И призрѣхъ азъ видѣти мудрость, говоритъ Екклесіастъ. Но чтобы въ точности видѣть желаемое, видѣлъ я прежде лесть и безуміе; потому что взглядъ на желаемое дѣлается болѣе точнымъ при сличеніи съ противоположнымъ. Мудрость же именуетъ онъ совѣтомъ, говоря: яко кто человѣкъ, иже пойдетъ въ слѣдъ совѣта, елика сотвори въ немъ? (Еккл. 2, 12) Посему научаеть, какая это человѣческая мудрость — слѣдовать мудрости истинной, которую именуетъ и совѣтомъ, творящииъ истинно сущее и состоятельное, а не въ суетѣ представляющимся. Это есть верхъ человѣческой мудрости. А истинная мудрость и совѣтъ, по моему мнѣнію, ни иное чтó, какъ мудрость о всемъ промыслительная: это — мудрость, которою все сотворилъ Богъ, какъ говоритъ Пророкъ: вся премудростію сотворилъ еси (Псал. 103, 24).Христосъ же — Божія сила и Божія Премудрость (1 Кор. 1, 24), которою все приведено въ бытіе и устрояется. Посему, если человѣческая мудрость состоить въ томъ, чтобы придти въ уразумѣніе истинныхъ дѣлъ дѣйствительной мудрости и совѣта, а дѣломъ онаго совѣта; или оной мудрости, по моему мнѣнію, нетлѣніе, блаженство души, мужество, справедливость, благоразуміе и относительно къ добродѣтели всякое умопредставляемое имя и понятіе; то ею послѣдовательно приводимся, можетъ быть, къ вѣдѣнію благъ. Когда, говоритъ Екклесіастъ, увидѣлъ я это, тогда, какъ бы на вѣсахъ, различилъ сущее отъ несущаго, чтобы найдти разность между мудростію и безуміемъ, какъ можетъ быть она найдена при сравненіи свѣта съ мракомъ. И мнѣ кажется въ разсужденіи прекраснаго прилично воспользоваться примѣромъ, взятымъ отъ свѣта, потому что тма по естеству своему не состоятельна; безъ чего либо преграждающая солнечный лучь не будетъ и тмы. Свѣтъ же самъ по себѣ умопредставляется въ собственной своей сущности. Симъ примѣромъ Екклесіастъ показываетъ, что порочность не состоятельна сама по себѣ, но составляется лишеніемъ добра. А доброе всегда одинаково, и постоянно пребываетъ, и составляется безъ всякаго предварительнаго лишенія чего нибудь. Умопредставляемое же противоположнымъ доброму, въ сущности не существуетъ. Ибо чтó не существуетъ само по себѣ, то вовсе не существуетъ. И порочность есть лишеніе сущаго, а не бытіе. Посему равна разность, какъ между свѣтомть и тмою, такъ между мудростью и безуміемъ. Ибо подъ именемъ мудрости Екклесіастъ объемлетъ отчасти всякое добро, а безуміемъ означаетъ все естество зла. Но какая намъ польза удивляться доброму, если учителемъ не будетъ указанъ какой либо путь къ пріобрѣтенію сего? Посему послушаемъ учащаго, какъ и намъ содѣлаться причастниками прекраснаго.

Мудраго, говоритъ, очи его во главѣ его (Еккл. 2, 14). Что это значитъ? Есть ли вообще живое существо, назовемъ ли живущее въ водѣ; или на сушѣ, или въ воздухѣ, у котораго бы это чувствилище — глаза совершенно было внѣ головы? Ибо у всякаго глазъ напереди прочаго тѣла, а у имѣющихъ голову утвержденъ въ головѣ. Почему же Екклесіастъ говоритъ здѣсь, что у одного мудраго голова имѣетъ очи? Или подразуиѣваетъ въ словѣ то, что есть нѣкое сходство между усматриваемымъ въ душѣ и между частями тѣла? И какъ въ устроеніи тѣла преимуществующее надъ цѣлымъ называется головою, такъ и въ душѣ вмѣсто головы разумѣется владычественное и первенствующее? И какъ подошву ноги называемъ пятою, такъ у души можетъ быть подошва, которою соприкасается она съ сроднымъ ей тѣломъ, и тѣмъ подлежащему сообщаетъ чувствительную силу и дѣятельность? Посему, когда прозрительная и зоркая сила души занята чувственнымъ, тогда въ пяты ея перемѣщается естество очей, которыми разсматриваеть дольнее, оставаясь невидящею высшихъ зрѣлищъ. Но если, познавъ суетность подлежащаго разсмотрѣнію, возводитъ взоръ къ Главѣ своей, Которая, какъ толкуеть Павелъ, есть Христосъ (Ефес. 4, 15); то да ублажается за острозрѣніе, имѣя очи тамъ, гдѣ нѣтъ помраченія зломъ. Великій Павелъ и иные, если подобно ему велики, и всѣ, которые о Христѣ живутъ, движутся и существують, имѣли очи во главѣ. Какъ сущему во свѣтѣ невозможно видѣть тму, такъ невозможно и имѣющему око во Христѣ устремлять его на чтó либо суетное. Посему, кто имѣетъ очи во главѣ, глава же, какъ уразумѣли мы, — начало всего, тотъ имѣетъ очи во всякой добродѣтели (потому что всяческая добродѣтель есть Христосъ) — въ истинѣ, въ справедливости, въ нетленіи и во всякомъ добрѣ.

Посему мудраго очи его во главѣ его, а безумный во тмѣ ходитъ (Еккл. 2, 14). Ибо кто свѣтильника своего не выдвигаетъ на свѣщникъ, но ставитъ подъ помостомъ постели, тотъ свѣтъ дѣлаетъ для себя тмою, ставъ творцемъ несостоятельнаго. Несостоятельное же суетно. Поэтому тма по значенію равняется суетѣ. И душа безумнаго, сдѣлавшись какою-то плотолюбивою и плотскою, смотря на это, ничего не видитъ. Ибо острозрительность въ этомъ подлинно есть тма. Видишь ли этихъ живыхъ и оборотливыхъ въ житейскомъ людей, называемыхъ правовѣдами, какъ пролагаютъ себѣ путь къ неправдѣ, свидѣтелями, защитниками, записями, услужливостію судей, чтобы и зло сдѣлать и подвести подъ наказаніе? Кто не подивится тонкости и изворотливости таковыхъ людей? Но однакоже слѣпы такіе люди, если устремятъ пытливое око на того, кто обращаетъ взоръ въ горнее, поставленъ во главѣ существъ, совершенно слѣпы они, украшающіе пяту свою, угрызаемую зубами змія; тѣмъ самымъ, что обращаютъ взоръ къ дольнему, начертываютъ въ себѣ велѣнія грѣха. Ибо любяй неправду, ненавидитъ свою душу (Псал. 10, 5). И ублажаемое ими въ людяхъ бѣдственнѣе всякаго злополучія.

Но сколько еще наоборотъ такихъ, которые преисполнены на высотѣ совершаемыхъ подвиговъ, заняты созерцаніемъ истинно сущаго, почитаются же какими-то слѣпцами и людьми безполезными въ дѣлахъ вещественныхъ, какъ хвалится таковымъ о немъ мнѣніемъ и Павелъ, называя себя буимъ Христа ради потому что его благоразуміе и мудрость не были заняты ничѣмъ вожделѣваемымъ здѣсь? Почему и говоритъ: мы буи Христа ради (1 Кор. 4, 10), какъ бы выражая симъ: мы слѣпы для дольней жизни, такъ какъ устремляемъ взоръ въ горнее и имѣемъ очи во главѣ. По сей-то причинѣ не имѣлъ онъ ни дома, ни стола, былъ нищимъ, скитальцемъ, терпѣлъ наготу, томился голодомъ и жаждою. Но таковымъ будучи дóлу, смотри, какимъ онъ былъ горѣ. Ибо возвысившійся до третьяго неба, гдѣ была его глава, тамъ имѣлъ очи, приводимый въ восхищеніе неизреченными тайнами рая, усматривающій незримое и наслаждающійся тѣмъ, что выше чувства и разумѣнія. И кто не почтетъ его жалкимъ, видя узникомъ, пріемлющимъ раны подъ ударами, утопающимъ во время кораблекрушенія и вмѣстѣ съ узами носимаго по морскимъ волнамъ? Но если и терпѣлъ подобное сему среди людей, то не отрекся непрестанно имѣть очи во главѣ, говоря: кто ны разлучитъ отъ любве Христовой во Христѣ Іисусѣ? Скорбь ли или тѣснота, или гоненіе, или гладъ, или нагота, или бѣда, или мечь (Рим. 8, 35)? А это значитъ то же, что сказать: кто вырветъ у меня очи изъ головы, и переставитъ ихъ на попираемое ногами и земное? Но сіе Апостолъ повелѣваетъ равно дѣлать и намъ, научая горняя мудрствовать (Кол. 3, 2), чтó подобно тому, какъ если бы потребовалъ имѣть очи во главѣ.

Но если дознали мы, почему мудраго очи во главѣ его, то будемъ бѣгать безумія, которое, для проходящихъ настоящую жизнь, бываетъ какою-то тмою. Ибо сказано: а безумный во тмѣ ходитъ. Безумный же, какъ говоритъ пророчество, есть тотъ, который говоритъ въ сердцѣ своемъ: нѣсть Богъ, растлѣнъ и омерзился въ начинаніихъ (Псал. 13, 1). А чтó по порядку рѣчи сказано въ послѣдующемъ, то врачуетъ до малодушія привязанныхъ къ настоящей жизни, по мнѣнію которыхъ смерть есть нѣчто тяжелое, и какъ они увѣрены; для проходящихъ высшій образъ жизни никакой нѣтъ пользы отъ жизни добродѣтельной, потому что для тѣхъ и другихъ жизнь разрѣшается однимъ и тѣмъ же концемъ, и что, хотя преуспѣемъ въ лучшей жизни, смерти избѣжать не возможно. Посему Екклесіастъ, какъ бы отъ собственнаго своего лица, дѣлая подобныя симъ возраженія, снова нападаетъ на нелѣпость представляющихъ оныя, какъ не обращающихъ вниманія на естество существующаго, и показываетъ разность добродѣтели и порока, и въ чемъ одна предъ другимъ преимуществуетъ, такъ что надѣемся отъ нихъ не какой либо равной чести, по причинѣ вообще всѣхъ постигающей смерти, но по причивѣ въ послѣдствіи ожидающихъ благъ или золъ находимъ сію разность. Буквально же возраженіе сіе читается такъ:

Увѣдѣхъ азъ, яко случай единъ случится всѣмъ имъ. И рѣхъ азъ въ сердцы моемъ: якоже случай безумнаго, и мнѣ случится: и вскую умудрихся азъ излише? глаголахъ въ сердцѣ моемъ, понеже безумный отъ избытка глаголетъ, яко и сіе суета. Яко нѣсть памяти мудраго съ безумнымъ во вѣкъ, зане уже во днехъ грядущихъ вся забвена быша: и како умретъ мудрый съ безумнымъ? (Еккл. 2, 15-16) Къ сему присовокупляетъ Екклесіастъ, что признаетъ достойнымъ ненависти все то, къ чему прежде былъ пристрастенъ, любя суетное, какъ благо. И говоритъ, что возненавидѣлъ все, надъ чѣмъ трудился, имѣя въ виду настоящую жизнь; потому что трудился вовсе не для себя, но для того, кто будетъ по немъ, и о комъ; по неизвѣстности будущаго, не возможно предузнать, какъ воспользуется трудами его. Буквально же говоритъ это такъ:

И возненавидѣхъ животъ: яко лукавно мнѣ сотворенное подъ солнцемъ: понеже всяческая суета и произволеніе духа. И возненавидѣхъ азъ всяческая, трудъ мой, имъ же азъ труждаюся подъ солнцемъ, яко оставлю его человѣку будущему по мнѣ. И кто вѣсть, мудръ ли будетъ, или безуменъ? и обладати ли имать всѣмъ трудомъ, имъ же трудихся, и мудрствовахъ подъ солнцемъ? и сіе же суета (Еккл. 2, 17-19). Сказавъ это, говоритъ, что чужда душѣ его и та мысль; будтобы одинъ и тотъ же удѣлъ и живущаго добродѣтельно и не прилагавшаго никакого о семъ старанія. У одного, говоритъ онъ, трудъ въ мудрости, въ вѣдѣніи, въ мужествѣ; а у другаго въ раздраженіи, въ скорбяхъ, причиняемыхъ житейскою рачительностію. Посему приводить ихъ въ равенство между собою, говоритъ онъ, есть дѣло, не только суеты; но и лукавства. Читается же сіе такъ:

И обратихся азъ отрещися сердцу моему о всемъ трудѣ, имъ же трудихся подъ солнцемъ. Яко есть человѣкъ, егоже трудъ въ мудрости, и въ разумѣ, и въ мужествѣ: и человѣкъ, иже не потрудися о немъ, дастъ ему часть свою: и сіе суета и лукавство веліе. Яко бываетъ человѣку во всемъ трудѣ его, и въ произволеніи сердца его, имже той труждается подъ солнцемъ. Яко вси дніе его болѣзней и ярости попеченіе ему, и въ нощи не спитъ сердце его: и сіе же суета есть (Еккл. 2, 20-23). Но все еще самъ себѣ предлагаетъ возраженіе тѣхъ, которые жизнь сластолюбивую признаютъ предпочтительнѣйшею жизни возвышенной, и опровергаетъ предлагаемое, отъ собственнаго своего лица излагая то и другое, и возраженіе и рѣшеніе. Ибо представляемое въ возраженіи таково: не должно почитать благимъ ничего иного, кромѣ того, чтó человѣкъ въ себя принялъ, то есть, пищи и питія. Опроверженіе же состоитъ въ томъ, что не то благо, чѣмъ человѣкъ питается и увеселяется, но это — мудрость и вѣдѣніе, такъ что и имѣть о нихъ раченіе есть уже благо; а чтó вожделѣнно для плоти, то для души — забота и суета. И подлинныя слова сего возвышеннѣйшаго ученія имѣютъ слѣдующій видъ:

Нѣсть благо человѣку, который ястъ и піетъ, и покажетъ души своей благо въ трудѣ своемъ: и сіе видѣхъ азъ, яко отъ руки Божія есть. Яко кто ястъ и піетъ кромѣ Его? Яко человѣку благу предъ лицемъ Его даде мудрость, и разумъ и веселіе; согрѣшающему же даде попеченіе еже прилагати и собирати, во еже дати благому предъ лицемъ Божіимъ: яко и сіе суета и произволеніе духа (Еккл. 2, 24-26). Посему, хотя смыслъ написаннаго въ послѣдствіи и предварительное воззрѣніе на связь рѣчи приводятъ къ тому самому, что мы кратко теперь изложили, однакоже благовременно будетъ снова повторить чтеніе и въ точности согласить понятіе съ реченіями.

И увѣдѣхъ и азъ, яко случай единъ случится всѣмъ имъ: и рѣхъ азъ, яко случай безумнаго и мнѣ случится, и вскую умудрихся? (Еккл. 2, 14-15) Вотъ возраженіе, которое Екклесіастъ дѣлаетъ самъ себѣ, говоря: если одинъ этотъ случай смерти для того и другаго, и добродѣтель пребывающаго въ мудрости не избавляетъ отъ вкушенія смерти, то суетнымъ для меня стало раченіе о мудрости. Какое же въ словѣ семъ опроверженіе сказаннаго? Азъ, говоритъ, излише глаголахъ это въ сердцѣ моемъ, понеже безумный отъ избытка глаголетъ: яко и сіе суета. Яко нѣстъ памяти мудраго съ безумнымъ во вѣкъ (Еккл. 2, 15-16). Екклесіастъ осуждаетъ сіе возраженіе, какъ излишне и непослѣдовательно сдѣланное, и безумнымъ называетъ слово, которое не принадлежитъ къ достойнымъ сбереженія, и износится не изъ нутри хранилищъ мудрости, но, какъ нѣкоторый излишекъ разумѣнія, извергается, подобно пѣнѣ; потому что безумный отъ избытка глаголетъ. Но такъ пользоваться словомъ суетно и ни къ чему не служитъ, потому что слово сіе не имѣетъ попеченія о другомъ чемъ, а только старается убѣдить, чтобъ не обращали вниманія на видимое. Возражатель же ведетъ споръ о видимомъ; потому что и смерть есть нѣчто видимое. Посему, чтó же говоритъ? Въ этомъ мірѣ не совершается суда о добродѣтельной и лукавой жизни; потому что должно было бы одному лукавому умереть тѣлесно, а доброму остаться не извѣдавшимъ тѣлесной смерти. И говоритъ сіе не зная, въ чемъ состоитъ безсмертіе добродѣтели, и какая разумѣется смерть живущихъ порочно. Память мудраго, говоритъ Екклесіастъ, живетъ всегда, и продолжается во весь вѣкъ, съ безумнымъ же угасаетъ и памятованіе о немъ. О таковыхъ и Пророкъ говоритъ: погибе памятъ ихъ весьма гласно и очевидно (Псал. 9, 7). Ибо сіе показываетъ присовокупленіе: съ шумомъ. Посему Екклесіастъ говоритъ: нѣсть памяти мудраго съ безумнымъ во вѣкъ: напротивъ того жизнь мудраго увѣковѣчивается памятію; а безумнаго сопровождаетъ забвеніе. Ибо во днехъ грядущихъ все, чтó касается безумнаго, въ забвеніе приходитъ; выражается же всегда такимъ рѣченіемъ, какъ будто уже грядущіе дни наступили, и вся забвена быша (Еккл. 2, 16).

Итакъ, если мудрый ищетъ мудрости, а безумный уничтоженъ смертію забвенія, то како, спрашиваетъ Екклесіастъ, говоришь, что мудрый умретъ съ безумнымъ? (Еккл. 2, 16) Посему скорбитъ и стыдится того, чтó было для него вожделѣнно въ этой жизни, и сказываетъ, что ненавидитъ все, чего желалъ для настоящей жизни, терпя подобно тому, кто по жадности безъ мѣры насытившись смѣшаннаго съ чѣмъ либо меда, потомъ, когда это лакомство обратится въ немъ въ дурный сокъ, при изблеваніи подмѣшаннаго состава ощущаетъ выплевываемое вмѣстѣ съ медомъ, и потому отъ воспоминанія о сей непріятности ненавидитъ медъ; потому что пресыщеніе примѣшаннымъ составомъ произвело разстройство. Посему-то Екклесіастъ, до пресыщенія наполнивъ себя тѣмъ, чтó вожделѣвается для наслажденія, при очищеніи себя исповѣдію, какъ бы къ качеству какого яда ошутивъ отвращеніе и омерзеніе, къ постыдно имъ сдѣланному взываетъ, что ненавидить оную жизнь, слово въ слово говоря такъ: и возненавидѣхъ животъ: яко лукавно мнѣ сотвореніе сотворенное подъ солнцемъ (Еккл. 2, 17). Не для другаго кого, говоритъ онъ, но для себя самаго сталъ я лукавъ въ томъ, что сдѣлано мною подъ солнцемъ. Ибо у меня не осталось ничего изъ сдѣланнаго, но все вожделѣваемое было мечтою и порывомъ произволенія. Всяческая суета и произволеніе духа (Еккл. 2, 17), говоритъ онъ. А другій называетъ достойнымъ ненависти попеченіе о здѣшнемъ; потому что человѣкъ трудится не для себя, но для того, кто будетъ по немъ. Чтó ни удастся съ раченіемъ сдѣлать въ этой жизни, укрытія для кораблей, пристани, величественные и многостоющіе запасы для крѣпостей и зданій, преддверія, башни, красивые переходы и подъемы, земледѣльческія работы, всякаго рода рощи, изящество луговъ, виноградники, обширностію уподобляющіеся морямъ, и если потрудится надъ чѣмъ инымъ сему подобнымъ, чтó ни удастся сдѣлать ему, пользуется этимъ послѣ него вступившій въ жизнь.

И неизвѣстно, не обратитъ ли онъ сего обилія въ пищу пороку. Ибо не всякому возможно для пріобрѣтенія вѣдѣнія подвергать чувство испытанію подобныхъ вещей, какъ сдѣлалъ это я, говоритъ Екклесіастъ, по внушенію мудрости. Естественному стремленію, какъ молодому какому коню, давъ не надолго свободу увлечься низшими страстями, снова обуздалъ я броздою разсудка, и подчинилъ его власти. Кто же знаетъ, говоритъ Екклесіастъ, возметъ ли верхъ надъ привязанностію къ наслажденію и тотъ, кто послѣ насъ будетъ въ тѣхъ же обстоятельствахъ, а не останется скорѣе въ ихъ власти, подобно какому-то невольнику, преклонившись предъ владычествомъ сластолюбія? Посему-то говоритъ: возненавидѣхъ азъ всяческая, трудъ мой, имъ же азъ труждаюся подъ солнцемъ, яко оставляю его человѣку, будущему по мнѣ. И кто вѣсть, мудръ ли будетъ или безуменъ, и обладати ли имать всѣмъ трудомъ, имъ же трудихся, и имъ же мудрствовахъ подъ солнцемъ? (Еккл. 2, 18-19) Вотъ, думаю, смыслъ сего изреченія: Екклесіастъ говоритъ о себѣ, что не по страсти поползнулся онъ вести жизнь въ удовольствіяхъ, но пришелъ къ этому по нѣкоему внушенію мудрости, наслаждаясь сею жизнію свободно, а не подчиняя себя ея владычеству. Посему кто знаетъ, говоритъ онъ, что будущій по мнѣ не будетъ обладаемъ тѣмъ, надъ чѣмъ я трудился не по страсти, но руководясь мудростію? Ибо даетъ видѣть, что трудомъ наименовалъ и услажденіе; потому что участіе въ удовольствіи допустилъ до себя принужденно, какъ непреодолимую какую борьбу. Посему и это, говоритъ Екклесіастъ, пусть причислитъ человѣкъ къ суетному. Сказываетъ же и кому-то иному, что отъ здѣшняго отрекся онъ душею своею, и готовъ обнаружить въ словѣ, чтó намѣренъ сказать. Ибо оклеветанъ предъ погрѣшающимъ противъ праваго сужденія, будто бы, видя ясное различіе противоположныхъ родовъ жизни, изъ которыхъ въ одномъ трудятся для добродѣтели, и не обращаютъ пожеланія ни къ чему человѣческому, а въ другомъ поступаютъ наоборотъ, онъ не терпитъ никакого труда людей добродѣтельныхъ, проводитъ же время въ однихъ тѣлесныхъ занятіяхъ. Почему, когда произноситъ кто предъ нимъ приговоръ о прекрасномъ, тогда, презирая превосходящаго мудростію, даетъ не только суетное, но лукавое и несправедливое сіе сужденіе. Выражаетъ же это Екклесіастъ такими словами: и обратихся азъ, говоритъ, отрещися сердцу моему о всемъ трудѣ, имъ же трудихся подъ солнцемъ (Еккл. 2, 20). Чего же именно отрекся? яко есть человѣкъ, егоже трудъ въ мудрости и въ разумѣ, и въ мужествѣ, а другой человѣкъ нимало не потрудился о подобномъ сему. Такъ почему же иный таковому предоставитъ долю предпочтенія? Потому, говоритъ, что и человѣкъ тому, иже потрудися о немъ, то есть, трудившемуся въ жизни о добрѣ, дастъ ему часть свою (Еккл. 2, 21); а это значитъ, назоветъ таковую жизнь доброй долею.

