетъ никому оказывать содѣйствія, людьми пренебрегаетъ и отвергаетъ ихъ, лишаетъ помощи блаженнѣйшаго существа, — то какова жестокость по отношенію къ тѣмъ людямъ, которые, не зная добродѣтели, погибаютъ массами! И это — существо блаженнѣйшее, щедрое въ своихъ дарахъ! Но оставимъ то, что можно говорить при такомъ положеніи дѣлъ, и пойдемъ къ мудрецамъ, чтобы у нихъ поучиться познанію истинной философіи, такъ какъ они тѣхъ, которые падали и заблуждались въ этомъ мірѣ, призывали и дѣлали близкими къ себѣ. Если бы философы молчали, когда люди погибали толпами, то погибъ бы молчаливый Критій изъ-за своей любви къ власти; погибъ бы въ своей говорливости Алкивіадъ, вслѣдствіе расточительности. Персы и мидяне отличались доблестью въ Сузахъ, прежде чѣмъ они опоясались оружіемъ, чтобы идти въ Македонію. Итакъ, что молчишь [15] ты, о блаженный (т. е. Боже), при гибели всѣхъ этихъ, когда мудрецы не хотѣли молчать [16], чтобы помочь имъ? Это — природа добродѣтели, о Ѳеопомпъ, это — плодъ философіи, именно, чтобы тѣ только почитались блаженными и великодушными, у которыхъ забота не только о себѣ, но также и о ближнихъ, въ особенности о тѣхъ, которые подвержены страданіямъ души. Даже самъ Діогенъ циникъ, когда однажды аѳинянинъ смѣялся надъ нимъ въ такихъ словахъ: почему ты, когда хвалишь Лакедемонянъ и порицаешь Аѳинянъ, не отправляешься въ Спарту? — говорятъ, отвѣтилъ такъ: «врачи обыкновенно посѣщаютъ больныхъ, а не здоровыхъ». Посему, если человѣческая философія и сама умѣетъ лѣчить болѣзни души, и тѣмъ, которые стремятся къ добродѣтели, не позволяетъ отталкивать или презирать даже только одну душу какого бы то ни было человѣка, но побуждаетъ спѣшить, чтобы заботливо возвратить людей [на надлежащій путь] и спасти тѣхъ, которые отпали отъ добродѣтели, — какъ намъ не сказать, что тотъ Богъ, который есть учитель всякой философіи, Который есть по истинѣ блаженнѣйшій и щедрый, пришелъ по Своей волѣ сюда, гдѣ множество страданій избрало себѣ мѣстопребываніе, къ тѣмъ, которые порабощены страданіямъ? Неужели мы скажемъ, что это не страданіе души, если кто не совершаетъ дѣлъ, которыя приличны добродѣтели? Самъ Исократъ, когда немного раньше писалъ къ жителямъ Абдеры, сказалъ, что болѣзнь души есть любовь къ деньгамъ. И далѣе присовокупилъ: «жалка жизнь людей, такъ какъ всюду проникла, подобно зимнему вѣтру, любовь къ деньгамъ, которой никто не можетъ противостоять». О, если бы всѣ врачи собрались противъ этой болѣзни, излѣчили сумасбродство этого безумія и бѣдствіе мученій, не говоря уже о томъ, чтобы не провозглашали этой болѣзни счастьемъ! Я думаю, что изъ всѣхъ болѣзней души самымъ тяжкимъ безуміемъ является то, которое создаетъ похотливыя желанія и пустыя помышленія, — если оно медиками посредствомъ какой либо силы очищается, душа чувствуетъ себя хорошо. О, если бы возможно было отсѣчь горькій корень похоти, такъ, чтобы не было больше никакого остатка отъ нея, и если бы ты увидѣлъ, что люди, одновременно больные тѣлами и душами, очищаются и просвѣтляются! Поелику же въ этомъ мірѣ на родъ человѣческій обрушились безчисленныя бѣдствія, то [Богъ] можетъ быть названъ блаженнѣйшимъ и щедрымъ въ своихъ дарахъ [только] тогда, когда окажется, что, при безстрастіи Своей природы, по приличной Богу благости, Онъ раздѣляетъ всѣмъ людямъ Свои дары. Ибо самъ Платонъ сказалъ: «зависть находится внѣ предѣловъ божественнаго существа».

17. Посему пришелъ, о блаженный, пришелъ Іисусъ, Который есть Царь надъ всѣмъ, чтобы исцѣлить тяжкія болѣзни людей, какъ существо блаженнѣйшее и щедрое въ своихъ благахъ. Но самъ Онъ, оставаясь тѣмъ, чѣмъ былъ, Своимъ безстрастіемъ разсѣялъ страданія, какъ свѣтъ изгоняетъ тьму. Итакъ, Онъ пришелъ, поспѣшая пришелъ, чтобы сдѣлать [людей] блаженными и исполненными благъ, обратить изъ смертныхъ въ безсмертные, возсоздать и утвердить въ блаженствѣ. Ему, славному Царю, слава во вѣки. Аминь.