Но сіе, говоритъ Екклесіасгь, суета и лукавство веліе (Еккл. 2, 21). Ибо не веліе ли лукавство, когда знаетъ, какая въ человѣкѣ рачительность къ трудамъ, и сколько произволенія? Сіе-то и выражаеть Екклесіастъ въ словахъ: яко знаетъ [1] человѣку во всемъ трудѣ его, и въ произволеніи сердца его, имъ же той труждается подъ солнцемъ (Еккл. 2, 22). Что же знаетъ? Яко вси дніе его болѣзней и ярости попеченіе ему, и въ нощи не спитъ сердце его. Ибо дѣйствительно прискорбна жизнь тѣхъ, чья душа не знаетъ покоя отъ сего искушенія, и какъ бы жалами какими уязвляется сердце пожеланіями большаго. Мучительна эта рачительность любостяжательнаго, не столько увеселяющаяся тѣмъ, чтó имѣетъ у себя, сколько огорчаемая тѣмъ, чего недостаетъ; у такихъ людей трудъ удѣляется и дню и ночи, занимая ихъ сообразно той и другой части времени, когда день тратится на труды, а ночь гонитъ сонъ отъ очей. Ибо заботы о выгодѣ не даютъ мѣста сну. Посему кто обращаетъ на сіе вниманіе, тому этой рачительности какъ не признать суетою? Къ сказанному прежде Екклесіастъ присовокупляеть: и сіе же суета есть (Еккл. 2, 23).

Касается и другаго еще возраженія, а возражаемое таково: если чтó внѣ насъ, къ суетѣ причисляешь это, учитель; то несправедливо осуждаешь, какъ суетное, и то, чтó пріемлемъ въ себя самихъ. Но пища и питіе бываютъ въ насъ самихъ; значитъ подобное сему не есть чтó либо отметаемое; напротивъ того иный благодать сію назоветъ Божіимъ благодѣяніемъ. Вотъ смыслъ возраженія, самыя же реченія имѣютъ такой видъ. Нѣсть благо человѣку, говоритъ Екклесіастъ, развѣ еже ястъ и піетъ, и покажетъ души своей благо въ трудѣ своемъ: и сіе видѣхъ азъ, яко отъ руки Божія есть, яко кто ястъ и піетъ кромѣ Его (Еккл. 2, 24-25). Вотъ чтó защитникъ чревоугодія возражаетъ учителю, и наставникъ мудрости даетъ на это отвѣтъ человѣку благу (Еккл. 2, 26). (Прибавленіе слова: благій, безъ сомнѣнія, указываетъ на отличіе, такъ что разумѣемое подъ именемъ благости дѣлается явнымъ изъ противоположнаго.) Посему человѣку, а не скоту, не такому человѣку, который смотритъ себѣ на чрево, и вмѣсто разсудка имѣетъ гортань, но благу, живущему по образу единаго Благаго. Не то наслажденіе узаконилъ Богъ, которому радо естество скотское, но въ замѣнъ пищи даде ему мудрость, разумъ и веселіе. И дары благости увеличитъ ли кто яствами чрева? Не о хлѣбѣ единомъ живъ будетъ человѣкъ (Матѳ. 4, 4) — вотъ слово истиннаго Слова. Не хлѣбомъ питается добродѣтель, не мясами укрѣпляется и тучнѣетъ сила души; другими явствами питается и приводится въ мужество высокая жизнь. Пища благаго есть цѣломудріе, хлѣбъ — мудрость, приправа — справедливость, питіе — безстрастіе, удовольствіе не какое либо тѣлесное сношеніе съ тѣмъ, чтó пріятно, но то, чтó и по имени и на дѣлѣ есть веселіе (εὐϕροσήνη). Потому Екклесіастъ и наименовалъ симъ словомъ происходящее въ душѣ расположеніе къ прекрасному, что такое состояніе бываеть слѣдствіемъ благоразумія (ἐϰ τοῦ εὐϕρονεῖν). Посему надлежитъ дознать изъ сего то же, чтó слышимъ и у Апостола: нѣсть Царствіе Божіе брашно и питіе, но правда, и безстрастіе, и блаженство (Рим. 14, 17). А чего домогаются люди для тѣлеснаго наслажденія, то возбуждаетъ рачительность грѣшниковъ, и есть попеченіе души, увлекаемой отъ горняго къ земному, у которой все продолженіе пребыванія въ сей жизни тратится на то, чтобы тщательно прилагати и собирати. Посему, кто предъ лицемъ Божіимъ призваетъ сіе за благо, тотъ самъ не знаетъ, что благое поставляетъ онъ въ суетномъ. Это сказалъ я собственными своими словами, но мысль сію запечатлѣетъ присовокупленіе Божіихъ словесъ. Ибо Екклесіастъ продолжаетъ: грѣшнику даде попеченіе еже прлагати и собирати, во еже дати благому предъ лицемъ Божіимъ: яко и сіе суета и произволеніе духа (Еккл. 2, 26). Посему, чтó въ настоящемъ ученіи дознали мы при семъ взаимномъ сличеніи хорошаго и худаго, то да будетъ намъ пособіемъ къ избѣжанію того, чтó осуждается, и напутіемъ къ преспѣянію въ лучшемъ.

Въ существующемъ одно вещественно и чувственно, а другое умопредставляемо и невещественно. Въ послѣднемъ безплотное выше чувственнаго постиженія, и сіе лучше познаемъ тогда, какъ совлечемся чувствъ. Чувство же, способное къ постиженію естества вещественнаго, не имѣетъ свойства проникать тѣло небесное и простираться за предѣлы видимаго. По сей причинѣ слово сіе бесѣдуетъ съ нами и о земномъ и о небесномъ, чтобы мы проводили сію жизнь непогрѣшительно. Вещественная сія жизнь есть жизнь во плоти; воззрѣніе на прекрасное потемняется нѣсколько видимымъ чувственно. Посему для сужденія о прекрасномъ имѣемъ нужду въ нѣкоемъ свѣдѣніи, чтобы, какъ при постройкахъ всему, что дѣлается, направленіе давали какое-то правѝло или нить. Потому и намъ предварительно указуется словомъ, чѣмъ направляется жизнь къ должному.

Два, говоритъ Екклесіастъ, отличительные въ жизни признака прекраснаго въ каждой вещи, какая вожделѣнна для настоящей жизни, именно соразмѣрность и благовременность. И сему-то учитъ онъ теперь, говоря: всѣмъ время (ὁ χρόνος), и время всяцѣй вещи подъ небесемъ. А подъ временемъ (ὁ χρόνος) должно разумѣть мѣру, потому что всему, чтó приходитъ въ бытіе, спротяженно время. Поэтому не усиливаюсь утверждать, что сіи отличительные признаки прекраснаго совершенно примѣнимы къ всякому преспѣянію въ добродѣтели, пока не покажетъ сего продолженіе рѣчи; но что больше бываетъ успѣха въ жизни, проводимой при таковомъ соблюденіи сказаннаго, сіе можно примѣтить всякому. Ибо кому неизвѣстно, что и добродѣтель есть мѣра, измѣряемая посредственностію сравниваемыхъ? Не можетъ она быть добродѣтелію, имѣя или недостатокъ, или излишекъ противъ должной мѣры; такъ напримѣръ въ мужествѣ недостатокъ его дѣлается боязливостію, а излишекъ — дерзостію. Посему-то нѣкоторые изъ питомцевъ внѣшней мудрости, ставъ, можетъ быть, хищниками нашихъ писаній, и понявъ мысль выраженную въ семъ изреченіи, одинъ въ краткомъ своемъ правилѣ совѣтовалъ ни въ чемъ не имѣть недостатка, другій воспрещалъ чрезмѣрность. Одинъ утверждалъ, что всего лучше мѣра, другій узаконилъ, ни въ чемъ не допускать излишества. А тѣмъ и другимъ доказывается, что не достигать требуемой добродѣтелію мѣры достойно осужденія, превзойдти же соразмѣрность — заслуживаетъ презрѣніе. Но и касательно благовременности то же слово объяснитъ намъ, что и не предварять благовременности, и не опаздывать противъ нея, признается дѣломъ добрымъ. Чтó пользы земледѣльцу, который поручилъ срѣзывать колосья прежде, нежели созрѣла въ пору жатва, или отложилъ попеченіе о жатвѣ, пока сѣмена не высыплются изъ стеблей. Ни въ томъ ни въ другомъ случаѣ попеченіе о дѣлѣ не послужитъ къ добру, потому что отъ безвременности жатвы утратится польза времени, не тогда, какъ слѣдовало, на сіе употребленнаго. А что говорится о части, то должно разумѣть и о цѣломъ. Подобное сему узнаемъ и въ мореплаваніи, если кто предупредитъ или опуститъ благовременность, А чтó скажетъ иный о врачебномъ искусствѣ? сколько причинятъ вреда излишекъ или недостатокъ надлежащихъ ко врачеванію времени и мѣры? Но сіе надлежитъ оставить, потому что въ продолженіи рѣчи яснѣе откроетъ сіе словами самаго Екклесіаста представленный примѣръ.

Для чего же напередъ предлагается это нашему разсмотрѣнію? Для того, что въ чемъ не соблюдается ни мѣры ни времени, то не есть благо; напротивъ того прекрасно и вожделѣнно, чтó имѣетъ совершенство въ томъ и другомъ. Ибо если одно только въ немъ вожделѣвается, остальное же презрѣно, то безполезно и преспѣяніе въ остальномъ. Посему какъ у насъ, которые совершаемъ движеніе двумя ногами, если случится чтó съ одною, безполезною дѣлается для хожденія и не пострадавшая нога, по немощи содѣйствующей: такъ, если при времени недостаетъ мѣры, или при мѣрѣ благовременности, то тѣмъ, чего недостаетъ, непремѣнно обращается въ безполезное и то, что есть, но во времени оказываетъ пользу соразмѣрность, и въ мѣрѣ благовременность. Посему время (χρόνος) понимается нами какъ мѣра, потому что каждой отдѣльно взятой мѣры мѣрою служитъ время. Чтó ни бываетъ, безъ сомнѣнія, бываетъ во времени, и съ продолженіемъ всего, чтó бываетъ, продолжается вмѣстѣ и протяженіе времени, малое протяженіе времени съ малымъ, и большее съ большимъ. Есть мѣра чревоношенію, мѣра возрастанію колосьевъ, мѣра созрѣванію плодовъ, мѣра мореплаванію, мѣра путешествію, мѣра каждому возрасту, младенчеству, дѣтству, отрочеству, прихожденію въ юность, юношеству, мужеству, среднему возрасту, совершеннолѣтію, зрѣлости и преклонной старости. Посему такъ какъ не одна всему мѣра времени, ибо по разности подлежащихъ не возможно, чтобы все было одно другому равномѣрно, общая же, какъ сказано, мѣра всему измѣряемому есть время, собою все объемлющее: то посему самому не сказалъ Екклесіастъ: всему мѣра, по причинѣ великаго равенства въ измѣряемомъ относительно къ большему и меньшему, но говоритъ: всѣмъ время — эта родовая мѣра, которою измѣряется все, чтó ни бываетъ. Какъ въ человѣчествѣ устарѣвшее изнемогаетъ, а недозрѣвшее безчинствуетъ; лучшее же — средина между двумя возрастами, то, что избѣгаетъ непріятностей того и другаго, въ чемъ оказываются и сила, не соединенная съ безчинствомъ юности, и благоразуміе, не сопряженное съ немощію старости, почему сила срастворена съ благоразуміемъ, и равно избѣгаегь и старческаго безсилія и юношеской дерзости: такъ и опредѣляющій всѣмъ время устраняеть словомъ порокъ въ томъ и другомъ отношеніи, происходящій отъ несоблюденія мѣры, лишая чести то, чтó преступило время, и отвергая то, чтó не достигло совершенства во времени. Но время вамъ вродолжить по порядку и самое обозрѣніе богодохновенныхъ словесъ.

Время раждати, говоритъ Екклесіастъ, и время умирати (Еккл. 3, 2). Прекрасно ва первомъ мѣстѣ сопрягь словомъ сію необходимую чету, съ рожденіемъ сочетавая смерть (ибо за рожденіемъ необходимо слѣдуетъ смерть, и всякое рожденіе разрѣшается въ тлѣніе), чтобы при совокупномъ указаніи на смерть и рожденіе, напоминаніемъ о смерти, какъ бы жаломъ какимъ, пробудить погруженныхъ въ плотскую жизнь и поставить къ заботливости о будущемъ. Тоже самое сокровенньшъ образомъ въ первыхъ надписавіяхъ книгъ любомудрствуеть другъ Божій; Моисей, прямо послѣ Бытія написавшій и Исходъ, чтобы читающіе написанное самымъ порядкомъ книгъ научены были, чтó нужно имъ знать о себѣ самихъ. Ибо кто слышалъ о Бытіи, тому не возможно не подумать тотчасъ и объ Исходѣ. Ту же мысль имѣвшимъ оказывается здѣсь и великій Екклесіастъ, когда воставляетъ смерть въ такой близости съ рожденіеиъ. Ибо говоритъ: время раждати, и время умирати то есть, пришло время, и я родился; придетъ время, и я умру. Если всѣ обратимъ на сіе вниманіе, то не пойдемъ, оставивъ это сокращенное шествіе, кружиться съ нечестивыми, добровольно блуждая по круговратному пути жизни, увлекаясь властительствомъ, знатностію и богатствомъ, которыми будучи замедляемы на такомъ множествѣ путей этого міра, не находимъ исхода изъ лабиринта сей жизни, тѣмъ самымъ, что, повидимому, употребляемъ усиліе, смѣшивая для себя признаки непогрѣшительнаго пути. Сколько блаженны, говоритъ Екклесіастъ, тѣ изъ людей, которые, оставивъ коловратныя обольщенія жизни, приводятъ себя на сокровенный путь добродѣтели. А на этомъ пути тотъ, кто не обращаетъ души ни къ чему здѣшнему, но со тщаніемъ устремляется къ предложенному въ упованіи вѣрою.

Но изслѣдуемъ сказанное снова. Время, говоритъ Екклесіастъ, раждати, и время умирати. О, если бы и для меня содѣлались и рожденіе послѣдовавшимъ во время, и смерть благовременною! Ибо никто не скажетъ, будто бы невольное это рожденіе и произвольная смерть указываются теперь Екклесіастомъ, какъ средства къ преспѣянію въ добродѣтели: потому что не по волѣ жены муки рожденія, и не въ произволеніи кончающихся смерть. А что не зависитъ отъ насъ, того не назоветъ никто ни добродѣтелію, ни порокомъ. Посему надлежитъ уразумѣть сіе благовременное рожденіе, и сію смерть, бывающую во время. Мнѣ кажется, что то рожденіе зрѣло и не преждевременно, когда кто, какъ говоритъ Исаія, зачавъ отъ страха Божія, съ душевными муками рожденія породитъ собственное свое спасеніе (Ис. 26, 18). Ибо дѣлаемся нѣкоторымъ образомъ отцами себѣ самимъ, когда образуемъ, порождаемъ и производимъ себя на свѣтъ добрымъ произволеніемъ. Совершаемъ же эта пріятіемъ въ себя Бога, дѣлаясь чадами Божіими, чадами силы, и сынами Вышняго. И опять раждаемся преждевременно, и дѣлаемся недоносками и легковѣсными, когда не вообразился въ насъ, какъ говоритъ Апостолъ (Гал. 4, 19), образъ Христовъ. Ибо должно совершенньшъ быть Божію человѣку (2 Тим. 3, 17). Совершенъ же конечно тотъ, въ комъ совершенно исполнился законъ естества. Посему, если кто своею добродѣтелію содѣлалъ себя чадомъ Божіимъ, пріявъ право на сіе благородство, то онъ позналъ время добраго рожденія, и справедливо по Евангелію радуется, яко родися человѣкъ въ міръ (Іоан. 16, 21). Но содѣлавшійся чадомъ гнѣва (Ефес. 2, 3), сыномъ погибели (2 Сол. 2, 3), исчадіемъ тмы, рожденіемъ ехиднымъ (Матѳ. 3, 7), порожденіемъ злымъ, и всѣмъ другимъ, что только порицается, какъ рожденіе лукавое, не позналъ порождающаго въ жизнь времени. Ибо одно, а не много, временъ раждающихъ въ жизнь. Кто погрѣшилъ въ ономъ неблаговременностію рожденія, тотъ родилъ себя на погибель, и повилъ душу на смерть.

Но если явно то, какъ можемъ родиться во время, то очевидно также всякому, какъ можно и умирать во время; напримѣръ у святаго Павла всякое время было благовременно для благой смерти. Ибо въ собственныхъ своихъ писаніяхъ взываетъ о семъ, подтверждая нѣкотораго рода клятвою, когда говоритъ: по вся дни умираю, тако ми ваша похвала (1 Кор. 15, 31)! и еще: Тебѣ ради умерщвляеми есмы весь день (Рим. 8, 36); и: сами въ себѣ осужденіе смерти имѣхомъ (2 Кор. 1, 9). Конечно же не неизвѣстно, какъ по вся дни умираетъ Павелъ, который никогда не живетъ грѣху, всегда умерщвляетъ плотскіе уды, и носитъ въ себѣ мертвенность тѣла Христова, всегда сраспинается Христу, и никогда не живетъ себѣ самому, но имѣетъ въ себѣ живущаго Христа. Та смерть, по нашему разсужденію, будеть благовременна, которая дѣлается виновницею истинной жизни. Ибо сказано: азъ убію, и жити сотворю (Втор. 32, 39), въ удостовѣреніе, что быть умерщвленнымъ грѣху и оживотвореннымъ Духу по истинѣ есть Божій даръ: потому что симъ умерщвленіемъ Божественное Слово обѣщается оживотворить. Но подобно сказанному и слѣдующее за симъ:

Время, говоритъ Екклесіастъ, садити, и время исторгати сажденое (Еккл. 3, 2). Знаемъ, кто нашъ дѣлатель, и чье мы тяжаніе. Ибо одно дознали мы отъ Христа, а другое отъ раба Христова Павла. Господь говоритъ: Отецъ Мой дѣлатель есть (Іоан. 15, 1); Апостолъ же сказуетъ намъ: Божіе тяжаніе есте (1 Кор. 3, 9). Посему великій Дѣлатель умѣетъ насаждать только благое (ибо насади Богъ рай во Едемѣ на востоцѣхъ (Быт. 2, 8)); исторгаетъ же все противное благому. Ибо всякъ садъ, егоже не насади Отецъ Мой Небесный искоренится (Матѳ. 15, 13). Посему фарисейскія злоба, невѣріе и неблагодарность за совершаемыя Господомъ чудеса, — вотъ растѣнія исторгаемыя. Ибо надлежитъ одержать верхъ спасительной проповѣди; надлежитъ проповѣдану быть Евангелію въ цѣломъ мірѣ; надлежитъ всякому языку исповѣдать, яко Господь Іисусъ Христосъ въ славу Бога Отца (Флп. 2, 11). Итакъ, поелику сему надлежитъ совершиться непремѣнно; то преобладающее нынѣ невѣріе нѣкоторыхъ есть насажденіе не Отца, но всѣявшаго плевелы, или во Владычнемъ виноградникѣ насадившаго содомскія розги. Такъ чему научены мы въ Евангеліи Владычнимъ словомъ, то же самое узнали теперь въ этой загадкѣ Екклесіаста, а именно, что одно и тоже время — и принять въ себя спасительное насажденіе вѣры, и исторгнуть вмѣстѣ плевелы невѣрія. Но чтó сказано частію о преспѣяніи въ вѣрѣ, то слѣдуетъ разумѣть и о всякой добродѣтели. Время садити цѣломудріе и исторгати насажденіе непотребства. Такъ, когда насаждена справедливость, искореняется прозябеніе неправды; насажденіе смиренномудрія ниспровергаетъ кичливость; прозябшая любовь изсушаетъ лукавое древо ненависти, какъ и плодами противоположнаго древа, то есть, ненависти, пріумноженная неправда охлаждаетъ любовь. А такимъ образомъ (чтобы не промедлить слова, говоря о всемъ порознь) не погрѣшимъ, подобно сему представляя себѣ и все иное. Опять и слѣдующая рѣчь согласна съ изслѣдованнымъ прежде. Ибо Екклесіастъ говоритъ:

Время убивати, и время цѣлити (Еккл. 3, 3). А сіе ясно истолковано напередъ въ пророческомъ словѣ, которое отъ лица Бога говоритъ: Азъ убію, и жити сотворю. Если не убіемъ въ себѣ вражды, то не исцѣлимъ расположенія къ любви, которое страждетъ въ насъ ненавистію. А также время убить и все прочее, чтó живетъ на зло намъ, разумѣю это злое полчище страстей, эту междуусобную брань, воздвигаемую на насъ сластолюбіемъ и плѣняющую насъ закономъ грѣховнымъ. Ибо убіеніе таковыхъ враговъ дѣлается исцѣленіемъ для приведеннаго въ изнеможеніе грѣховъ. Врачи говорять, что глисты и нѣкоторыя другія подобныя имъ животныя отъ худосочія зараждаются во внутренностяхъ; и жизнь ихъ дѣлается болѣзнію для тѣла. Но если будутъ они умерщвлены какимъ либо врачебнымъ питіемъ; то страждущій снова возстановляется въ здравіи. Таковыя страданія тѣла сходны съ душевными недугами. Когда раздражительность тѣмъ, что сосетъ внутренности, или памятозлобіемъ разслабляя силу и разсудокъ души, и худый образъ жизни породятъ этого звѣря — зависть, или другаго какого, столько же злаго; тогда чувствующій, что душа его внутри себя питаетъ звѣря, благовременно воспользуется врачевствомъ истребляющимъ страсти. А чтобы по умерщвленіи оныхъ въ сдѣлавшемъ сіе совершилось исцѣленіе, къ сему служитъ евангельское ученіе.

Время разрушати, и время созидати (Еккл. 3, 3). Сіе дознать можно и въ сказанномъ отъ лица Божія Пророкомъ Іереміемъ, которому дана отъ Бога сила сперва истребить, искоренить, расточить, а потомъ возобновить, создать и насадить (Іер. 1, 10). Ибо прежде надобно ниспровергнуть въ насъ зданія порока, и потомъ уже пріискать время и мѣсто къ построенію храма Божія, созидаемаго въ нашихъ душахъ, для котораго веществомъ служитъ добродѣтель. Аще кто назидаетъ на основаніи семъ, злато, сребро, каменіе честное (1 Кор. 3, 12), — всѣмъ этимъ именуется добродѣтель, а дровами, сѣномъ, тростіемъ, по толкованію, означается естество порока, которое не на иное чтó уготовляется, а только на истребленіе огнемъ. Посему, когда построенія состоятъ изъ сѣна и тростія, то есть, изъ неправды и гордыни, и прочей житейской злобы; тогда слово повелѣваетъ прежде привести ихъ въ уничтоженіе, и потомъ уже золото добродѣтели употребить въ вещество къ построенію духовнаго дома. Ибо невозможно съ тростіемъ соединиться серебру, или съ сѣномъ войдти въ одинъ составъ золоту, или съ деревомъ — жемчужинѣ. Если же будетъ это, непремѣнно надобно уничтожиться одному изъ двухъ соединяемыхъ веществъ. Ибо кое общеніе свѣту ко тмѣ (2 Кор. 6, 14)? Посему пусть будутъ прежде разрушены построенія тмы, и тогда воздвигнуты свѣтлыя зданія жизни.

Время плакати, и время смѣятися (Еккл. 3, 4). Уясняется слово сіе евангельскимъ изреченіемъ, произнесеннымъ отъ лица Господа, въ которомъ сказано: блажени плачущіи: яко тіи утѣшатся (Матѳ. 5, 4). Посему нынѣ время плакать; а время смѣяться предоставлено въ упованіи; потому что настоящая печаль содѣлается матерью ожидаемаго веселія. Да и кто не въ слезахъ и не въ скорби будетъ проводить всю жизнь свою, если только придетъ въ чувство себя самаго, и узнаетъ о себѣ, чтó онъ имѣлъ, и чтó потерялъ, въ какомъ состояніи естество его было первоначально, и въ какомъ оно въ настоящее время? Смерти тогда не было, болѣзнь не появлялась; мое и твое, — эти лукавыя рѣченія въ началѣ не имѣли и мѣста въ жизни. Ибо какъ были солнце общее, и воздухъ общій, а прежде всего общая Божія благодать и общее Божіе благословеніе, такъ право участія во всякомъ благѣ всѣмъ наравнѣ предлежало, и незнакомъ былъ недугъ любостяжательности, не было ненависти у имѣющихъ меньше къ владѣтелямъ большаго, даже вовсе не было и этого бóльшаго; а сверхъ сего тьмочисленныя качества, которыхъ никто не возможетъ представить словомъ, величіемъ своимъ во много кратъ превосходили сказанное, разумѣю: равночестіе съ Ангелами, дерзновеніе предъ Богомъ, созерцаніе премірныхъ благъ, возможность и намъ украситься неизреченною лѣпотою блаженнаго Естества, показывая въ себѣ божественный образъ, сіяющій красотою души. На мѣсто же этого появились въ насъ лукавый рой страданій, злое гнѣздо огорченій. Чтó назоветъ кто первымъ изъ золъ житейскихъ? Все одно съ другимъ равноцѣнно, все одно у другаго предвосхищаеть первенство въ превосходствѣ золъ, все дѣлается поводомъ къ такимъ же слезамъ. Чтó будетъ кто оплакивать паче бѣдствениой этой жизни? За чтó болѣе сѣтовать на естество? За скромность ли, или многотрудность жизни? За то ли, что слезами она начинается, и слезами оканчивается? За жалкое ли младенчество? За скудоуміе ли въ старости? За непостоянство ли юности? За обремененіе ли трудами въ совершенномъ возрастѣ? За тяготу ли супружества? За одиночество ли въ жизни безбрачной? За безчадіе ли, не оставляющее по себѣ корня? За то ли, что богатство возбуждаетъ зависть, а нищета мучительна? Умалчиваю о множествѣ всякаго вида разностей въ болѣзняхъ, о потерѣ членовъ, объ увѣчьяхъ, о загноеніяхъ, объ утратѣ дѣятельности въ чувствилищахъ, о помѣшательствѣ ума отъ бѣсовъ, о всѣхъ страданіяхъ, сколько ихъ заключаетъ въ себѣ естество, и какимъ подвергнуть каждаго изъ людей есть въ естествѣ возможность. А это неистовство любовной страсти, эту зловонную тину; въ которой вращается бѣшеная сія страсть, прохожу мимо; не говорю о сопряженной съ пищею непріятности по причинѣ изверженія, чтобы не подать вида, будто бы словомъ симъ во всемъ позорю жизнь, представляя естество наше какимъ то производителемъ гноя. Оставляя все это и подобное тому, скажу, что для чувствительныхъ наиболѣе достойно слезъ извѣстное всѣмъ, а именно, что по минованіи этой тѣни подобной жизни ожидаетъ насъ нѣкое чаяніе суда, и огня ревность поясти хотящаго сопротивныя (Евр. 10, 27). Посему, кто такъ и подобно сему разсуждаетъ; тотъ не будетъ ли всю жизнь проводить въ слезахъ? Итакъ нынѣ пусть будетъ время подумать о семъ. Ибо слѣдствіемъ скорбей настоящей жизни, какъ и естественно, содѣлается то, что не будемъ погрѣшать въ оной. А когда преуспѣемъ въ этомъ, предоставится намъ въ упованіи обѣщанная благодать веселія, упованіе же, какъ говоритъ Апостолъ, не посрамитъ (Рим. 5, 5).

Присовокупляемое Екклесіастомъ есть какъ бы повтореніе прежде сказаннаго. Ибо, сказавъ о благовременности слезъ и смѣха, прибавилъ: время рыдати, и время ликовати (Еккл. 3, 4). А это не иное что есть, какъ усиленіе того и другаго изъ упомянутыхъ состояній. Чувствительный и отъ сердца происходящій плачь въ Писаніи называется рыданіемъ. А также и ликованіе означаетъ усиленіе веселія, какъ подобное сему дознаемъ изъ Евангелія, въ которомъ сказано: пискахомъ вамъ, и не плясасте: рыдахомъ вамъ, и не плакасте (Лук. 7, 32). Такъ исторія говоритъ, что у Израильтянъ было рыданіе во время преставленія Моисеева, и что Давидъ, идя съ ковчегомъ, когда переносилъ его отъ иноплеменныхъ, скакалъ, не въ обыкновенномъ явившись видѣ. Ибо сказано, что онъ изглашалъ стройныя пѣсни, ударяя въ мусикійское орудіе, въ ладъ производилъ движеніе ногою, и мѣрнымъ движеніемъ тѣла обнаруживалъ внутреннее расположеніе (2 Цар. 6, 14-16). Итакъ, поелику человѣкъ двойственъ, то есть, состоитъ изъ души и тѣла, а сообразно съ симъ двойственна также и жизнь въ каждомъ дѣйствіи въ насъ происходящемъ; то прекрасно будетъ рыдающимъ въ тѣлесной жизни, если у нихъ много поводовъ къ оплакиванію сей жизни, пріуготовить душѣ стройное ликованіе. Ибо чѣмъ чаще омрачается жизнь печалію, тѣмъ паче для души скопляются поводы къ веселію. Мрачно смотритъ воздержаніе; потупляетъ взоръ смиреніе; потерпѣть ущербъ — поводъ къ слезамъ; предлогъ къ плачу — не имѣть равенства съ обладающими. Но смиряяйся вознесется (Лук. 14, 11), борющійся съ нищетою увѣнчается, покрытый струпами, и во всемъ показывающій жизнь свою достойною слезъ упокоится на лонѣ патріарха, гдѣ да будемъ и мы по милосердію спасающаго насъ Іисуса Христа! Ему слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.

Обращающіе вниманіе только на букву и останавливающіеся на томъ смыслѣ сказаннаго, какой представляется съ перваго взгляда, къ настоящимъ реченіямъ примѣняютъ законъ Моисеевъ, потому что законъ повелѣваеть бросать камни въ тѣхъ, которые окажутся въ чемъ либо преступниками закона. Такъ дознаемъ изъ самой исторіи о согрѣшившихъ противъ субботы, о похитившихъ священныя вещи и о другихъ прегрѣшеніяхъ, за которыя наказаніемъ законъ опредѣлилъ побіеніе камнями. И если бы Екклесіасть призналъ благовременнымъ собирать камни, хотя о семъ никакой законъ не даетъ повелѣній, и на подобное сему никакое историческое событіе не указываетъ, согласился бы и я съ объясняющими изреченіе сіе закономъ, а именно, что тогда подлинное время бросать камни, когда кто нарушитъ субботу, или похититъ чтó либо изъ принесеннаго въ даръ Богу. Теперь же это прибавленіе, что камни снова должно собирать, чего никакимъ закономъ не опредѣляется, приводигь насъ къ другому разумѣнію. Постараемся дознать, какой это родъ камней, которымъ послѣ того, какъ брошены, снова надлежитъ содѣлываться достояніемъ бросившаго. Ибо Екклесіастъ учитъ насъ, что, когда бросимъ камни во время, во время опять и соберемъ ихъ.

Посему, мнѣ кажется, что и законъ, если разумѣть его по первому представившемуся понятію, берется не очень высоко. Ибо чтó великаго и боголѣпнаго оказывается въ буквальномъ разумѣніи написаннаго? Если пойманъ человѣкъ, собирающій дрова въ субботу, должно ли за это побивать его камнями, когда въ этомъ проступкѣ не видно никакой неправды? Ибо какую сдѣлалъ неправду, кто нѣсколько сухихъ сучьевъ, здѣсь и тамъ разбросанныхъ по пустынѣ, собралъ, чтобы поддержать ими огонь? Не обвиняется онъ за присвоеніе себѣ чужаго, почему казалось бы справедливымъ понести ему наказаніе за обиду; напротивъ того принадлежащее всѣмъ вообще для него дѣлается причиною, что мещутъ въ него камни. Но онъ осуждается какъ злодѣй за то, что сдѣлалъ это въ субботу. Кому не извѣстно, что каждое дѣло, худо ли оно, или не таково, оцѣнивается по собственному его свойству; время же, въ которое совершается дѣйствіе, разсматривается отдѣльно отъ свойства того, чтó сдѣлано? Ибо временное продолженіе чтó имѣетъ общаго съ совершаемымъ по нашему произволенію? Если кто спроситъ насъ: чтó такое день? безъ сомнѣнія отвѣтимъ: время, когда солнце надъ землею, и мѣрою его положимъ утро и вечеръ. Такое же понятіе дня приличествовать будетъ не одному только какому либо дню изъ обращающихся въ седмидневномъ кругѣ времени; напротивъ того сіе же понятіе принадлежитъ и первому, и второму дню, даже до седьмаго, и день субботній, поколику онъ день, не отличается отъ прочихъ. А если кто станетъ довѣдываться о значеніи грѣха, о томъ, чего не должно дѣлать ближнему, конечно отвѣтимъ, напримѣръ; такъ: не прелюбы сотвори: не убій: не укради (Исх. 20, 13-15) и прочее. Родовый законъ сихъ заповѣдей, заключающій въ себѣ каждую изъ нихъ, состоитъ въ томъ, чтобы любить ближняго, какъ себя самаго. Это равно и во всякій день, если исполняется, безъ сомнѣнія, прекрасно, а если нарушается, признается противоположнымъ прекрасному. И если чтó сего дня признано худымъ дѣломъ, будетъ ли это преступленіе — убійство, или другое чтó изъ запрещеннаго, никто на слѣдующій день того же самаго не почтетъ хорошимъ. Поэтому, если худое всегда таково, въ какое бы время ни отважился кто на сіе: то и неподлежащее отвѣтственности несдѣлается подлежащимъ отъ времени. Поэтому, если наканунѣ субботы собирать дрова и зажигать костеръ не есть неправда, и не подвергается это наказанію; то почему тоже самое въ слѣдующій день дѣлается преступленіемъ?

Но знаю субботу — день покоя, знаю законъ о недѣланіи, который, несвязавъ въ человѣкѣ естественной его дѣятельности, повелѣваетъ быть безъ дѣла, если только повелѣваетъ и невозможное, заповѣдуя ничего не дѣлать намъ, у которыхъ, кромѣ другихъ дѣлъ, и самый образъ жизни есть дѣло: таковы: зрѣніе очей, естественная дѣятельность слуха, обоняніе ноздрей, вдыханіе воздуха устами, слово слагаемое языкомъ, приготовленіе пищи зубами, вареніе ея во внутренностяхъ, движеніе съ помощію ногъ, совершеніе руками всего, чтó обыкновевно дѣлаютъ у насъ сіи члены. Поэтому, возможно ли пробыть непреложнымъ закону о недѣланіи, когда естество не допускаеть бездѣйствія? Какъ убѣжду ничего не видѣть въ субботу тотъ глазъ, у котораго естественное свойство — непремѣнно на что нибудь смотрѣть? Какъ удержу дѣятельность слуха? Чѣмъ убѣдится у меня обоняніе, отлагать на субботу воспріимчивое ощущеніе испареній? Какъ внутренности, порабощаясь закону, не будутъ дѣйствовать имъ особенно принадлежащею дѣятельностію, оставлять въ тѣлѣ пищу непереваренною, чтобы только показать, что естество пребываетъ празднымъ въ субботу? Если же прочія части тѣла нашего не могутъ принять закона о бездѣйствіи; потому что бездѣйственное вовсе не будетъ причастно и жизни: то, безъ сомнѣнія, невозможно не нарушнть субботы, хотя бы оставались рука или нога не подвижными, въ томъ же видѣ и на томъ же мѣстѣ. Посему, такъ какъ законъ положенъ не одному члену, но цѣлому человѣку, то навѣрно не сохранимъ мы закона, не дѣйствуя членомъ, если будемъ нарушать постановленное, согласно съ естествомъ дѣйствуя прочими чувствилищами. Но законъ отъ Бога; а все заповѣданное Богомъ не таково, чтобы противорѣчить естеству, или оказываться невходящимъ въ законъ о добродѣтели; несогласное же съ разумомъ бездѣйствіе не есть добродѣтель; посему надлежитъ разыскать, чего требуетъ заповѣдь о субботнемъ бездѣйствіи.

Итакъ утверждаю, что всего законоположенія, какъ даннаго Богомъ, цѣль одна, принявшихъ законъ соблюсти чистыми отъ дѣланія порока, и весь законъ, возбраняя запрещенное, повелѣваетъ субботствовать отъ дѣлъ лукавыхъ. И скрижали, и левитское соблюденіе, и строгость, предписанная во Второзаконіи, требуютъ отъ насъ быть праздными и бездѣйственными въ томъ, дѣланіе чего есть порокъ. Посему, если кто принимаетъ законъ въ томъ смыслѣ, что человѣку должно быть празднымъ отъ порока, то согласенъ и я, что мудрый Екклесіастъ опредѣляетъ время, — бросать камни въ собирающаго себѣ дрова, чѣмъ возбраняется собираніе сухихъ сучьевъ порока, собираемыхъ въ пищу огню. Если же останется голый буквальный смыслъ; то не вижу, почему законъ признавать боголѣпнымъ.

Посему должно уразумѣть, какіе это камни, бросаемые въ такого человѣка, чтобы раченіе его о собираніи сучьевъ не достигло своего конца. Если же это дрова, которыми возженъ будетъ огонь собирающему (а конечно не неявно сіе для того, кто какъ либо вводитъ таинственный смыслъ; ибо Апостолъ дровами, тростіемъ и сѣномъ прекрасно называетъ дурное зданіе (1 Кор. 3, 12), потому что таковыя зданія во время суда дѣлаются огнемъ, и плевы, говоритъ евангельское слово, уготовляются огню (Матѳ. 3, 12) и о безплодной вѣтви данъ приговоръ, что она пригодна только для огня (Іоан. 15, 6)): то явно будетъ, что дрова, собираемыя на уготовленіе огня суть суетныя предначинанія жизни; а во время побиваемый камнями, какъ пойметъ иный, не погрѣшая противъ надлежащаго смысла, есть клонящійся къ худому помыслъ. Безъ сомнѣнія же надлежитъ разумѣть, что убійственные для порока помыслы суть тѣ мѣтко бросаемые изъ пращи Екклесіастовой камни, которые всегда надобно и бросать и собирать. Бросать къ низложенію того, чтó высится противъ нашей жизни; а собирать, чтобы лоно души всегда было полно таковыхъ заготовленій, и имѣть намъ подъ руками, чтó бросить во врага, если когда противъ насъ иначе измыслитъ кознь.

Посему откуда же соберемъ камни, чтобы заметать ими врага? Слышалъ я пророчество, которое говорить: каменіе свято валяется на земли (Зах. 9, 16). А это — словеса, сходящія къ намъ отъ богодухновеннаго Писанія; ихъ надлежитъ собирать въ лоно души, чтобы вовремя воспользоваться ими противъ огорчающихъ насъ; метаніе ихъ такъ прекрасно, что и врага они убиваютъ, и не отдаляются отъ руки мещущаго. Ибо кто камнемъ цѣломудрія мещетъ въ невоздержный помыслъ, въ удовольствіяхъ собирающій дрова въ пищу огню, тотъ и помыслъ побораетъ симъ метаніемъ, и оружіе всегда носить въ рукѣ. Такъ и правда дѣлается камнемъ для неправды, и ее убиваетъ, и хранится въ лонѣ поразившаго. Такимъ же образомъ все разумѣемое лучшимъ бываетъ убійственно для понимаемаго, какъ худшее, и не отдаляется отъ преуспѣвающаго въ добродѣтели.

Такъ по нашему разсужденію, надлежитъ во время бросать камни и во время собирать камни, чтобы совершались всегда добрыя метанія къ истребленію худшаго, и никогда не оскудѣвало у насъ обиліе таковыхъ оружій. Далѣе же за симъ въ связи рѣчи предлагаемая мысль опредѣляетъ время и неблаговременность какого-то обыманія, и буквально читается такъ:

Время обымати, и время удалятися отъ обыманія (Еккл. 3, 5). Но сіи понятія не иначе сдѣлаются для насъ ясными, какъ по предварительномъ уразумѣніи сего чтенія изъ Писанія же, когда явно намъ будетъ, о чемъ богодухновенное слово обыкновенно употребляетъ это раченіе. А сіе великій Давидъ даетъ видѣть въ псалмахъ, гдѣ взываетъ, говоря: обыдите Сіонъ, и обымите его (Псал. 47, 13). Да и самъ этотъ Соломонъ, когда съ любовію расположеннаго къ премудрости вводитъ въ искренній съ нею союзъ, какъ говоритъ и нѣчто иное, чѣмъ производится въ насъ сближеніе съ добродѣтелію, такъ присовокупляетъ и слѣдующее: почти ю, да тя объиметъ (Прит. 4, 8). Посему, если Давидъ повелѣваетъ вамъ объять Сіонъ, а Соломонъ сказалъ, что почтившіе премудрость объемлются ею: то не погрѣшимъ противъ надлежащаго разумѣнія, дознавъ то самое, обыманіе чего благовременно. Сіонъ есть гора возвышающаяся надъ іерусалимскою крѣпостію. Поэтому совѣтующій тебѣ обнять его, повелѣваетъ быть приверженнымъ къ высокой жизни, чтобы достигнуть самой твердыни добродѣтелей, которую Давидъ загадочно означилъ именемъ Сіона. А уготовляющійся сожительствовать съ премудростію возвѣщаетъ тебѣ о томъ объятіи, какое у нихъ послѣдуетъ. Итакъ время объимати Сіонъ, и время быть объятымъ премудростію, такъ какъ именемъ Сіона указуется высота жизни; а премудрость означаетъ собою всякую въ частности добродѣтель. Посему, если изъ сказаннаго узнали мы благовременность объятія, то изъ сего же самаго научились, съ кѣмъ разлученіе полезнѣе союза. Ибо сказано:

Время удалятися отъ объиманія. Кто освоился съ добродѣтелію, тотъ чуждается сношенія съ порокомъ. Ибо кое общеніе свѣту ко тмѣ, или Христови съ веліаромъ? (2 Кор. 6, 14-15) или какъ возможно тому, кто служитъ двоимъ противоположнымъ между собою господамъ, содѣлаться угоднымъ для обоихъ? Ибо любовь одного производитъ ненависть въ другомъ. Посему, когда чувство любви имѣетъ хорошее послѣдствіе, а это есть благовременность; тогда дѣйствительно послѣдуетъ отчужденіе отъ противоположнаго. Если истинно возлюбилъ ты цѣломудріе, то возненавидишь противоположное. Если съ любовію взираешь на чистоту; то явно, что возгнушался ты зловоніемъ грязи. Если привязанъ къ доброму, то непремѣнно сталъ далекъ отъ привязанности къ худому.