Примѣчанія:
[1] Т. е. въ пренебрежительномъ тонѣ.
[2] Правильное опредѣленіе того, какихъ лицъ и какіе факты разумѣетъ авторъ въ дальнѣйшемъ перечисленіи, затрудняется тѣмъ, что греческія собственныя имена въ сирійскихъ произведеніяхъ часто передаются въ измѣненной или совершенно искаженной формѣ (V. Ryssel, Gregorius Thaumaturgus. Sein Leben und seine Schriften, S. 124). Кромѣ того, въ данномъ случаѣ, повидимому, и самимъ авторомъ допущены ошибки, если съ Ryssel’омъ и Martin’омъ признать, что вѣроятнѣйшимъ источникомъ его свѣдѣній былъ Valerius Maximus съ его произведеніемъ De dictis factisque mirabilibus въ 9 книгахъ. Но вообще дóлжно сказать, что этотъ источникъ не установленъ. Подъ Теосомъ Риссель (S. 88) разумѣетъ Кодра, послѣдняго аѳинскаго царя, который пожертвовалъ своею жизнью, такъ какъ оракулъ предсказалъ, что Аѳиняне побѣдятъ только въ томъ случаѣ, если царь ихъ будетъ убитъ врагами. Кодръ переодѣтымъ отправился въ лагерь непріятелей, завелъ ссору съ воинами и былъ ими убитъ.
[3] Bäthgen (въ Götting. gelehrt. Anzeigen 1880, S. 1400) предлагаетъ исправить на Ликискъ; во всякомъ случаѣ, сказанное не можетъ относиться къ философу Левкиппу.
[4] Можетъ быть: этоляне (Ryssel, S. 88).
[5] Valerius Maximus, lib. III, 3, 4 разсказываетъ это объ Анаксархѣ.
[6] Можетъ быть Фитонъ, о которомъ Diodorus Siculus (XIV, 112) сообщаетъ, что онъ былъ умерщвленъ Діонисіемъ.
[7] Анаксархъ, ученикъ Демокрита, былъ убитъ Никокреономъ. О немъ и его судьбѣ сообщаетъ Valerius Maximus lib. III, 3, 4 и Цицеронъ, Tuscul. II, 22, 52 и De natura deorum III, 33.
[8] Софистъ Діагоръ, ученикъ Демокрита, жившій во второй половинѣ V вѣка до Р. Хр., открытымъ отрицаніемъ существованія боговъ вызвалъ противъ себя недовольство аѳинскаго народа и въ 413 г. долженъ былъ бѣжать изъ Аѳинъ. V. Ryssel, S. 89, Anm.
[9] Филоксенъ (ум. въ 380 г. до Р. Хр.) жилъ при дворѣ Діонисія старшаго и навлекъ на себя его гнѣвъ тѣмъ, что не хотѣлъ хвалить его плохихъ стиховъ. Diodorus Sicul. XIV, 46. XV, 6. Ryssel, ibid.
[10] Каллимахъ былъ убитъ въ мараѳонскомъ сраженіи.
[11] Кинегиръ удерживалъ захваченное убѣгавшимъ непріятелемъ судно сначала правою рукою, потомъ, когда она была отсѣчена, лѣвою и, наконецъ, зубами. Herodot. VII, 114. Ryssel, S. 90, Anm.
[12] О Хиронѣ ничего неизвѣстно.
[13] У В. Рисселя: Евменій. Разумѣется аѳинянинъ, послѣ мараѳонской битвы принесшій въ Аѳины вѣсть о побѣдѣ.
[14] Евротъ (у Рисселя: Евритъ) и Аристодемъ принадлежали къ знаменитому отряду (изъ 300 чел.) Леонида и вслѣдствіе болѣзни были отпущены; однако Евритъ велѣлъ нести себя въ битву, когда узналъ, что Персы обошли героевъ, и умеръ въ сраженіи. Аристодемъ не возвратился въ отрядъ. Herod. VII, 229. Ryssel, S. 90, Anm.
[15] Можетъ быть: что пребываешь въ покоѣ?
[16] Или: быть бездѣятельными.

Печатается по изданію: Творенiя святаго Григорiя Чудотворца, епископа Неокесарiйскаго. / пер. проф. Николая Сагарды. – Петроградъ: Типографiя М. Меркушева, 1916. – С. 80-100.