А если кто значеніе обыманія перенесетъ на любовь къ богатству, то Екклесіастово слово показываетъ, какое богатство обымать — доброе дѣло, и объятія какихъ стяжаній надлежитъ удаляться. Знаю вожделѣнное сокровище, сокровеное на селѣ (Матѳ. 13, 44), не всѣмъ видимое. Знаю еще богатство презрѣнное, не уповаемое только, но видимое уже очами. Сему научаетъ апостольское слово, говоря: не смотряющихъ намъ видимыхъ, но невидимыхъ: видимая бо, временна: невидимая же, вѣчна (2 Кор. 4, 18). Если поняли мы это, съ помощію сего поймемъ и продолженіе слова.

Екклесіастъ говоритъ: время искати, и время погубляти (Еккл. 3, 6). Ибо кто уразумѣлъ изъ изслѣдованнаго, отъ обыманія чего надлежитъ удаляться, и съ чѣмъ входить въ связи, тотъ будетъ знать, чего надлежитъ искать, и потеря чего прибыточна. Ибо сказано: время искати, и время погубляти. Посему, чего надобно мнѣ искать, чтобы получить приличное времени? Но чего должно искать, показываетъ пророчество, говоря: взыщите Господа, и утверждитеся (Псал. 104, 4); и еще: взыщите Господа, и внегда обрѣсти Того, призовите (Ис. 55, 6); и: да возвеселится сердце ищущихъ Господа (Псал. 104, 3). Посему позналъ я изъ сказаннаго то, чтó надлежитъ искать, и чего нахожденіе само есть всегдашнее исканіе. Ибо не иное чтó значитъ искать сіе, и не иное — находить; но выгода обрѣтенія есть самое исканіе. Угодно ли дознать тебѣ и благовременность? Когда время искать Господа? Отвѣчу кратко: цѣлую жизнь. Ибо объ этомъ одномъ благовременно имѣть раченіе при всякомъ другомъ раченіи. Не въ установленные какіе либо дни и не въ опредѣленное на сіе время взыскать Господа благо есть; напротивъ того никогда не прекращать сего вовсе ищущему — вотъ истинная благовременность. Очи мои, говоритъ Пророкъ, выну ко Господу (Псал. 24, 15). Видишь, съ какимъ прилежаніемъ око изслѣдываетъ искомое, не давая себѣ никакого отдохновенія, никакой перемежки въ наблюденіи искомаго. Ибо присовокупленіемъ слова: выну показалъ всегдашнее продолженіе и непрерывность раченія.

Также уразумѣемъ и время погубляти, признавая для себя выгодою губить то, присутствіе чего дѣлается вредомъ имѣющему. Худое стяжаніе — сребролюбіе, поэтому погубимъ его; худой запасъ — злопамятство, поэтому отбросимъ его; пагубное пріобрѣтеніе — невоздержное похотѣніе, имъ-то болѣе, нежели чѣмъ другимъ, обнищаемъ, чтобы такою нищетою пріобрѣсти себѣ Царство: ибо блажени нищіи духомъ (Матѳ. 5, 3), то есть, обѣднявшіе такимъ богатствомъ. И всѣ другія діавольскія драгоцѣнности блаженнѣе человѣку даже и въ началѣ не пріобрѣтать, чтобы содѣлаться вовсе нестяжателями оскверняющаго; а не менѣе прекрасно и тому, кто прежде имѣлъ у себя это лукавое стяжаніе, губить и въ ничто обращать таковыя имущества. Но вовсе не имѣть когда либо участія въ подобномъ выше того, что совмѣстно съ естествомъ человѣческимъ; а уничтожить получивъ — на сіе достанетъ крѣпости и человѣческихъ силъ. Посему не имѣть никакихъ стяжаній противника принадлежитъ единому Господу, пріявшему на Себя однѣ съ нами немощи, кромѣ грѣха; ибо говоритъ Онъ: грядетъ сего міра князь, и во Мнѣ не находитъ ничего изъ принадлежащаго ему (Іоан. 14, 30). А какъ очищать себя тщательнымъ покаяніемъ, примѣры сему можно видѣть и на людяхъ, отличившихся добродѣтелію. Погубилъ Павелъ худое стяжаніе невѣрія, при помощи Сообщившаго ему благодать пророчества, и сталъ онъ исполненнымъ сокровища, котораго искалъ. Погубилъ Исаія при очищеніи Божественнымъ углемъ всякое нечистое, и слово, и помышленіе: и чрезъ это исполнился Духа Святаго. Губитъ всякій въ пріобщеніи лучшаго все признаваемое противнымъ тому. Такъ цѣломудренный губитъ непотребство, правдивый неправду; скромный — гордыню, доброжелательный — ненависть, исполненный любви — вражду. Какъ въ Евангеліи слѣпой нашелъ, чего не имѣлъ, погубивъ, чтó имѣлъ; ибо по отъятіи слѣпоты вошелъ вмѣсто ея лучь свѣта, — и на прокаженнаго, по уничтоженіи болѣзни, нисходитъ благодать здравія, и возставляемыхъ отъ смерти въ присутствіи жизни оставляетъ мертвость: такъ и въ предстоящемъ намъ любомудріи невозможно пріобрѣсти чтó либо высокое не погубившимъ раченія о земномъ и низкомъ. Ибо нахожденіемъ послѣдняго губится для насъ болѣе предпочтительное; и обратно потеря сего содѣлается причиною обрѣтенія драгоцѣннаго. Сему научаемся мы Господнимъ Словомъ: обрѣтый душу свою погубитъ ю (Матѳ. 10, 39). Ибо то самое, что душа бываетъ обрѣтена въ вожделѣваемомъ по веществу, дѣлается причиною не обрѣтенія ея въ благахъ истинныхъ. И наоборотъ лишеніе и гибель перваго дѣлается пріобрѣтеніемъ уповаемаго. Кая бо польза человѣку, аще міръ весь пріобрящетъ, душу же свою отщетитъ (Матѳ. 16, 26)? Время, сказано, искати, и время погубляти. Посему, если узыали мы, какая выгода въ томъ искомомъ, которое обрѣтается потерею пріобрѣтеннаго худо: то перваго взыщемъ, а послѣдяее погубимъ. Взыщемъ прекраснаго, а погубимъ худое. Но прекрасно и близко къ разсмотрѣнному и то, чтó читается въ связи съ написаннымъ.

Екклесіастъ говоритъ: время хранити, и время отрѣяти (Еккл. 3, 6). Чтó же хранити? Очевидно найденное нами въ слѣдствіе исканія. Что отрѣяти? Безъ сомнѣнія то, потеря чего признана полезною. Родилась у тебя правая мысль, пришло тебѣ желаніе видѣть Бога; возжада душа твоя къ Богу крѣпкому живому (Псал. 41, 3); родилось въ тебѣ сильное желаніе быть во дворахъ Господнихъ; а дворы Господни, по моему разсужденію, суть добродѣтели, съ которыми водворяется Слово, и всякій послѣдующій Слову; храни это, чтобы не расточилось у тебя богатство чистыхъ стяжаній ума. Вкрадывается какой противный помыслъ, подобно скрытному какому татю истребляющему частыя помышленія; изринутъ и изгнанъ быть долженъ онъ изъ ума. Ибо по удаленіи его въ безопасности сохранится у насъ сокровище благъ. Если же вредоносный не изринутъ, то никакой не будетъ выгоды отъ пріобрѣтенія; потому что богатство утечетъ по злоумышленію подкапывающихъ стѣны.

Итакъ, поелику извѣдали мы время исканія, а всякій ищущій находитъ: то, чтобы найденное оставалось при насъ, приставимъ къ сокровищу какую либо бдительную стражу. Сказано: всяцѣмъ храненіемъ блюди твое сердце (Прит. 4, 23), послѣ того, какъ нашелъ, храня найденную благодать. Напримѣръ, приступивъ съ вѣрою, обрѣлъ ты чистоту въ купѣли. Но больше труда — сохранить, что пріялъ, нежели найдти, чего не имѣлъ. Потому, какъ, по сказанному нами, благовременность исканія не опредѣляется какимъ либо временемъ, но вся жизнь есть единое время для добраго сего исканія: такъ утверждаемъ, что и время храненія измѣряется всею жизнію, предлагая и теперь тоже пророческое слово, которое говоритъ: очи мои выну ко Господу, яко Той исторгнетъ отъ сѣти нозѣ мои (Псал. 24, 15). Въ томъ и безопасность къ храненію добраго нашего стяжанія, чтобы хранителемъ нашихъ стяжаній содѣлался Богъ. Ибо когда очи мои будутъ выну ко Господу, тогда недѣйственнымъ останутся сѣти сопротивника, которыми онъ строитъ козни тому, что въ душѣ драгоцѣннаго. Сказано: не даждь во смятеніе ноги твоея, и не воздремлетъ храняй тя (Псал. 120, 3). Итакъ настоящее изреченіе состоитъ въ связи съ предыдущимъ словомъ; то повелѣвало искать, чтобы найдти; а это совѣтуетъ хранить, чтобы не потерять. Способъ же хранить благо состоитъ въ томъ, чтобы отметать все признаваемое сопротивнымъ, какъ и въ осажденномъ городѣ охраненіе дѣлается болѣе надежнымъ, когда изгнаны предатели; а пока они въ городѣ, скрытые враги сіи злоумышляютъ болѣе явныхъ. Ибо сказано: время хранити, и время отрѣяти.

Дальнѣйшее послѣдованіе рѣчи возводитъ душу къ высшему нѣкоему любомудрію объ умопредставляемомъ. Ибо показываетъ, что вселенная сама въ себѣ крѣпко связана, и въ стройности умопредставляемаго нѣтъ никакого разрыва, а напротивъ того у существъ имѣется какое-то между собою единодушіе. И ничто не отдѣляется отъ взаимной связи всего; напротивъ того все пребываетъ въ бытіи; содержимое силою Сущаго. А дѣйствительно сущее есть или сама благость, или другое имя, если кто кромѣ сего примыслитъ какое либо въ означеніе нетлѣннаго Естества. Да и какъ кто либо найдетъ Ему имя, еже, по выраженію божественнаго Апостола, паче всякаго имени (Флп. 2, 9)? Впрочемъ, какое ни найдено было бы имя въ означеніе неизглаголаннаго могущества и естества; означаемое непремѣнно есть благо. — Итакъ сіе-то благо, или что-то превысшее блага, и само дѣйствительно существуетъ, и отъ себя дало и даетъ существамъ силу и придти въ бытіе, и пребывать въ бытіи. А все, представляемое внѣ Его, есть несущественность. Ибо чтó внѣ сущаго, то не въ бытіи. Посему такъ какъ зло представляется чѣмъ-то противоположнымъ любви: а Богъ есть всесовершенная добродѣтель; то внѣ Бога зло, котораго свойство состоитъ не въ томъ, что оно въ бытіи, но въ томъ, что оно не въ добрѣ. По нашему положенію слово: зло есть наименовавіе того, чтó внѣ понятія о добрѣ. Зло представляется столько же противоположнымъ добру, сколько несуществующее противоположно существующему. Итакъ, поелику мы по свободному устремлешю отпали отъ добра, то, какъ о тѣхъ, которые не во свѣтѣ, говорится, что видятъ тму (ибо ничего невидѣть значитъ видѣть тму); такъ и въ насъ, отпадшихъ отъ добра, осуществилось тогда неосуществленное естество зла, и дотолѣ пребудетъ, пока мы внѣ добра. Если же свободное движеніе нашей воли прерветъ сношеніе съ несущественнымъ и сблизится съ Сущимъ, то и сіе, чтó теперь во мнѣ, не имѣя болѣе бытія, вовсе не будетъ имѣть и того, чтобы оставаться во мнѣ; потому что зло, внѣ произволенія взятое, само по себѣ не существуетъ. А я, обратившись и прилѣпившись къ истинно Сущему, и пребываю въ Сущемъ, который и всегда былъ, и на всегда пребудетъ, и нынѣ есть.

Сіи мысли, кажется мнѣ, внушаются сказаннымъ: время раздрати, и время сшити (Еккл. 3, 7), а именно, чтобы мы, отторгшись отъ того, съ чѣмъ на зло себѣ сроднились, прилѣпились къ тому, единеніе съ чѣмъ для насъ благо. Ибо сказано: мнѣ прилѣплятися Богови благо есть, полагати на Господа упованіе мое (Псал. 72, 28). Иный можетъ сказать, что совѣтъ сей полезенъ и для многаго инаго; напримѣръ: измите злаго отъ васъ самѣхъ (1 Кор. 5, 13). Сіе повелѣваетъ божественный Апостолъ объ осужденномъ за беззаконное смѣшеніе, приказывая отторгнуть его отъ общей полноты Церкви, чтобы и малъ квасъ, какъ говоритъ онъ, порока въ осужденномъ не содѣлалъ безполезнымъ все смѣшеніе церковной молитвы (1 Кор. 5, 6).

Отторгнутаго же за грѣхъ снова сшиваетъ Апостолъ покаяніемъ, говоря: да не многою скорбію пожренъ будетъ (2 Кор. 2, 7). Такъ благовременно умѣлъ онъ и отдрать загрязненную часть церковной ризы, и снова пришить благовременно, когда стала омыта отъ скверны покаяніемъ. Можно видѣть и многое сему подобное, чтó, какъ, по сказаніямъ, у древнихъ, такъ и въ наше время, совершалось и совершается въ церквахъ домостроительственно. Ибо знаете, съ кѣмъ у насъ прервано единеніе, и съ кѣмъ мы всегда какъ бы сшиты. Отторгшись отъ ереси, во всякое время привязаны мы къ благочестію, и тогда видя хитонъ Церкви нераздраннымъ, когда отторгся кто отъ общенія въ ересь. Но согласно ли съ взглядомъ прежде нами изслѣдованнымъ любомудрствуетъ Писаніе о существахъ, или въ этомъ совѣтѣ научаетъ оно чему либо подобному; во всякомъ случаѣ изреченіе сіе содержитъ въ себѣ полезное и ко многому прилагаемое правило, во время отрывая отъ того, съ чѣмъ быть въ связи худо, и во время привязуя опять къ тому, съ чѣмъ единеніе полезно.

Но мы перейдемъ къ послѣдующему въ словѣ, чѣмъ по высшему любомудрію разсмотрѣнное слово болѣе, кажется мнѣ, имѣетъ близости съ послѣднимъ изреченіемъ. Ибо напередъ указало время молчати, а по молчаніи дало время глаголати (Еккл. 3, 7). Посему, когда и о чемъ лучше молчать? Иный скажетъ, что объ относящемся къ нраву часто молчаніе приличнѣе слова, какъ, напримѣръ Павелъ различаетъ благовременность молчанія и слова, иногда узаконяя молчать, а иногда совѣтуя говорить. Всяко слово гнило да не исходитъ изъ устъ вашихъ — вотъ законъ молчанія; но точію еже если благо къ созданію вѣры, да дастъ благодать слышащимъ (Ефес. 4, 29) — вотъ время говорить. Жены въ церквахъ да молчатъ (1 Кор. 14, 34). Апостолъ опять опредѣлилъ время молчанію. Аще же чесому, чего не знаютъ, научитися хотятъ, въ дому своихъ мужей да вопрошаютъ (1 Кор. 14, 35); опять указалъ благовременность слова. Не лжите другъ на друга (Кол. 3, 9); вотъ благовременность молчанія. Глаголите кійждо искреннему своему истину (Ефес. 4, 25), — снова дозволеніе говорить. Много подобнаго сему можно сказать и изъ ветхаго писанія. Внегда востати грѣшному предо мною, онѣмѣхъ и смирихся, и умолчахъ отъ благъ (Псал. 38, 2-3): яко глухъ не слышахъ, и яко нѣмъ не отверзаяй устъ своихъ (Псал. 37, 14). Безгласнымъ дѣлается, кто пребываетъ неподвижнымть къ воздаянію за зло; а для чего надлежить употребить слово, отверзаетъ уста въ притчахъ, провѣщаваетъ гананія (Псал. 77, 2), исполняетъ уста хваленія (Псал. 70, 8), дѣлаетъ языкъ тростію (Псал. 44, 2).

Но когда въ Писаніи тысячи примѣровъ, какая нужда утончаться въ словѣ о томъ, чтó всѣми признано? А чтó пришло мнѣ на мысль прежде сего, именно же, что благовременность молчати и глаголати согласуется съ предложеннымъ умозрѣніемъ о раздрати и сшити, намѣреваюсь это же, повторивъ снова, сказать въ немногихъ словахъ. Ибо тамъ слово, отторгнувъ душу привязанную на зло себѣ къ противнику, привело въ единеніе съ истинно сущимъ, прилѣпивъ ее къ тому, чтó выше слова, какъ предварительно о семъ была рѣчь: а здѣсь, поэтому же, кажется мнѣ, напередъ повелѣно молчать, именно же, потому что, чего отторгшаяся отъ зла душа непрестанно ищетъ, и съ чѣмъ, обрѣтши это, желаетъ быть сошвенною, то, превосходя всякое понятіе и наименованіе, выше всякаго къ истолкованію служащаго слова. И упорно старающійся вмѣстить это въ значеніе слова, самъ того ее примѣчая, погрѣшаетъ противъ Божества. Ибо о чемъ вѣруемъ, что все превышаетъ, то, конечно, выше и слова. А кто предпріемлетъ неопредѣлимое объять словомъ, тотъ не соглашается ли уже, что превыше всего вводимое имъ вмѣсто всепревышающаго, потому что собственное слово свое почитаетъ чѣмъ-то сему подобнымъ и столько же великимъ, поколику и въ какой мѣрѣ вмѣстило сіе слово, не зная, что боголѣпное понятіе объ истинно-сущемъ сохраняется только при увѣренности, что Божество превыше вѣдѣнія? Посему все сущее въ твари взираетъ на то, чтó сродно съ нимъ по естеству: и нѣтъ существа между тварями, которое бы пребывало въ бытіи, изшедши изъ себя самаго. Нѣтъ ни огня въ водѣ, ни въ огнѣ воды, ни суши въ глубинѣ, ни влажности въ сушѣ, ни въ воздухѣ землянаго, ни въ землѣ также воздушнаго: напротивъ того каждое существо, оставаясь въ собственныхъ своихъ естественныхъ предѣлахъ, дотолѣ и существуетъ, пока пребываетъ внутри собственныхъ своихъ предѣловъ. Если же чтó станетъ внѣ самого себя, то оно будетъ и внѣ бытія. И какъ сила чувствилищъ, оставаясь при естественныхъ дѣятельностяхъ, не можетъ перейдти въ дѣятельность чего либо ближайшаго; глазъ не дѣйствуетъ, какъ слухъ, слухъ не имѣетъ вкуса, осязаніе не бесѣдуетъ, языкъ не производитъ того, чтó дѣлаютъ зрѣніе и слухъ: но каждое чувство имѣетъ предѣломъ собственной своей силы свою естественную дѣятельность: такъ и всякая тварь не можетъ обширностію своего воззрѣнія выдти изъ самой себя, но всегда въ себѣ пребываеть, и на чтó ни смотритъ, видитъ себя, хотя и думаетъ, будто бы видитъ нѣчто высшее себя, однакоже не имѣетъ по естеству и способности смотрѣть внѣ себя. Такъ напримѣръ при обозрѣніи существъ усиливается отрѣшиться отъ представленія пространства, но не отрѣшается. Ибо со всякимъ вновь обрѣтаемымъ представленіемъ непремѣнно вмѣстѣ усматриваетъ и пространство, объемлемое существенностію представляемаго умомъ. Пространство же есть не иное что, какъ тварь. А то благо, котораго искать, и которое сохранить научились мы, будучи выше твари, выше и постиженія. Ибо наша мысль, совершая путь по пространственному протяженію, какъ постигнетъ непространственное естество, всегда чрезъ разложеніе времени извѣдывая, что изъ находимаго его старше? Хотя своею любознательностію протекаетъ она все познаваемое, однакоже не находитъ никакого способа перейдти представленіе вѣчности, чтобы поставить себя внѣ, стать выше, и существа прежде всего созерцаемаго, и самой вѣчности. Но, какъ бы нашедши себя на нѣкоей вершинѣ горы, предположи, что это какая-то скала, гладкая и круглая, внизу по наружности красная, простирающаяся въ безпредѣльную даль, а въ верху подъемлющаяся въ высоту утесомъ, который нависшимъ челомъ падаетъ въ какую-то обширную пропасть. Посему, что естественно терпѣть касающемуся краемъ ноги этого клонящагося въ пропасть утеса, и ненаходящему ни опоры ногѣ, ни поддержки рукѣ, — это же, по моему мнѣнію, терпитъ и душа, прошедшая то, чтó проходимо въ протяженномъ, когда взыскуетъ естества предвѣчнаго и непротяженнаго; не находя, за чтó взяться, ни мѣста, ни времени, ни мѣры, ни чего либо другаго сему подобнаго, къ чему доступъ возможенъ для нашего разумѣнія, но повсюду скользя при соприкосновеніи съ неудержимымъ, приходитъ она въ круженіе и смущеніе, и снова обращаетея къ сродному, возлюбивъ такую только мѣру познанія о Превысшемъ, при какой можно убѣдиться, что Оно есть нѣчто иное съ естествомъ вещей познаваемыхъ. Посему, когда слово приходитъ къ тому, чтó выше слова, тогда настаетъ время молчать, и неизъяснимое чудо оной неизглаголанной силы содержать въ тайнѣ сознанія, зная, что и великіе мужи глаголали о дѣлахъ Божіихъ, а не о Богѣ, говоря: кто возглаголетъ силы Господни (Псал. 105, 2)? и: повѣмъ вся дѣла твоя (Псал. 9, 1); и еще: родъ и родъ восхвалятъ дѣла Твоя (Псал. 144, 4). Дѣла глаголютъ, и о дѣлахъ возвѣщаютъ, и убѣждаютъ гласно исповѣдать о томъ, чтó сдѣлано. Но когда слово о самомъ превосходящемъ всякое слово, тогда тѣмъ самымъ, чтó говорятъ, прямо узаконяютъ молчаніе. Ибо глаголютъ, что великолѣпію, славѣ, святынѣ Его нѣсть конца (Псал. 144, 3). Подлинно чудо! Почему слово убоялось приблизиться къ славѣ Божественнаго чуда, такъ что удивленіе не коснулось чудесности чего либо изъ усматриваемаго отвнѣ? Ибо не сказало, что сущности Божіей нѣсть конца, почитая весьма дерзновеннымъ составить о семъ понятіе, но только выражаетъ словомъ удивленіе усматриваемому въ словѣ великолѣпію. Пророкъ не могъ также видѣть и сущности самой славы, но изумѣвалъ, представивъ мысленно славу Его святыни. Посему сколько далекъ былъ отъ того, чтобы любопытствовать объ естествѣ, чтó оно такое, кто не имѣлъ силъ даже подивиться послѣднему изъ проявляемаго? потому что не святынѣ Его и не славѣ святыни дивился, но предположивъ удивляться только великолѣпію славы святыни, чудомъ оной приведенъ въ изнеможеніе. Ибо не объялъ мыслію конца въ возбуждающемъ удивленіе. Почему говоритъ, что славѣ, великолѣпію, святынѣ Его нѣсть конца. Итакъ, если рѣчъ о Богѣ, то, когда вопросъ о сушности, время молчать: а когда о какомъ либо благомъ дѣйствіи, вѣдѣніе о которомъ нисходитъ и до насъ, тогда время возглаголать силы, возвѣстить чудеса, повѣдать дѣла, и до сихъ предѣловъ пользоваться словомъ; а въ разсужденіи того, чтó внѣ оныхъ, не позволять твари выступать изъ своихъ предѣловъ, довольствоваться же, если познаётъ сама себя. Ибо, по моему разсужденію, если тварь не познала сама себя, не постигла, какова сущность души и естество тѣла, откуда существо, откуда рожденія одного отъ другаго, какъ несуществующее осуществляетъ, какъ существующее разрѣшается въ несуществующее; какая стройность въ мірѣ семъ изъ противоположностей, — если тварь не познала сама себя; то какъ объяснить то, чтó выше ея? Посему время молчать объ этомъ: потому что молчаніе о семъ лучше. Время же говорить о томъ, чѣмъ жизнь наша возрастаетъ въ добродѣтели, о Христѣ Іисусѣ, Господѣ нашемъ. Ему слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.

Любовь есть внутренняя связь съ тѣмъ, что пріятно, производимая удовольствіемъ и пристрастіемъ. Ненависть есть отчужденіе отъ непріятнаго и отвращеніе отъ оскорбляющаго. То или другое изъ сихъ расположеній можно употреблять и съ пользою, и вопреки тому; и всякая добродѣтельная жизнь какъ бы отсюда ведетъ свое начало. Ибо къ чему приклонились съ любовію, съ тѣмъ освоиваемся душами: а къ чему расположены съ ненавистію, того чуждаемся. Съ хорошимъ, или съ худымъ будетъ связь души, любимое душею нѣкоторымъ образомъ срастворяется съ нею. Но что ни было бы это, какъ скоро войдетъ въ среду ненависть произведетъ разрывъ и съ хорошимъ и съ дурнымъ. Посему должно намъ смотрѣть, чтó любезно, и чтó ненавистно естеству, чтобы таковымъ расположеніемъ души пользуясь, благовременно содѣлаться по ненависти чуждыми худаго, и войдти въ единеніе съ естествомъ добра. И о, еслибы естество человѣческое прежде всего обучалось этому, разумѣю различеніе хорошаго и того, чтó нетаково! Къ нашей жизни не имѣли бы и доступа страсти, еслибы съ самаго начала распознавали мы хорошее. А теперь, цѣнителемъ хорошаго на первый разъ дѣлая неразумное чувство, возрастаемъ съ образовавшимся въ началѣ сужденіемъ о вещахъ, и потому съ трудомъ можемъ быть отвлечены отъ того; чтó признало въ насъ хорошимъ чувство, и съ чѣмъ своимъ возрастаніемъ утвердили мы себя въ добромъ сношеніи.

Хорошимъ представляется для людей, чтó глазамъ въ неодушевленномъ веществѣ, или въ одушевленныхъ зрѣлищахъ, доставляетъ нѣкоторое удовольствіе доброцвѣтностію. Для слуха прекрасно стройное пѣніе! а въ сокахъ и запахахъ опредѣляется хорошее, одно по одобренію вкуса, а другое — обонянія. Но чтó всего грубѣе и неразумнѣе, такъ это чувство осязанія, которымъ въ приговорѣ о томъ, чтó хорошо, беретъ въ естествѣ верхъ невоздержное сластолюбіе. Итакъ, поелику чувства раждаются у насъ немедленно, вмѣстѣ съ нашимъ рожденіемъ, и ими пользуемся съ первыхъ дней жизни; а у чувственности великая близость съ неразумною жизнію; потому что подобное сему усматривается и у безсловесныхъ; между тѣмъ какъ умъ, неразвертывающійся во младенчествѣ, встрѣчаетъ какъ бы препятствіе въ своей дѣятельности, и нѣкіимъ образомъ утѣсняется преобладаніемъ неразумнаго чувства; то посему самому ошибочное и погрѣшительное употребленіе исполненнаго любви расположенія дѣлается началомъ и основаніемъ порочной жизни. И какъ у насъ двойное нѣкое естество, срастворенное изъ духовнаго и чувственнаго; то въ слѣдствіе сего двойная у насъ и жизнь, совершающаяся сообразно тому и другому естеству, и именно по части чувственной тѣлесно; а по другой части безплотно. Но тѣмъ, чтó прекрасно, и тѣмъ, чтó не таково, не одно и тоже равно служитъ для того и другаго вида нашей жизни, напротивъ того для жизни духовной — духовное, а для чувственной и тѣлесной части то, чтó угодно признавать таковымъ чувству. Итакъ, поелику чувство раждается вмѣстѣ съ началомъ нашего бытія, а умъ, который можетъ раскрываться въ человѣкѣ только постепенно, ожидаетъ, когда придетъ онъ въ соразмѣрный возрастъ: то по немногу раскрывающійся умъ находится по сей причинѣ подъ владычествомъ чувства, и чтó всѣми силами непрестанно беретъ верхъ, тому привыкаетъ повиноваться, то и признавая или хорошимъ или дурнымъ, чтó, или избираетъ, или отвергаетъ чувство. Посему затруднительнымъ и безуспѣшнымъ для насъ дѣлается уразумѣніе истинно добраго; потому что бываемъ предубѣждены рѣшеніемъ чувствъ, ограничивая хорошее только тѣмъ, чтó веселитъ и услаждаетъ. Ибо какъ невозможно видѣть небесныя красоты, когда воздухъ надъ главою наполненъ туманомъ: такъ и душевное око не можетъ усматривать добродѣтели, когда при зрѣніи, какъ бы туманомъ какимъ, объято сластолюбіемъ. Посему, такъ какъ чувство имѣетъ въ виду удовольствіе, а удовольствіе препятствуетъ уму усматривать добродѣтель; то дѣлается оно началомъ порока, потому что и умъ, преобладаемый чувствомъ, подтверждаетъ неразумное сужденіе о хорошемъ; и если глазъ скажетъ, что красота состоитъ въ доброцвѣтности видимаго, соглашается съ тѣмъ и разумѣніе. А также и въ прочемъ то и признается хорошимть, чтó веселитъ чувство.

Но если бы возможно намъ было какъ либо въ началѣ имѣть истинное сужденіе о хорошемъ, и умъ самъ собою оцѣнивалъ доброе; то не рабствовали бы мы, поработившись неразумному чувству, и ставъ скотоподобными. Посему, чтобы могло быть въ насъ различаемо такое смѣшеніе, и непогрѣшительно распознавалось, чтó достолюбезно по естеству, и чтó опять противоположно сему, Екклесіастъ о томъ говоритъ теперь въ слѣдующихъ словахъ: время любити, и время ненавидѣти, чѣмъ различаетъ свойство вещей, показывая; чтó любимо, и чтó ненавидиио, можетъ быть съ пользою. Ибо юность, кипя страстями своего возраста, говоритъ: что ей время любить то, чтó любезно юности: но Екклесіастъ противорѣчитъ юности, опредѣляя иное время чистой любви: потому что погрѣшительная связь души съ тѣмъ, чтó ни съ чѣмъ несообразно, не есть и любовь. Какъ при здоровомъ состояніи нашего естества, жажда лоявляется въ тѣлѣ благовременно; а въ комъ такое расположеніе произведено угрызеніемъ особаго рода ехидны [1], о тѣхъ никто не скажетъ, что жажда дѣйствуетъ въ нихъ благовременно; потому что жажда у нихъ бываетъ не естественнымъ побужденіемъ, но недугомъ: такъ и нечистая любовь юности есть не любовь, но болѣзнь воли, производимая воспалительнымъ угрызеніемъ возраста.

Поэтому не всякая любовь благовременна, а только ощущаемая къ достойному любви. Но о семъ невозможно пріобрѣсти яснаго вѣдѣнія, если въ взглядѣ о семъ небудетъ разобрано самое понятіе любви. Итакъ изъ благъ, какія вожделѣнны людямъ, одни дѣйствительно таковы, какими и именуются, другія же имѣютъ ложное наименованіе. Все то, что невременное доставляетъ наслажденіе, и не таково, что одному кажется хорошимъ, а для другихъ бываетъ безполезно, напротивъ же того всегда всѣмъ и во всемъ, у кого бы ни находилось, служитъ благомъ, — есть истинное благо, пребывающее всегда одинаковымъ, и недопускающее примѣси чего либо худаго; и оно изслѣдывающими сіе до точности усматривается въ единомъ Божественномъ и вѣчномъ естествѣ. А все прочее, чтó хорошо для чувства, хотя кажется хорошимъ по мнимому обольщенію, но не состоитъ, и не состояло, такимъ въ естествѣ своемъ, будучи же естества текучаго и скоропреходящаго, по нѣкоему обольщенію и суетному предположенію людьми невѣжественными признается за дѣйствительно хорошее. Посему, если привязанные къ непостоянному не желаютъ всегда неизмѣннаго; то кажется, что Екклесіастъ, когда говоритъ: время любити и время ненавидѣти, какъ бы стоя на высокой нѣкоей башнѣ, такъ взываетъ человѣческому естеству: истинное благо есть нѣчто иное; оно же самое и прекрасно, и пріобщающихся его дѣлаетъ таковыми. Ибо каково по природѣ то, чего пріобщаются, въ тоже самое необходимо прелагаются и причащающіеся: такъ напримѣръ: благоухающими дѣлаются уста того, кто пріемлетъ въ уста какіе либо благоухающіе ароматы, и наоборотъ зловонны уста ядущащаго чеснокъ, или чтó другое еще болѣе зловонное. Итакъ, поелику всякая грѣховная скверна зловонна, а напротивъ того добродѣтель есть Христово благоуханіе, исполненное же любви сношеніе съ любимымъ естественно производитъ сраствореніе; то къ чему привержены мы любовію, тѣмъ и дѣлаемся, или благоуханіемъ Христовымъ, или зловоніемъ. Возлюбившій прекрасное самъ будетъ прекрасенъ; потому что благость Пребывающаго въ немъ въ себя претворяетъ пріявшаго ее. Посему-то всегда Сущій предлагаетъ намъ Себя въ снѣдь, чтобы мы, пріявъ Его въ себя, содѣлались тѣмъ же, что Онъ. Ибо говоритъ: плоть Моя истинно есть брашно, и кровь Моя истинно есть пиво (Іоан. 6, 55). Посему, кто любитъ сію Плоть, тотъ не бываетъ другомъ собственной своей плоти, и кто съ любовію расположенъ къ сей Крови, тотъ содѣлается чистымъ отъ крови чувственной. Ибо плоть Слова и кровь, какая въ этой плоти, имѣютъ въ себѣ не одинъ какой либо благодатный даръ, — но сладостны для вкушающихъ, желательны для вожделѣвающихъ, достолюбезны для любящихъ.

Если же кто обратитъ любовь къ несостоятельному; то каково оно по естеству, таковымъ же по всей необходимости сдѣлается и предающійся этому. Посему, такъ какъ въ существующемъ, иное дѣйствительно, а иное суетно, то надлежитъ узнать суетное, чтобы чрезъ противоположеніе уразумѣть намъ естество дѣйствительно сущаго. Такъ поступаютъ всѣ святые, уклонившихся отъ прямаго пути и идущихъ путемъ погрѣшительнымъ возвращая на тотъ путь, съ котораго совратились, взывая имъ издали: «бѣги пути, по которому идешь; на немъ разбойники и грабители и засады убійцъ», — чтобы вмѣстѣ и путникъ предотвратилъ опасность пагубнаго пути, и уклоненіе съ сего пути содѣлалось путеводствомъ на путь спасающій. Такъ и великій Екклесіастъ свыше взываетъ человѣческому роду, блуждающему по непроходнѣй, а не по пути, какъ говоритъ Пророкъ (Псал. 106, 40), ясно въ сказанномъ выражая слѣдующее: «для чего, люди, блуждаете въ жизни! Для чего любите суетное, привержены къ непостоянному, и привязаны своимъ расположеніемъ къ тому, чтó не имѣетъ никакой состоятельности? Есть другой путь непогрѣшительный и спасительный; его возлюбите, по нему шествуйте съ любовію; сему имя — истина, жизнь, нетлѣніе, свѣтъ и тому подобное. А тотъ путь, по которому идете, достоинъ ненависти и отвращенія; потому что лишенъ свѣта и покрыгь тмою, ведетъ къ стреининамъ, пропастямъ и мѣстамъ, гдѣ живутъ звѣри, скрываются разбойники».

Посему сказавшій: время любити, указалъ, чтó дѣйствительно заслуживаетъ дружбу и достолюбезно: и предписавшій время для ненависти научилъ, отъ чего надлежитъ имѣть отвращеніе. Посему дознавъ, чтó достолюбезно по естеству, къ сему и прилѣпимся любовію, нимало не совращаемые съ пути неумѣньемъ судить о прекрасномъ и не расточая любви на то, чтó запрещаетъ любить и великій Давидъ, говоря: сынове человѣчестіи, доколѣ тяжкосердіи? вскую любите суету, и ищете лжи (Псал. 4, 3)? Ибо одно только достолюбезно по естеству — истинно Сущее, о чемъ законоположеніе говоритъ въ десятословіи: возлюбиши Господа Бога твоего отъ всего сердца твоего, и отъ всего помышленія твоего (Втор. 6, 5). И одно также поистинѣ ненавистно, это — изобрѣтатель грѣха, врагъ нашей жизни, о которомъ законъ говоритъ: возненавидиши врага твоего (Матѳ. 5, 4-3). Любовь къ Богу содѣлывается крѣпостію любящаго; а расположенность къ пороку приноситъ погибель любящему зло. Ибо такъ говоритъ пророчество: возлюблю Тя Господи крѣпосте моя: Господь утвержденіе мое, и прибѣжище мое, и избавитель мой (Псал. 17, 2-3). О противоположномъ же говоритъ: любяй неправду, ненавидитъ свою душу. Одождитъ на грѣшники сѣти (Псал. 10, 5-6). Посему время для любви къ Богу — вся жизнь; и время для отчужденія отъ сопротивника — цѣлая жизнь. Кто хотя малую какую часть жизни своей пребываетъ внѣ любви Божіей, тотъ, безъ сомнѣнія, бываеть внѣ Того, отъ любви къ Кому отдалился онъ. А пребывающему внѣ Бога, необходимо быть и внѣ свѣта (потому что Богъ свѣтъ есть), также внѣ жизни и нетлѣнія и внѣ всякаго понятія и всякой вещи представляемыхъ лучшими, чтó все есть Богъ. Ибо кто не въ этомъ, тотъ, безъ сомнѣнія, въ противномъ. Посему таковаго пріемлютъ въ себя тма, тлѣніе, всегубительство и смерть.

Различивъ это въ краткомъ изреченіи, Екклесіастово слово показываетъ свойство того и другаго изъ представляемаго протовоположно, открывъ сіе благовременною любовію и во время обнаруживаемою ненавистію. Время, говоритъ онъ, возлюбить доброе; и время также возненавидѣть противоположное; говоритъ же такъ: «той мысли держись, человѣкъ, что слово сіе имѣетъ въ виду прекрасное; потому что извращенное и погрѣшительное расположеніе нашей души, къ тому или другому изъ этого, есть корень и начало грѣха. Сказано: никто не можетъ двѣма господинома работати, ибо или единаго возненавидитъ, а другаго возлюбитъ (Лук. 16, 13). Это противоположеніе научаетъ, кто господствуетъ худо, и кого надлежитъ чуждаться по ненависти, а также кто властвуетъ надъ подначальнымъ ко благу, и къ кому прилѣпляться прилично любви. Если же кто будетъ держаться ненавистнаго, а пренебрегать достолюбезнымъ, то онъ нарушитъ благовременность любви и ненависти къ собственному своему вреду. Ибо небрегущій о дѣлѣ потерпитъ отъ него вредъ, а держащійся погибели, пріобрѣтетъ себѣ то, чего держался. Посему различившій словомъ разумѣемое о добродѣтели и порокѣ, познаетъ благовременность, какъ надлежитъ вести себя въ разсужденіи того и другаго. Воздержаніе и сластолюбіе, цѣломудріе и непотребство, скромность и кичливость, доброжеланіе и зломысліе, также все мысленно представляемое противоположнымъ, ясно указуется тебѣ Екклесіастомъ, чтобы ты хорошимъ расположеніемъ подалъ о семъ душѣ полезный совѣтъ. Посему время возлюбить воздержаніе, и возненавидѣть сластолюбіе, чтобы содѣлаться тебѣ не сластолюбцемъ, а паче боголюбцемъ, и возненавидѣть также все прочее, любопрительность, корыстолюбіе, славолюбіе, и что только обращеніемъ любви къ тому, чего недолжно любить, разрываетъ связь съ добрымъ. Напримѣръ дозвали мы между прочимъ ученіе, что всякое движеніе души къ доброму уготовано Создавшимъ естество наше; если же погрѣшительное, конечно, употребленіе таковыхъ движеній породило поводы къ пороку; то свободная наша воля, будучи сама въ себѣ прекрасною, какъ скоро приводится къ дѣйствію на зло, дѣлается крайнимъ изъ золъ. И на оборотъ, сила, отталкивающая непріятное, которой имя есть ненависть, служитъ орудіемъ добродѣтели, когда вооружается на противное; но дѣлается оружіемъ грѣха тогда, какъ противоборствуетъ добру. Посему всякое созданіе Божіе изъ уготованныхъ въ насъ добро и ничтоже отметно, со благодареніемъ пріемлемо (1 Тим. 4, 4); а неблагодарное употребленіе ихъ сдѣлало созданіе сіе страстію, по которой прекращается близость къ Богу, вводится же и поставляется на мѣсто Бога противоположное; такъ что таковыми людьми обоготворяются страсти. Такъ ненасытнымъ богъ чрево (Флп. 3, 19). Такъ любостяжательные дѣлаютъ для себя идоломъ свою болѣзнь. Такъ по обольщенію омраченные душевными очами въ вѣкѣ семъ богомъ себѣ содѣлали тщеславіе. Короче сказать, чему кто отдавъ подъ иго, свой помыслъ содѣлаетъ рабомъ и подручнымъ, то и обоготворяетъ въ собственной своей страсти; но онъ не потерпѣлъ бы сего, если бы не освоился любовію со зломъ.

Поэтому, если уразумѣли благовременность любви и ненависти, то одно возлюбимъ, а съ другимъ поведемъ брань. Ибо Екклесіастъ говоритъ: время брани и время мира (Еккл. 3, 8). Видишь полчище сопротивныхъ страстей, законъ плоти, противувоюющъ закону ума, и плѣняющъ закономъ грѣховнымъ (Рим. 7, 23). Обрати вниманіе на разнообразное пріуготовленіе къ битвѣ, какъ сопротивное воинство въ тысячѣ мѣстахъ угрожаетъ нападеніемъ твоему городу; посылаетъ соглядатаевъ, привлекаетъ къ себѣ измѣнниковъ, устрояетъ заставы и засады, заключаетъ условія о вспоможеніи, заготовляетъ боевыя оружія, пращниковъ, стрѣлковъ, рукопашныхъ бойцовъ, конскую силу, и все сему подобное ополчается противъ тебя. Конечно же, не неизвѣстенъ тебѣ смыслъ сказаннаго, знаешь, кто измѣнникъ, кто соглядатай, кто подстерегающіе въ засадѣ, кто пращники, кто стрѣлки, кто рукопашные бойцы и дружина конниковъ. Поэтому, все сіе имѣя въ виду, надлежитъ и намъ вооружиться, призвать союзниковъ, развѣдать о подвластныхъ намъ, не благопріятствуетъ ли кто врагамъ, предусмотрѣть на пути засады, обезопасить себя отъ ударовъ щитами, прикрыть себя сверху отъ вступающихъ въ рукопашный бой, и перекопать подступъ къ намъ конницы. А инымъ прилично и стѣны обезопасить укрѣпленіями, чтобы не поколебали ихъ стѣнобитныя орудія.

Безъ сомнѣнія же никакимъ словомъ не объяснимъ въ подробности; какъ врагъ каждаго того города, населеннаго въ душѣ Богомъ, или допытывается о нашихъ силахъ чрезъ соглядатаевъ, или даже между нами самими находитъ сдѣлавшихся предателями нашихъ силъ. Но чтобы яснѣе раскрылось это понятіе, скажемъ: таково первое прираженіе искушенія, съ чего берутъ начало страсти. Вотъ кто бываетъ соглядатаемъ нашихъ силъ! Представилось, напримѣръ, глазамъ зрѣлище, которое можетъ возобновить въ насъ вожделѣніе. Симъ-то врагъ и извѣдываетъ въ тебѣ силы, крѣпки ли онѣ, и готовы ли къ отбою, или слабы и готовы сдаться. Ибо, если не принялъ ты на себя согбенной наружности, и силы разумѣнія не растерялись у тебя при томъ, что увидѣлъ, но безстрастно перенесъ ты встрѣчу, то немедленно приводишь въ ужасъ соглядатая, какъ бы показавъ ему какую копьями вооруженную дружину воиновъ, разумѣю ополченіе помысловъ. Если же во время зрѣнія чувство разнѣжилось отъ удовольствія, и подобіе видимаго образа посредствомъ очей вторглось внутрь сердца, то внутренній военачальникъ умъ, какъ неимѣющій никакого мужества, или никакой отваги, но сластолюбивый и изнѣженный, подвергается тогда нападенію, и вокругъ соглядатая собирается множество предателей изъ толпы помысловъ. А это — тѣ предатели, о которыхъ Господь говоритъ: врази человѣку домашніи его (Матѳ. 10, 36), которые отъ сердца исходятъ и сквернятъ человѣка, и имена которыхъ ясно можно дознать изъ Евангелія (Матѳ. 15, 18-19). Послѣ сего нетрудно тебѣ будетъ уразумѣть по порядку подробности этого непріятельскаго распоряженія, невидимо уготовляющаго засады, въ которыя попадаютъ неосмотрительно идущіе путемъ жизни. Ибо тѣ, которые подъ видомъ дружбы и доброжелательства совлекаютъ внимающаго имъ въ грѣховную пагубу, тѣ самые суть подстерегающіе въ засадахъ при дорогахъ, это хвалители сластолюбія, руководящіе къ зрѣлищамъ, показывающіе удобство дѣлать худое, своими поступками вызывающіе на подражаніе подобнымъ дѣламъ, на конечную пагубу губимымъ именующіе себя ихъ братьями и друзьями. О нихъ написано, что всякъ братъ запинаніемъ запнетъ, и всякъ другъ льстивно наскочитъ (Іер. 9, 4).

Если же уразумѣли мы засады, то въ состояніи будемъ до ясности развѣдать и объ этой толпѣ пращниковъ, стрѣлковъ и копейщиковъ; потому что обидчики, люди раздражительные и злорѣчивые, сами предначиная обиды, вмѣсто стрѣлъ или камней, стрѣляютъ и мещутъ язвительными словами, и проходящихъ безъ брони и неосторожно поражаютъ въ средину сердца. А непогрѣшатъ и тѣ, которые страсть кичливости и гордыни сравнятъ съ величавостію коней. Ибо подлинно это какіе-то высоковыйные и высокосердые кони, надменными кичливостію реченіями, какъ дутыми какими копытами, брыкающіе людей скромныхъ. О нихъ-то говоритъ Писаніе: да не пріидетъ мнѣ нога гордыни (Псал. 35, 12). А подъ орудіями, которыми разбиваются связи стѣны, прекрасно сдѣлаетъ иный, понявъ любостяжальность. Ибо нѣтъ ничего столько тяжелаго и неприступнаго въ вражескомъ ополченіи, какъ орудіе сребролюбія; потому что, хотя наилучшимъ образомъ оградятся души стройною связію другихъ добродѣтелей, но тѣмъ не менѣе и чрезъ нихъ нерѣдко проникаетъ это стѣнобитное орудіе. Можно видѣть, что и при цѣломудріи вторгается любостяжаніе, при вѣрѣ, при точномъ храненіи таинствъ, при воздержаніи и смиренномудріи и при всемъ тому подобномъ, бываетъ это тяжкое и непреоборимое прираженіе зла. Почему иные воздержные, цѣломудренные, пламенѣющіе вѣрою, люди строгаго образа жизни, скромные нравами, не въ состоянія бываютъ противостать этой только болѣзни.

Посему, если уразумѣли мы полчище непріятелей, то время вести и брань. Никто же да не осмѣливается сопротивное ополченіе обратить въ бѣгство, не взявъ въ руки апостольскаго всеоружія (Ефес. 6, 11). И конечно всякому извѣстенъ способъ божественнаго онаго вооруженія, которымъ Апостолъ стоящаго предъ дружиною враговъ дѣлаетъ неуязвимымъ сопротивными стрѣлами. Ибо раздѣливъ добродѣтели на виды, каждый видъ добродѣтели Апостолъ содѣлалъ особеннымъ оружіемъ, пригоднымъ для насъ въ каждомъ обстоятельствѣ. Съ вѣрою соплетши и соткавъ справедливость, изъ нихъ вооружаемому уготовляетъ броню, прекрасно и безопасно ограждая воина тою и другою. А если вѣра и справедливость отдѣлена одна отъ другой; то оружіе не можетъ содѣлаться безопаснымъ для того, кому вручается. И вѣра безъ дѣлъ правды недостаточна ко спасенію, а также праведность жизни для спасенія небезопасна сама по себѣ, не въ сопряженіи съ вѣрою. Посему, какъ бы вещества какія, соплетши въ семъ оружіи вѣру и правду, Апостолъ приводитъ у воина въ безопасность вмѣстилище сердца; ибо подъ бронею разумѣется сердце. А голову доблестнаго обезопашиваетъ надеждою, означая симъ, что хорошему воину приличествуетъ, какъ нѣкое перо на шлемѣ, имѣть въ горнемъ упованіе чего либо возвышеннаго. И щитъ, оружіе прикрывающее, есть несокрушимая вѣра, которую не можетъ пронзить остріе рожна. Подъ рожнами же, какіе мещутъ въ насъ непріятели, будемъ, конечно, разумѣть разнообразныя прираженія страстей. Но спасительное оружіе, которое вооружаетъ десную руку доблестно подвизающихся со врагами, есть Святый Духъ, страшный, когда противодѣйствуетъ, и спасительный, когда сообщается пріемлющимъ. И всякое евангельское ученіе доставляетъ безопасность ногамъ, такъ что ни одна часть тѣла не оказывается обнаженною и открытою для принятія удара.

Посему, если дознали мы, съ кѣмъ надлежитъ вести брань, и такъ вступать въ битву; то прилично дознать и другую сторону дѣла, съ кѣмъ, какъ объявляетъ слово сіе, быть въ союзѣ и мирѣ. Итакъ кто же тотъ добрый военачальникъ, съ которымъ сближусь миромъ? Кто царь таковаго воинства? Не явно ли, какъ то и другое узнаемъ изъ богодухновеннаго Писанія, что небесное воинство есть дружина Ангеловъ? Ибо сказано: бысть множество вой небесныхъ, хвалящихъ Бога (Лук. 2, 13). И Даніилъ усматриваетъ тьмы темъ предстоящихъ, и видитъ тысячи тысячъ между служащими (Дан. 7, 10). И Пророкъ, свидѣтельствующій о подобномъ сему, Господа вселенной именуетъ Господомъ воинствъ и Господомъ силъ (Ис. 23, 10). И Навину говоритъ Сильный въ брани: азъ Архистратигъ силы (Нав. 5, 14). Если же уразумѣли мы, какое это доброе споборничество, и кто вождь сихъ споборниковъ; то вступимъ съ Нимъ въ союзъ, прибѣгнемъ къ Его могуществу, содѣлаемся друзьями Пріобрѣтшаго столько силы. Какой же способъ сближенія съ Нимъ, сему учитъ насъ вводящій въ сію пріязнь, великій Апостолъ, когда говоритъ: оправдившеся убо вѣрою, миръ имамы къ Богу (Рим. 5, 1); и еще: по Христѣ молимъ, яко Богу молящу нами: молимъ по Христѣ, примиритеся съ Богомъ (2 Кор. 5, 20). Ибо мы, которые нынѣ бѣхомъ естествомъ чада гнѣва (Ефес. 2, 3), дѣлая то, чего не надлежало, и сопричислялись къ противящимся десницѣ Вышняго, отложивъ нечестіе и мірскія похоти, какъ начавшіе жить свято, и праведно, и благочестно, симъ примиреніемъ вступаемъ въ союзъ съ истиннымъ Миромъ. Ибо такъ говоритъ о Немъ Апостолъ: яко Той есть миръ нашъ (Ефес. 2, 14). Слово это есть конецъ и начало всего дѣлаемаго во время. Ибо обучены мы все дѣлать во время, чтобы самимъ для себя преуспѣть въ слѣдующемъ: пребывая во враждебномъ расположеніи къ сопротивнику, имѣть миръ съ Богомъ. Конечно же, если воинствомъ мира назоветъ кто тѣ добродѣтели, съ которыми надлежитъ быть въ пріязни, то не чуждымъ сего даннаго смысла будетъ слово; такъ какъ всякое именованіе и понятіе добродѣтели относится къ Господу добродѣтелей.

И для чего кому либо длить рѣчь о подобномъ сему, когда и сказаннаго достаточно, чтобы открыть смыслъ, заключающійся въ сихъ реченіяхъ? Но поелику Екклесіастъ возбудилъ симъ душу напередъ обученнаго высокими этими уроками, то возводитъ еще въ высшее нѣкое состояніе душу, которая слѣдуетъ за словомъ, и говоритъ: кое изобиліе творящаго, въ нихъ же самъ трудится? (Еккл. 3, 9) А это тоже, что сказать: какое слѣдствіе всѣхъ трудовъ человѣческихъ, изъ которыхъ ни одного нѣть уже болѣе? Человѣкъ воздѣлываетъ землю, плаваетъ по морямъ, злостраждетъ въ воинскихъ трудахъ, торгуетъ, терпитъ убытокъ, пріобрѣтаетъ выгоду, судится, борется, уходитъ съ поприща побѣжденнымъ, получаетъ побѣдный приговоръ, признается бѣдствующимъ, ублажается, покоится дома, скитается по чужимъ людямъ, терпитъ все иное, чтó видимъ въ различныхъ житейскихъ занятіяхъ, гдѣ у каждаго свое дѣло. И тратящему жизнь свою на подобныя занятія какое приноситъ преимущество забота объ этомъ? Не вмѣстѣ ли и жизнь прекращается, и все покрывается забвеніемъ? Оставленный тѣмъ, чего вожделѣвалъ, уходитъ обнаженнымъ, не взявъ съ собою ничего изъ здѣшняго, кромѣ одного сознанія объ этомъ, отъ котораго послѣ въ таковыхъ занятіяхъ по заблужденію къ проводившему жизнь бываетъ на небо такой какъ бы гласъ: кое изобиліе было тебѣ отъ многихъ этихъ трудовъ, которыми трудился ты? Гдѣ великолѣпные домы? Гдѣ погреба съ деньгами? Гдѣ мѣдныя изваянія и восклицанія хвалящихъ? Теперь вотъ огонь, бичи, неподкупный судъ, и непогрѣшительное изслѣдованіе сдѣланнаго въ жизни. Посему кое изобиліе творящаго, въ нихъ же самъ трудится? И послѣ сего Екклесіастъ говоритъ:

Видѣхъ попеченіе, еже даде сыномъ человѣческимъ, еже пещися въ себѣ. Всяческая, яже сотвори, добра во время свое: и вѣкъ далъ есть въ сердце ихъ, яко да не обрящетъ человѣкъ сотворенія, еже сотвори Богъ отъ начала и даже до конца (Еккл. 3, 10-11). Чтó сіе значитъ? Позналъ я, говоритъ онъ, отчего естество человѣческое озабочено жизнію, поводы къ тому заимствовавъ изъ благодѣяній Божіихъ. Богъ все сотворилъ на добро, и причастнымъ существеннаго далъ разсудокъ, отличающій лучшее, познанная которымъ благовременность употребленія каждой вещи доставляетъ употребляющимъ ощущеніе прекраснаго. Поелику же погрѣшилъ человѣкъ въ правомъ сужденіи о сущемъ, лукавымъ совѣтомъ совращенъ у него правильно судящій разсудокъ, то перемѣна во времени, чтó въ каждой вещи было полезнаго, превратила сіе въ испытаніе противоположнаго. Если кто, предложивъ на столѣ все приготовленное для пиршества, положитъ вмѣстѣ и какіе либо приборы, служащіе къ удобному принятію пищи, какіе приготовляются въ подобныхъ вещахъ любителями искусства, или небольшіе ножи, которыми гости разрѣзываютъ себѣ чтó либо предложенное, или серебряные остроконечные снаряды, у которыхъ обыкновенная на другой части пустота дѣлается для удобнаго черпанія вареныхъ овощей; и потомъ кто либо изъ приглашенныхъ на пиръ, измѣнивъ употребленіе положенныхъ на столѣ вещей, каждою воспользуется не надлежащимъ образомъ, ножемъ зарѣжетъ или себя или кого нибудь подлѣ себя, а остріемъ выколетъ глазъ или у ближняго или свой: то иный скажетъ, что такой-то во зло употребилъ приготовленіе дающаго пиръ. Хотя устроившій пиршество самъ предуготовилъ причину произшедшаго; но въ худомъ лежащаго на столѣ употребленіи, доведенномъ до сей бѣды, виновенъ безразсудно воспользовавшійся положеннымъ. Такъ, говоритъ Екклесіастъ, позналъ и я, что каждая вещь приведена въ бытіе Богомъ для всего наилучшаго, только бы употребленіе каждой вещи было въ свое время, и какъ слѣдуетъ; но извращеніе правильнаго сужденія о вещахъ и доброе обратило въ поводъ къ злу. Скажу напримѣръ такъ: чтó пріятнѣе дѣятельности глазъ? Но когда зрѣніе дѣлается страждущимъ служителемъ въ такихъ дѣлахъ, говорится, что сотворенное въ благодѣяніе стало причиною золъ. И это не иное что значитъ, а только то, что человѣкъ, хорошимъ воспользовавшись худо, употребленіе сдѣлалъ страданіемъ. Такъ и все прочее, чтó дано естеству Богомъ, зависитъ отъ произволенія пользующихся, чтобы содѣлаться служащимъ къ благу, или во зло. Посему Екклесіастъ говоритъ: всяческая, яже сотвори, добра во время свое: и вѣкъ далъ есть въ сердце ихъ. Вѣкъ же, какъ понятіе чего-то протяженнаго, означаетъ все твореніе Божіе въ немъ происшедшее. Посему слово объемлющимъ указуетъ на все объемлемое. Итакъ все, что произошло въ вѣкъ, Богъ далъ сердцу человѣческому ко благу, чтобы по величію и красотѣ тварей человѣкъ усматривалъ въ нихъ Сотворшаго. Но люди, чѣмъ были облагодѣтельствованы, отъ того потерпѣли вредъ, каждою вещію воспользовавшись, не какъ было должно, и не на пользу. Посему сказано: яко да не обрящетъ человѣкъ сотворенія, еже сотвори Богъ съ цѣлію служить на пользу во всемъ сотворенномъ отъ начала творенія и даже до совершенія вселенной, тогда какъ въ числѣ существъ нѣтъ ни одного худаго. Ибо и не естественно изъ добраго произойдти чему либо худому. И если добръ Виновникъ всего; то, конечно, добро и все, что имѣетъ самостоятельность свою отъ добраго. Потомъ Екклесіастъ говоритъ:

Уразумѣхъ, яко нѣсть благо въ нихъ, но токмо, еже веселитися, и еже творити благо въ животѣ своемъ (Еккл. 3, 12). Въ словѣ семъ кратко повторяется уже сказанное. Ибо, если употребленіе Божіихъ созданій во время опредѣляетъ, чтó хорошо для человѣческой жизни; то хорошимъ будетъ одно, постоянное при хорошемъ веселіе, которое раждается отъ добрыхъ дѣлъ. Ибо дѣланіе заповѣдей нынѣ отличившагося добрыми дѣлами веселитъ надеждою; а потомъ, усладивъ благими надеждами, присовокупляетъ свойственное достойнымъ веселіе, когда изрекаетъ Господь сдѣлавшимъ доброе: пріидите благословенніи, наслѣдуйте уготованное вамъ Царствіе (Матѳ. 25, 34). И чтó для тѣла — пища и питіе, которыми поддерживается естество, то для души — имѣть въ виду добро, и, какъ это есть истинный даръ Божій, возводить взоръ къ Богу. Ибо вотъ то имя, которое объясняется въ сказанномъ въ послѣдствіи (Еккл. 7, 2). Читается же сіе такъ:

И всякъ человѣкъ, иже ястъ и піетъ, и видитъ благое во всемъ трудѣ своемъ, сіе даяніе Божіе есть (Еккл. 3, 13). Какъ человѣкъ плотскій, говоритъ Екклесіастъ, имѣетъ крѣпость отъ того, что ѣстъ и пьетъ: такъ, кто имѣетъ въ виду благое (а истинное благо есть тотъ, кто одинъ благъ), имѣетъ даяніе Божіе во всемъ трудѣ своемъ, именно то самое, что всегда имѣетъ въ виду благое, при помощи Господа нашего Іисуса Христа. Ему слава и сила во вѣки вѣковъ! Аминь.

Вы, которые, по совѣту Павла, какъ нечистаго какого одѣянія, совлеклись ветхаго человѣка съ дѣянми и похотями его (Кол. 3, 9) и чистотою жизни возложили на себя свѣтлыя одежды Господа, какія показалъ Онъ на горѣ преображенія, лучше же сказать, облечены въ Самаго Господа нашего Іисуса Христа, въ Его ризу — любовь, и сообразуетесь Ему въ безстрастіи и во всемъ Божественномъ, выслушайте тайну Пѣсни пѣсней, войдите во внутренность чистаго брачнаго чертога, убѣленные чистыми и нескверными мыслями, чтобы кому-либо, привлекши за собою страстный и плотскій помыслъ, и не имѣя на себѣ одѣянія совѣсти, приличнаго Божественному браку, не быть связаннымъ собственными своими помыслами, и чистые гласы Жениха и невѣсты низведя до скотскихъ и неразумныхъ страстей, а чрезъ нихъ, покрывъ себя срамными представленіями, не быть изверженнымъ изъ сонма веселящихся на бракѣ, радость брачнаго чертога обмѣнявъ на скрежетъ зубовъ и на плачъ. О семъ свидѣтельствую, намѣреваясь коснуться таинственнаго торжества, изображеннаго въ Пѣсни пѣсней. Ибо описанными здѣсь дѣйствіями душа нѣкоторымъ образомъ уготовляется въ невѣсты для безплотнаго, духовнаго и невещественнаго сочетанія съ Богомъ. Иже всѣмъ хощетъ спастися и въ разумъ истины пріити (1 Тим. 2, 4), указуетъ здѣсь самый совершенный и блаженный способъ спасенія, именно посредствомъ любви. Ибо инымъ бываетъ спасеніе и посредствомъ страха, когда удаляемся отъ зла, взирая на угрозы наказаніемъ въ гееннѣ, а иные преспѣваютъ въ добродѣтели по упованію награды, предоставленному жившимъ благочестиво, пріобрѣтая доброе, не по любви, но по ожиданію воздаянія. Но кто стремится душею къ совершенству, тотъ гонить отъ себя страхъ, потому что такое расположеніе — не по любви оставаться при господинѣ, но не бѣжать отъ него по страху бичей — свойственно рабу; сей же презираетъ и самыя награды, чтобы не показалось, будто бы наградѣ отдаетъ предпочтеніе предъ Самимъ Дарующимъ пользу, напротивъ того, отъ всего сердца, отъ всей души и силы любитъ не другое что изъ подаваемаго Имъ, а Его Самаго, то есть, самый источникъ благъ.

Потому сіе-то расположеніе душамъ слушающихъ поставляетъ въ законъ Призывающій насъ къ общенію съ Собою, а утверждаетъ сіе узаконеніе Соломонъ, мудрость Котораго, по Божественному свидѣтельству, не имѣетъ мѣры, будучи равно несравнима и не примѣнима ко всѣмъ, и до Него бывшимъ, и по Немъ будущимъ, отъ Котораго не сокрыто ничто сущее. Не думаешь ли ты, что симъ именемъ называю Соломона, рожденнаго Вирсавіею, принесшаго въ жертву на горѣ тысячу воловъ, воспользовавшагося на грѣхъ Сидонскою совѣтницею? Другой означается имъ Соломонъ: Который и Самъ отъ сѣмени Давидова происходитъ по плоти, Которому имя: Миръ, истинный Царь Израилевъ, Создатель Божія храма, объявшій въ себѣ вѣдѣніе всего, премудрость Котораго безпредѣльна, лучше же сказать, бытіе Котораго есть премудрость, и истина, и всякое боголѣпное и высокое именованіе, и понятіе. Онъ-то, сего Соломона употребивъ въ орудіе, чрезъ него бесѣдуетъ съ нами, сперва въ Притчахъ, потомъ въ Екклесіастѣ, а послѣ сего — въ предлагаемомъ любомудріи Пѣсни пѣсней, постепенно и въ порядкѣ указуя словомъ восхожденіе къ совершенству.

Какъ въ жизни по плоти не всякій возрастъ вмѣщаетъ всѣ естественныя дѣятельности, и при самыхъ разностяхъ возрастовъ не одинаково проходитъ у насъ жизнь, потому что младенецъ не занимается дѣлами совершенныхъ, и совершеннаго не беретъ къ себѣ на руки кормилица, но всякому времени возраста полезно и сообразно что-либо свое: такъ и въ душѣ можно видѣть нѣкоторое сходство съ тѣлесными возрастами, по которымъ сыскиваются нѣкоторый порядокъ и послѣдовательность, руководящія человѣка къ жизни добродѣтельной. Посему-то иначе обучаетъ Притча, и иначе бесѣдуетъ Екклесіастъ, любомудріе же Пѣсни пѣсней высокими ученіями превосходитъ и Притчи, и Екклесіаста. Ибо ученіе, преподаваемое въ Притчахъ, обращаетъ рѣчь еще къ младенчествующему, соразмѣрно съ возрастомъ соображая слова. Слыши, сыне, — говоритъ оно, — законы отца твоего, и не отрини завѣтовъ матере твоея (Прит. 1, 8). Усматриваешь ли въ сказанномъ еще нѣжность и необразованность душевнаго возраста, почему отецъ видитъ, что сынъ имѣетъ еще нужду въ материнскихъ завѣтахъ и въ отеческомъ вразумленіи? И чтобы ребенокъ охотнѣе слушалъ родителей, отецъ обѣщаетъ ему дѣтскія украшенія за прилежаніе къ ученію; ибо дѣтямъ приличное украшеніе — золотая цѣпь, блестящая на шеѣ, и вѣнокъ, сплетенный изъ какихъ-либо красивыхъ цвѣтовъ. Но, конечно, надлежитъ разумѣть сіе, чтобы смыслъ загадки могъ путеводить къ лучшему.

Такъ Соломонъ начинаетъ описывать сыну Премудрость, въ разныхъ чертахъ и видахъ объясняя благообразіе несказанной красоты, чтобы къ причастію благъ возбудить, не страхомъ какимъ и необходимостью, но вожделѣніемъ и любовію; потому что описаніе красоты привлекаетъ какъ-то пожеланіе юныхъ къ указуемому, возбуждая стремленіе къ общенію съ благообразнымъ.

Посему, чтобы паче и паче возрастало въ немъ вожделѣніе, изъ вещественнаго пристрастія превратившись въ невещественный союзъ, красоту Премудрости украшаетъ похвалами. И не красоту только ея благообразія представляеть въ словахъ, но перечисляетъ и богатство, господиномъ котораго содѣлается, конечно, сожительствующій съ нею. Богатство же сіе разсматривается пока въ убранствахъ Премудрости, потому что украшеніе правой ея руки — цѣлые вѣки; такъ говоритъ Писаніе: долгота житія и лѣта жизни въ десницѣ ея. А въ лѣвой рукѣ положено многоцѣнное богатство добродѣтелей, блистающее сіяніемъ славы; ибо говоритъ: въ шуйцѣ ея богатство и слава. Потомъ описываетъ дыханіе устъ ея, благоухающее прекраснымъ ароматомъ правды, говоря: отъ устъ ея исходитъ правда. А на губахъ ея, по слову его, вмѣсто естественнаго алаго цвѣта цвѣтутъ законъ и милостъ (Прит. 3, 16). И чтобы красота у таковой невѣсты оказалась ни въ чемъ не имѣющею недостатка, восхваляется и ея хожденіе; ибо сказалъ: въ путехъ правды ходитъ (Прит. 8, 20). Безъ похвалъ красотѣ не остается и величина; потому что ростъ ея увеличивается подобно какому-то величавому растенію. Растеніе же то, которому уподобляется ея высота, какъ сказано, есть самое древо живота, которое служитъ пищею всѣмъ держащимся, а восклоняющимся твердымъ и незыблемымъ столпомъ, подъ тѣмъ же и другимъ разумѣю Господа, потому что Онъ есть жизнь и опора, и буквально читается такъ: древо живота есть всѣмъ держащимся ея, и воскланяющимся на ню, яко на Господа, тверда (Прит. 3, 18). Но съ прочими похвалами берется вмѣстѣ и ея могущество, чтобы похвала красотѣ Премудрости исполнена была всѣхъ добрыхъ качествъ; ибо сказано: Богъ премудростію основа землю, уготова же небеса разумомъ (Прит. 3, 19), и каждое изъ видимыхъ въ твореніи явленій приписываетъ слово силѣ Премудрости, украшая ее различными именами. Ибо называетъ ее и премудростію, и разумомъ, и чувствомъ, и вѣдѣніемъ, и разумѣніемъ, и тому подобнымъ.

Послѣ сего начинаетъ Соломонъ пріуготовлять юношу къ таковому сожительству, повелѣвая ему имѣть уже въ виду Божественное брачное ложе. Ибо говоритъ: не остави ю, и имется тебе; возжелѣй ея, и соблюдетъ тя. Огради ю, и вознесетъ тя; почти ю, да тя объиметъ; да дастъ главѣ твоей вѣнецъ благодатей, вѣнецъ же сладости защититъ тя (Прит. 4, 6. 8-9). Сими брачными уже вѣнцами украсивъ невѣсту, повелѣваетъ быть неразлучнымъ съ нею, говоря: егда ходиши, води ю, и съ тобою да будетъ; егда же спиши, да хранитъ тя, да востающу ти, глаголетъ съ тобою (Прит. 6, 22). Симъ и подобнымъ сему воспламенивъ вожделѣніе въ юномъ еще по внутреннему человѣку и представивъ въ словѣ самую Премудрость повѣствующею о себѣ, чѣмъ наиболѣе привлекаетъ она любовь слушателей, говоря притомъ между прочимъ и сіе: Азъ любящія Мя люблю (Прит. 8, 17), потому что надежда быть взаимно любимымъ сильнѣе располагаетъ любителя къ вожделѣнію, а вмѣстѣ съ симъ предлагая ему и прочіе совѣты въ какихъ-то рѣшительныхъ и вмѣстѣ неопредѣленно выраженныхъ изреченіяхъ, и приведя его въ совершенство, потомъ въ послѣднихъ притчахъ, въ которыхъ восписалъ похвалы оной доблей женѣ, ублаживъ сіе доброе сожительство, наконецъ уже присовокупляетъ въ Екклесіастѣ любомудріе, предлагаемое достаточно приведенному въ вожделѣніе добродѣтелей приточными наставленіями. И въ этомъ словѣ, похуливъ приверженность людей къ видимому, все непостоянное и преходящее назвавъ суетнымъ, когда говоритъ: все грядущее суета (Еккл. 8, 11), выше всего воспріемлемаго чувствомъ поставляетъ врожденное движеніе души нашей къ красотѣ невидимой, и, такимъ образомъ очистивъ сердце отъ расположенія къ видимому, потомъ уже внутрь Божественнаго святилища тайноводствуетъ умъ Пѣснію пѣсней, въ которой написанное есть нѣкое брачное уготовленіе, а подразумѣваемое — единеніе души человѣческой съ Божественнымъ.

Посему, кто въ Притчахъ именуется сыномъ, тотъ здѣсь представляется невѣстою, Премудрость же поставляется на мѣсто Жениха, чтобы уневѣстился Богу человѣкъ, изъ жениха ставъ непорочною дѣвою, и, прилѣпившись ко Господу, содѣлался единымъ съ Нимъ духомъ, чрезъ сраствореніе съ пречистымъ и безстрастнымъ, изъ тяжелой плоти премѣнившись въ чистый духъ. Итакъ, поелику говоритъ Премудрость: возлюби, сколько можешь, отъ всего сердца и отъ всей силы, и пожелай, сколько вмѣщаешь, то осмѣливаюсь присовокупить къ симъ словамъ и слѣдующее: возлюби пламенно (ἐράσϑητι), потому что у безплотныхъ неукоризненна и безстрастна эта страсть, какъ Премудрость говоритъ въ притчахъ, предписывая пламенную любовь къ Божественной красотѣ (Прит. 4, 6). Да и теперь предлагаемое слово повелѣваетъ подобное тому, не прямыми словами выражая совѣтъ свой объ этомъ, но любомудрствуетъ въ выраженіяхъ таинственныхъ, для построенія сихъ ученій составляя мысленный нѣкій образъ, заимствованный изъ услаждающаго въ жизни. Образъ же этотъ есть нѣкое брачное уготовленіе, въ которомъ посредствуетъ къ страсти вожделѣніе красоты, но не Женихъ, какъ обычно у людей, начинаетъ обнаруживать вожделѣніе, предваряетъ же Жениха дѣва, безъ стыда объявляя всѣмъ о страсти, и изъявляя желаніе насладиться нѣкогда лобзаніемъ Жениха.

Ибо, когда добрые невѣстоводители дѣвы — Патріархи, Пророки, законодатели поднесли уневѣщенной Божественные дары, которые обычай называетъ брачными, именуя такъ подарки, предшествующіе браку, (дары же эти были: отпущеніе прегрѣшеній, забвеніе худыхъ дѣлъ, отъятіе грѣха, премѣненіе естества, претвореніе тлѣннаго въ нетлѣнное, райское наслажденіе, царское достоинство, не имѣющее конца веселіе), тогда, принявъ Божественные дары отъ прекрасныхъ дароносцевъ, предлагающихъ ей оные въ пророческомъ ученіи, и вожделѣніе она исповѣдуетъ, и поспѣшаетъ воздать благодареніе, стараясь уже насладиться красотою вожделѣваемаго. Слышатъ сіе нѣкоторыя изъ подругъ и сверстницъ, возбуждающія невѣсту къ большему вожделѣнію. Приходитъ и Женихъ, приводя съ Собою ликъ друзей и любимцевъ Своихъ; таковыми же могутъ быть служебные духи, при помощи которыхъ спасаются люди, или святые Пророки, которые, услышавъ гласъ Жениха, радуются и восторгаются совершеніемъ сего пречистаго супружества, въ которомъ душа, прилѣпляясь Господеви, дѣлается единъ духъ съ Господемъ, какъ говоритъ Апостолъ (1 Кор. 6, 17).

Посему снова обращу рѣчь къ притчамъ, чтобы какой страстный и плотскій умъ, издающій еще мертвенное зловоніе ветхаго человѣка, значенія богодухновенныхъ мыслей и реченій не низвелъ до скотскаго неразумія, но чтобы каждый, въ изступленіи ума, ставъ внѣ вещественнаго міра, безстрастіемъ возвратившись нѣкоторымъ образомъ въ рай, и чистотою уподобившись Богу, въ такомъ уже состояніи вступилъ во святилище проявляемыхъ намъ въ сей книгѣ таинъ. Если же у кого душа не уготована къ таковому слышанію, то да внемлетъ онъ Моисею, который узаконяетъ намъ не отваживаться восходить на духовную гору, не омывъ прежде одеждъ на сердцахъ нашихъ и не очистивъ душъ приличными окропленіями помысловъ. Почему теперь, въ то время, какъ занимаемся симъ обозрѣніемъ, должно, какъ думаю, предать забвенію помышленія о дѣлахъ супружескихъ, по заповѣди Моисея, узаконившаго тайноводствуемымъ пребывать чистыми отъ супружескихъ общеній, и во всемъ приложить къ себѣ предписанія законодателя, какъ скоро намѣреваемся приступить къ духовной горѣ боговѣдѣнія, гдѣ женственный родъ помысловъ съ вещественнымъ ихъ заготовленіемъ оставляется дольней жизни. Всякая же неразумная мысль, если появится близъ таковой горы, какъ бы камнями какими-то, побивается болѣе твердыми мыслями. Ибо и при этомъ едва ли стерпимъ гласъ сей трубы, звучащей нѣчто великое, необычайное, превышающее силы внемлющихъ ей — гласъ, усиливаемый самою непроницаемостію мрака, въ которомъ Богъ, огнемъ попаляющій на таковой горѣ все вещественное.

Итакъ, вступимъ уже во святое святыхъ, то есть приступимъ къ Пѣсни пѣсней. Ибо какъ въ именованіи Святое святыхъ изъ превосходной степени сего слова познаемъ нѣкій избытокъ и особую силу святости, такъ и названіемъ Пѣснь пѣсней высокое слово сіе обѣщается научить насъ тайнамъ тайнъ. Ибо много есть пѣсней въ богодухновенномъ ученіи, изъ которыхъ научаемся высокимъ понятіямъ о Богѣ, и которыя написаны великимъ Давидомъ, Исаіею, Моисеемъ и многими другими; изъ сего же надписанія дознаемъ, что, сколько пѣсни святыхъ отстоятъ отъ пѣсней внѣшней мудрости, столько же пѣсни святыхъ превышаетъ тайна, заключающаяся въ Пѣсни пѣсней въ сравненіи съ которой чего-либо большаго къ уразумѣнію не могутъ ни найти, ни вмѣстить и слухъ, и естество человѣка. И посему-то, что всего сильнѣе производить въ насъ удовольствіе (разумѣю страсть любви), то Соломонъ загадочно предпоставилъ изложенію догматовъ, давая чрезъ сіе знать, что душѣ, возводящей взоръ къ недоступной красотѣ Божественнаго естества, надлежитъ столько возлюбить оное, сколько тѣло имѣетъ привязанности къ сродному и соплеменному, перемѣнивъ, впрочемъ, страсть въ безстрастіе, такъ чтобы, по угашеніи всякаго тѣлеснаго расположенія, отъ одного духа воскипало въ насъ любовію сердце, согрѣваемое тѣмъ огнемъ, который Господь пришелъ воврещи на землю (Лук. 12, 49).

Но полагаю, достаточно сказано о томъ, въ какомъ расположеніи надлежитъ быть душѣ слышащихъ таинственные глаголы, и время уже на обозрѣніе въ словѣ предложить самыя реченія божественной Пѣсни пѣсней; а прежде всего выразумѣемъ силу надписанія. Ибо не напрасно, кажется мнѣ, книга сія по надписанію присвояется Соломону, но чтобы въ читающихъ возбуждалась мысль отъ сказаннаго въ ней ожидать чего-то великаго и Божественнаго. Поелику удивленіе каждаго человѣка мудростью Соломона, по свидѣтельству о немъ, было чрезвычайно, то посему въ самомъ началѣ немедленно дѣлается упоминаніе объ имени, чтобы читающіе надѣялись отъ книги сей чего-то великаго и достойнаго славы Соломоновой. Какъ въ живописномъ искусствѣ, конечно, какое-нибудь вещество разными цвѣтами выполняетъ подобіе животнаго, но кто смотритъ на изображеніе, искусственно написанное красками, тотъ не останавливается на разсматриваніи цвѣтныхъ составовъ, наложенныхъ на картину, обращаетъ же вниманіе только на то, что художникъ представилъ красками: такъ въ настоящемъ Писаніи надлежитъ не на вещество красокъ въ реченіяхъ обращать вниманіе, но видѣть какъ бы образъ Царя, отпечатлѣваемый въ чистыхъ понятіяхъ. Слѣдующія, въ ближайшемъ значеніи взятыя реченія: уста, лобзаніе, мѵро, вино, названія членовъ, ложа, отроковицы и подобныя симъ суть краски бѣлаго или желтаго, или чернаго, или алаго, или голубаго, или инаго какаго цвѣта. А слагаемый изъ нихъ образъ есть блаженство, безстрастіе, единеніе съ Божествомъ, отчужденіе отъ злыхъ дѣлъ, уподобленіе въ подлинномъ смыслѣ прекрасному и доброму. Вотъ понятія, свидѣтельствующія объ оной Соломоновой премудрости, превосходящей предѣлы мудрости человѣческой! Ибо что было бы необычайнѣе сего, какъ очищеніемъ отъ собственныхъ своихъ страстей содѣлать, чтобы въ реченіяхъ, по видимому страстныхъ, самое естество узаконяло и преподавало намъ безстрастіе? Ибо Соломонъ не говоритъ: должно стать внѣ страстныхъ движеній плоти, умертвивъ уды, яже на земли (Кол. 3, 5), и имѣть уста, чистыя отъ страстныхъ реченій; но такъ настроиваетъ душу, что въ показывающемъ по видимому противное, въ виду имѣетъ чистое, и страстными реченіями изъясняетъ самую чистую мысль.

Слово началомъ своимъ да научитъ насъ тому одному, что вводимые во святилище таинъ книги сей уже не люди, но тѣмъ самымъ, что стали учениками Христовыми, претворились по естеству въ Божественное, какъ свидетельствуетъ объ ученикахъ Своихъ Слово, что лучшими человѣка были тѣ, которыхъ сказанное имъ Господомъ отличеніе отдѣлило отъ людей, когда говоритъ: кого Мя глаголютъ человѣцы быти?... Вы же кого Мя глаголете быти (Марк. 8, 27. 29)? Ибо дѣйствительно, кто и оть такихъ реченій, которыхъ ближайшее значеніе указываетъ на плотское сладострастіе, не поползается на разумѣніе нечистое, но сими реченіями при понятіяхъ чистыхъ руководится къ любомудрію о Божественномъ, тотъ доказываетъ о себѣ, что онъ уже не человѣкъ, и имѣетъ естество, не изъ плоти и крови сложенное, но, по безстрастію содѣлавшись равноангельнымъ, показываетъ уже въ себѣ жизнь, ожидаемую въ воскресеніе святыхъ. Какъ по воскресеніи тѣло, премѣнясь въ нетлѣнное, соединится съ душею человѣческою, страсти же, тревожащія насъ нынѣ, не возстанутъ съ оными тѣлами; напротивъ того, для жизни нашей наступитъ мирное состояніе, мудрованіе плоти не будетъ больше мятежничать противъ души, въ междоусобной брани противоставъ закону ума страстными движеніями, и, побѣдивъ ее грѣхомъ, водить подобно какой-то плѣнницѣ; но естество содѣлается тогда чистымъ отъ всего подобнаго, и у обоихъ, разумѣю у плоти и духа, будетъ одно мудрствованіе; потому что всякое тѣлесное расположеніе въ естествѣ уничтожится. Такъ слово въ сей книгѣ повелѣваетъ слышащимъ, хотя живемъ во плоти, не обращаться къ ней мыслями, но имѣть въ виду единую душу, и всѣ, выражающія любовь реченія, чистыми и неоскверненными восписывать превышающему всякій умъ благу, которое одно въ подлинномъ смыслѣ сладостно, вожделѣнно и достолюбезно, и наслажденіе которымъ служитъ всегдашнимъ поводомъ къ большему вожделѣнію, причастіемъ благъ усиливая пожеланіе. Такъ Моисей любилъ Бога; такъ любилъ Илія; такъ Іоаннъ любилъ Жениха, говоря: имѣяй невѣсту, женихъ есть, а другъ жениховъ радостію радуется за гласъ жениховъ (Іоан. 3, 29). Такъ Петръ на вопросъ любиши ли? съ дерзновеніемъ отвѣчаеть: Ты вѣси, Господи, яко люблю Тя (Іоан. 21, 15). Такъ и прочіе Апостолы. Такъ Павелъ, прежде гонитель, возлюбивъ Христа, Котораго не видѣлъ, писалъ, выражаясь: обручихъ васъ, дѣву чисту, представити Христови (2 Кор. 3, 2). Такъ теперь невѣста — Церковь возлюбила Жениха, подобно дѣвѣ, которая говорить въ пѣсни: да лобжетъ мя отъ лобзаній устъ Своихъ (Пѣсн. 1, 1). Такъ Моисей бывшею у него устами ко устамъ бесѣдою съ Богомъ, какъ свидѣтельствуетъ Писаніе, приведенъ еще въ большее вожделѣніе таковыхъ лобзаній, и послѣ столькихъ Богоявленій, какъ будто не видѣвшій еще Бога, проситъ увидѣть Желаемаго. Такъ всѣ прочіе, въ комъ глубоко укоренена была Божественная любовь, никогда не останавливались въ вожделѣніи, все даруемое имъ свыше къ наслажденію желаемымъ обращая въ пищу и въ поддержаніе сильнѣйшаго вожделѣнія.

Такъ и нынѣ душа, вступившая въ единеніе съ Богомъ, не имѣеть сытости въ наслажденіи. Чѣмъ обильнѣе наполняется услаждающимъ, тѣмъ сильнѣе дѣйствуютъ въ ней пожеланія. Поелику глаголы Жениха духъ и животъ суть (Іоан. 6, 63); а всякій, прилѣпляющійся къ духу дѣлается духомъ, и вступающій въ единеніе съ жизнію, по Господнему слову, переходитъ отъ смерти въ животъ (Іоан. 5, 24), то по сему самому къ источнику духовной жизни приблизить себя желаетъ дѣва-душа. А источникъ сей — Жениховы уста, изъ которыхъ источающіеся глаголы жизни вѣчной наполняютъ привлекающія ихъ уста, какъ было съ Пророкомъ, устами привлекающимъ духъ (Псал. 118, 131). Посему, такъ какъ уста, привлекающія питіе изъ источника, надлежитъ приложить къ водѣ, а источникъ есть Господь, изрекшій: аще кто жаждетъ, да пріидетъ ко Мнѣ и піетъ (Іоан. 7, 37); то посему душѣ жаждущей желательно уста свои приблизить къ устамъ, источающимъ жизнь, и невѣста говоритъ: да лобжетъ мя отъ лобзаній устъ Своихъ. И Тому, Кто всѣмъ источаеть жизнь, и всѣмъ хощеть спастися, не угодно кого-либо изъ спасаемыхъ лишить сего лобзанія, потому что лобзаніе это есть очистительное средство отъ всякой скверны. Посему-то, кажется мнѣ, Господь съ укоризною произносить прокаженному Симону такія слова: лобзанія Ми не далъ еси (Лук. 7, 44). Чистымъ сталъ бы онъ отъ недуга, привлекши чистоту устами. Но Симонъ справедливо не былъ возлюбленъ, оплотянѣвъ по болѣзни, по собственному вожделѣнію оставаясь неистощимымъ въ недугѣ. А душа, достигшая чистоты, такъ какъ не омрачаетъ ея никакая плотская проказа, видитъ сокровище благъ; имя же этому сокровищу — сердце. И Пророкъ молится, чтобы создано было въ немъ сердце чисто (Псал. 50, 12), изъ котораго подается сосцамъ Божественное млеко, служащее питаніемъ душѣ, привлекающей благодать по мѣрѣ веры (Рим. 12, 6). Почему говоритъ она: блага сосца Твоя паче вина (Пѣсн. 1, 1), — сосцами по мѣстному положенію означая сердце. Конечно же не погрѣшитъ, кто подъ сердцемъ будетъ разумѣть сокровенную и неизреченную силу Божества; да и подъ сосцами справедливо можетъ иный подразумѣвать благія за насъ дѣйствованія Божественной силы, какими Богъ поддерживаетъ жизнь каждаго, снабжая приличною каждому изъ пріемлющихъ пищею.

Но изъ любомудрія сей книги дознаемъ мимоходомъ и другое нѣкоторое ученіе, а именно, что есть въ насъ двоякое нѣкое чувство, одно тѣлесное, другое Божественное, какъ гдѣ-то въ притчахъ говоритъ Слово: найдешь Божественное чувство, — потому что есть нѣкая соразмѣрность душевныхъ движеній и дѣйствій съ чувствилищами тѣла, и сіе дознаемъ изъ настоящихъ словесъ Духа. Вино и молоко различаются вкусомъ, но когда они духовны, тогда духовна, безъ сомнѣнія, и воспріемлющая ихъ душевная сила. А лобзаніе совершается чувствомъ осязанія; потому что при лобзаніи уста между собою прикасаются. Но есть нѣкое осязаніе души, которымъ осязается слово, и которое совершается какимъ-то не тѣлеснымъ, но духовнымъ соприкосновеніемъ, какъ сказалъ изрекшій: руки наша осязаша, о Словеси животнѣмъ (1 Іоан. 1, 1). А также и воня Божественнаго мѵра есть воня обоняемая не ноздрями, но какою-то духовною н невещественною силою, съ привлеченіемъ духа, привлекающею и благоуханіе Христово. Ибо желаніе дѣвы, выраженное въ началѣ Пѣсни, читается въ связи такъ: блага сосца Твоя паче вина, и воня мѵра Твоего паче всѣхъ ароматъ (Пѣсн. 1, 1-2). А симъ, какъ предположили мы, выражается какая-либо мысль немаловажная и достойная пренебреженія. Ибо при этомъ сравнительномъ предпочтеніи млека изъ Божественныхъ сосцевъ тому веселію, какое бываетъ у насъ отъ вина, научаемся, можетъ быть, сказаннымъ, что вся человѣческая мудрость, и все знаніе существующаго, и всякая созерцательная сила, и всякое мысленное представленіе не могутъ устоять въ сравненіи съ простѣйшею пищею Божественныхъ уроковъ; потому что млеко истекаетъ изъ сосцевъ, и есть пища младенцевъ; а вино по силѣ и горячительному свойству дѣлается наслажденіемъ совершеннолѣтнихъ, однако же совершенное во внѣшней мудрости ниже младенческаго ученія въ Божественномъ Словѣ. Посему-то Божественные сосцы лучше человѣческаго вина, и воня Божественнаго мѵра превосходнѣе всякаго благоуханія ароматовъ. А въ этомъ, по моему мнѣнію, открывается такой смыслъ.

Подъ ароматами разумѣемъ добродѣтели, какъ-то: мудрость, цѣломудріе, справедливость, мужество, благоразуміе и подобное сему, украшаясь которыми, каждый изъ насъ по мѣрѣ силъ и по своему произволенію, одинъ такъ, другой иначе, приходимъ въ благоуханіе, и кто изъ цѣломудрія, или мудрости, кто изъ справедливости, или мужества, или другаго чего, признаваемаго за добродѣтель, а иный и изъ всѣхъ таковыхъ ароматовъ имѣеть въ себѣ срастворенное благоуханіе. Однако же все это не можетъ идти въ сравненіе съ тою всесовершенною добродѣтелію, которая наполняетъ собою небеса, какъ свидѣтельствуетъ пророкъ Аввакумъ, сказавъ: покры небеса добродѣтель Его (Авв. 3, 3), то есть съ источною премудростію, источною правдою, источною истиною, и такъ далѣе. Воня небеснаго мѵра, сказано, имѣетъ благодать несравнимую съ тѣми ароматами, какія извѣстны намъ.

Въ послѣдующемъ за симъ душа невѣсты касается еще высшаго любомудрія, показывая недоступность и невмѣстимость Божественной силы человѣческимъ помыслам, когда говоритъ: мѵро изліянное имя Твое (Пѣсн. 1, 2), — ибо сими словами, кажется мнѣ, означается подобное слѣдующему: естество неопредѣлимое не можетъ въ точности объято быть словомъ, имѣющимъ значеніе имени; напротивъ того, вся сила понятій, вся выразительность реченій и именованій, хотя бы, по-видимому, заключали они въ себѣ что великое и боголѣпное, не касаются естества въ Сущемъ, но разумъ нашъ, какъ бы по слѣдамъ только и озареніямъ какимъ, гадаетъ о Словѣ, съ помощію постигнутаго, по какому-то сходству представляя себѣ и непостижимое. Какое ни примыслимъ имя, сообщающее намъ понятіе о мѵрѣ Твоего Божества, — говоритъ невѣста, — тѣмъ, что выражаетъ сказуемое, означимъ не самое мѵро, но богословскими сими именованіями покажемъ только малый нѣкій остатокъ испареній Божественнаго благоуханія: какъ по сосудамъ, изъ которыхъ вылито мѵро, не познается самое мѵро, вылитое изъ сосудовъ, каково оно въ естествѣ своемъ; хотя и по малоощутительному нѣкоему качеству испареній, оставшемуся въ сосудѣ, дѣлаемъ нѣкоторую догадку о вылитомъ мѵрѣ. Сіе-то именно дознаемъ мы изъ сказаннаго: самое мѵро Божества, каково оно въ сущности, выше всякаго имени и понятія; усматриваемыя же во вселенной чудеса доставляютъ содержаніе богословскимъ именованіямъ, по которымъ Божество именуемъ премудрымъ, всемогущимъ, благимъ, святымъ, блаженнымъ, вѣчнымъ, также Судіею, Спасителемъ и подобнымъ сему, что все показываетъ нѣкоторое, впрочемъ, не главное, качество Божественнаго мѵра, какое вся тварь, на подобіе какого-либо мѵроварнаго сосуда, отпечатлѣла въ себѣ усматриваемыми въ ней чудесами.

Сего ради, — говоритъ невѣста, — отроковицы возлюбиша Тя, привлекоша Тя (Пѣсн. 1, 2-3). Такъ выразило (Слово) причину похвальнаго вождѣленія и исполненнаго любви расположенія. Ибо кто не возлюбитъ такой красоты, если только имѣетъ око, способное взирать на лѣпоту? Хотя и не много постигается красота; однако же чрезъ уподобленіе видимому гадательно представляется до безконечности разнообразною! Но какъ вещественная любовь не касается еще младенчествующихъ, потому что дѣтство не даетъ въ себѣ мѣста страсти, а также и удрученныхъ крайнею старостію не видимъ въ подобномъ состояніи: такъ и въ разсужденіи Божественной красоты, кто еще младенецъ, обуревается и носится всякимъ вѣтромъ ученія, и кто одряхлѣлъ, состарѣлся и приблизился къ истлѣнію, всѣ тѣ оказываются неподвижными къ сему вожделѣнію. Ибо таковыхъ не касается невидимая красота, но такую только душу, которая вышла изъ младенческаго состоянія, цвѣтетъ духовнымъ возрастомъ, не пріяла на себя скверны или порока, или нѣчто отъ таковыхъ (Ефес. 5, 27), не лишена чувствительности по младенчеству и не ослабѣла въ силахъ по дряхлости, слово именуетъ отроковицею. Она покоряется великой и первой заповѣди закона, отъ всего сердца и всею силою возлюбивъ оную красоту, которой очертанія, образца и истолкованія не находитъ человѣческій разумъ. Посему таковыя отроковицы, обогащенныя добродѣтелями, по зрѣлости возраста бывшія уже внутри Божественнаго чертога Божественныхъ таинъ, любятъ красоту Жениха и любовію обращаютъ Его къ себѣ; ибо Женихъ таковъ, что любовію вознаграждаетъ любящихъ, такъ говоря отъ лица Премудрости: Азъ любящія Мя люблю (Прит. 8, 17), и: раздѣлю любящимъ Мя имѣніе (имѣніе же сіе — Самъ Онъ), и сокровища ихъ исполню благихъ (Прит. 8, 21). Посему души сіи привлекаютъ къ себѣ любовь нетлѣннаго Жениха, ходя, какъ написано, въ слѣдъ Господа Бога (Ос. 11, 10).

Причиною же ихъ любви служитъ благоуханіе мѵра, къ которому всегда поспѣшаютъ онѣ, въ предняя простираяся, задняя же забывая (Флп. 3, 13). Ибо говорять: въ слѣдъ Тебе въ воню мѵра Твоего течемъ (Пѣсн. 1, 3). Но, какъ недостигшія еще совершенства добродѣтели и юныя по возрасту, даютъ только обѣщаніе поспѣшить къ цѣли, какую указуетъ имъ воня мѵра. Ибо говорятъ: въ воню мѵра Твоего течемъ. Душа же болѣе совершенная, дальше простершаяся въ предняя, достигаетъ уже цѣли, для которой совершается теченіе, и удостоивается сокровищъ въ ложницахъ. Она говоритъ: введе мя Царь въ ложницу Свою. Ибо возжелавшая краями усть своихъ коснуться блага, и въ такой мѣрѣ коснувшаяся красоты, какую показываетъ сила изъявленнаго желанія (изъявляла же она желаніе какъ бы лобзанія нѣкоего сподобиться чрезъ озареніе Слова), по достиженіи сего, и проникнувъ помысломъ во внутреннее святалище таинъ, взываетъ, что не въ преддверіи только благъ теченіе ея, но что, имѣя начатокъ Духа, по благодати Котораго, какъ бы въ слѣдствіе какого лобзанія, сподобилась испытывать глубины Божія (1 Кор. 2, 10), и подобно великому Павлу, бывъ во святилищѣ рая, говоритъ, что видитъ незримое и слышитъ неизреченны глаголы (2 Кор. 12, 4).

Послѣдующее же за симъ изреченіе раскрываеть въ словѣ церковное домостроительство. Ибо первые, наученные благодатію, самовидцы и слуги бывшіи Словесе (Лук. 1, 2), не ограничили блага самими собою, но и бывшимъ послѣ нихъ по преданію сообщили ту же благодать. Посему о невѣстѣ, которая изъ устъ Слова была первая исполнена благъ и сподобилась сокровенныхъ таинъ, говорятъ отроковицы: возрадуемся и возвеселимся о тебѣ (Пѣсн. 1, 3). Ибо твое радованіе — и наша общая радость. Какъ ты паче вина любишь сосцы Слова, такъ и мы любимъ тебя. Твоимъ будемъ уподобляться сосцамъ, изъ которыхъ напоеваешь млекомъ младенцевъ о Христѣ. Паче человѣка возлюбимъ вино, и если кто понятіе сіе приведетъ въ большую ясность, то сказуемое будетъ таково. Возлюбилъ сосцы Слова на перси Господа припадшій Іоаннъ (Іоан. 13, 25); онъ, подобно какой-то губкѣ, приложившій сердце свое къ Источнику жизни, по неизреченному нѣкоему сообщенію исполнившійся таинъ хранящихся въ сердцѣ Христовомъ, и намъ предлагаетъ исполненный словомъ сосецъ, и насъ дѣлаетъ полными того, что вложено въ него самаго изъ Источника благъ, велегласно проповѣдуя присносущее Слово. Посему справедливо скажемъ Ему: возлюбимъ сосца Твоя паче вина (Пѣсн. 1, 3), — если только дошли мы до того, что мы уже отроковицы и не младенчествуемъ умомъ въ сопряженной съ юностію суетности, не сквернимся также грѣхомъ въ дряхлости, оканчивающейся истлѣніемъ.

А посему возлюбимъ потокъ Твоихъ ученій, потому что правость возлюби Тя (Пѣсн. 1, 3). Ибо тотъ это ученикъ, котораго любилъ Іисусъ, а Іисусъ есть правость. Слово же сіе лучше и боголѣпнѣе, нежели пророкъ Давидъ именуетъ Господа. Ибо Давидъ говоритъ: правъ Господъ Богъ (Псал. 91, 16), — а здѣсь именуется правостію Тотъ, Кѣмъ все стропотное приводится въ правое. Но да будутъ и въ насъ вся стропотная въ право, и острая въ пути гладки (Ис. 40, 4) по благодати Господа нашего Іисуса Христа! Ему слава во вѣки вѣковъ! Аминь.
 

Въ священной скиніи свидѣнія видимое совнѣ не равноцѣнно было сокровенной внутри красотѣ. Ибо опоны состояли изъ льняныхъ тканей, и внѣшнимъ украшеніемъ скиніи служили завѣсы изъ козьихъ волосовъ, и покровы изъ красныхъ кожъ; смотрящимъ же совнѣ ничто въ этомъ не представлялось великимъ и драгоцѣннымъ. Но внутри вся скинія свидѣнія сіяла золотомъ, серебромъ и дорогими камнями. Столпы, ихъ стояла и верхи, кадильница, алтарь, кивотъ, свѣтильникъ, очистилище, умывальницы, завѣсы во входахъ, красота которыхъ срастворялась всякаго вида доброцвѣтными красками, золотая нить, искусственною какою то работою нарядно сотканная вмѣстѣ съ синетою, багряницею, виссономъ и червленицею, изъ всего этого составивъ нѣчто единое, дѣлала, что ткань поражала взоры, блистая какъ бы лучами радуги. А что имѣя въ виду, начинаю симъ рѣчь, безъ сомнѣнія, сдѣлается для насъ явнымъ изъ того, что будетъ сказано.

Снова предлагается намъ Пѣснь пѣсней, какъ полное изложеніе боговѣдѣнія и любомудрія. Она есть истинная скинія свидѣнія, въ которой покровами, завѣсами и опонами служатъ нѣкія слова и реченія, выражающія любовь, показывающія отношеніе къ любимому, также изображеніе красоты, упоминаніе тѣлесныхъ членовъ, и видимаго на лицѣ, и сокрытаго подъ облаченіемъ одежды. А что внутри, то въ подлинномъ смыслѣ есть нѣкій пресвѣтлый свѣтильникъ и кивотъ, исполненный таинъ, и благоухающая кадильница, и очищеніе грѣха, оное всезлатое кадило благочестія, эта красота завѣсъ — благообразное истканіе изъ доброцвѣтности добродѣтелей, эти незыблемые столпы помысловъ, неподвижныя стояла догматовъ, и красота верховъ, которыми истолковывается благодать во владычественномъ души, и омывальницы душъ; и все, что относится къ небесному и безплотному житію, что законъ предписываетъ, выражаясь загадочно, можно находить въ сокрытыхъ подъ буквою понятіяхъ, если только, въ купели Слова омывъ всю скверну гнусной мысли, попеченіемъ о жизни содѣлаемъ себя способными къ вступленію во святая святыхъ, а не останемся не узрѣвшими чудесъ внутри скиніи, подвергшись смерти за то, что, вопреки предписанію закона, касались мертваго понятія или какого-либо нечистаго помышленія. Ибо законъ духовный не дозволяетъ таковымъ входа, если кто, коснувшійся какой-либо мертвой и мерзкой мысли, не омоетъ, по Моисееву закону, ризу совѣсти своей.

Но послѣдовательная связь разсмотрѣннаго доселѣ приводитъ слово къ обозрѣнію того, что сказано невѣстою отроковицамъ, именно же слѣдующаго: черна есмь и добра, дщери іерусалимскія, якоже селенія Кидарска, якоже завѣсы Соломони (Пѣсн. 1, 4). Прекрасно наставница сія съ того именно, съ чего было должно, начинаетъ обучаемымъ душамъ дѣлать объясненіе благъ. Ибо души сіи въ высказанномъ ими изъявляютъ готовность всякому человѣческому слову, которое въ переносномъ смыслъ именуютъ виномъ, предпочесть благодать, источающуюся изъ ея разумныхъ сосцевъ, такъ выражая сіе словомъ: возлюбимъ сосца твоя паче вина: потому что правость возлюби тя (Пѣсн. 1, 3). Невѣста, чтобы лучше дознали мы безмѣрное человѣколюбіе Жениха, Который изъ любви придалъ возлюбленной красоту, сообщаетъ обучаемымъ о чудѣ, надъ нею самой совершившемся. Ибо говоритъ: не тому дивитесь, что возлюбила меня правость, но тому, что черна я была отъ грѣха и дѣлами освоилась съ мракомъ, но Женихъ изъ любви содѣлалъ меня прекрасною, собственную Свою красоту давъ мнѣ въ замѣнъ моей срамоты. Ибо на Себя воспріявъ скверну моихъ грѣховъ, мнѣ передалъ Свою чистоту и Своей красоты учинилъ меня причастною Тотъ, Кто сперва изъ ненавистной содѣлалъ меня достолюбезною и потомъ возлюбилъ. Послѣ сего убѣждаетъ отроковицъ, чтобы и онѣ содѣлались прекрасными, указывая имъ на свою красоту, подобно великому Павлу, который говоритъ: будите якоже азъ, зане и азъ, якоже вы (Гал. 4, 12), и: подражатели мнѣ бывайте, якоже и азъ Христу (1 Кор. 11, 1). Посему не попускаетъ учащимся у ней душамъ, смотря на свою прошедшую жизнь, отчаяваться въ возможности стать прекрасными, напротивъ того, совѣтуетъ, взирая на нее, изъ ея примѣра дознать, что настоящее, если оно неукоризненно, дѣлается покровомъ прошедшаго. Ибо говоритъ: хотя теперь блистаетъ моя красота, сообщенная мнѣ потому, что возлюбила меня правость; однакоже знаю о себѣ, что первоначально была я не красива, но черна. Такимъ же темнымъ и мрачнымъ видъ мой дѣлала предшествовавшая жизнь. Впрочемъ, бывъ столько гнусною, теперь я прекрасна; потому что подобіе срамоты претворено въ образъ красоты. Посему и вы, дщери іерусалимскія, взирайте на вашу матерь — горній Іерусалимъ. Если бы вы были и селеніями Кидарскими, потому что обиталъ бы въ васъ князь власти темной (слово Кидаръ толкуется: помраченіе); то сдѣлаетесь завѣсами Соломоновыми, то есть, будете храмомъ Царя, вселившагося въ васъ, Царя Соломона (Соломонъ же значить: мирный, соименный миру, и завѣсами Соломоновыми, то есть одною частію невѣста наименовала весь объемъ царской скиніи). Подобно сему тѣми же представленіями съ большею еще внимательностію, кажется мнѣ, услаждается Павелъ, въ посланіи къ Римлянамъ, говоря: въ этомъ составляетъ Божію любовъ къ намъ, яко еще грѣшникомъ и очерненнымъ сущимъ намъ (Рим. 5, 8), содѣлалъ насъ свѣтовидными и достойными любви, потому что осіялъ благодатію. Какъ во время овладѣвшей всѣмъ ночи очерняется мракомъ даже и то, что по природѣ свѣтло, а когда наступитъ свѣтъ, въ вещахъ потемненныхъ мракомъ не остается подобія тмы: такъ, по преведеніи души отъ заблужденія къ истинѣ, и темный образъ жизни прелагается также въ свѣтлую благодать. Что Христова невѣста говоритъ отроковицамъ, тоже и Тимоѳею открываетъ Павелъ, изъ очерненнаго содѣлавшійся въ послѣдствіи свѣтлымъ, а именно, что сподобился стать прекраснымъ и онъ, который прежде былъ хульникомъ, гонителемъ, досадителемъ (1 Тим. 1, 13) и очерненнымъ, яко Христосъ пріиде въ міръ (1 Тим. 1, 15) очерненныхъ содѣлать свѣтлыми, призывая не праведниковъ къ Себѣ, но грѣшниковъ въ покаяніе, ихъ въ банѣ пакибытія содѣлалъ свѣтлыми, подобно свѣтиламъ, мрачный ихъ видъ омывъ водою. Сіе-то самое и Давидово око усматриваетъ въ горнемъ градѣ и въ чудо вмѣняеть видимое, какъ во градѣ Божіемъ, о которомъ преславная глаголашася, поселяется Вавилонъ, упоминается блудница Раавъ, иноплеменницы, и Тиръ, и людіе еѳіопстіи пребываютъ тамо (Псал. 86, 3-4), чтобы не упрекалъ уже сего города какой-либо человѣкъ за то, что нѣтъ въ немъ жителей, говоря: ужели речетъ еще кто Сіону: человѣкъ родися въ немъ (Псал. 86, 5)? Ибо гражданами тамъ дѣлаются иноплеменники, Іерусалимлянами — Вавилоняне, дѣвою — блудница; бѣлыми — Ефіопляне, и верхній городъ — Тиромъ. Такъ здѣсь невѣста, представляя благодать Жениха, ободряетъ дщерей іерусалимскихъ, что, хотя возметъ Онъ и очерненную какую душу, но общеніемъ съ Собою содѣлаетъ ее прекрасною, и что, хотя кто и селеніе Кидарское, но содѣлается свѣтлою обителію истиннаго Соломона, то есть вселившагося въ ней Царя мира. Потому и говоритъ: черна есмь и добра, дщери іерусалимскія (Пѣсн. 1, 4), чтобы, взирая на меня, и вамъ содѣлаться завѣсами Соломоновыми, хотя бы вы были селеніями Кидарскими. Потомъ невѣста присовокупляетъ къ сказанному и слѣдующее за тѣмъ; а симъ разумѣніе обучаемыхъ необходимо утверждается въ той мысли, чтобы не Создателю приписывать причину потемненнаго ихъ вида, но начало такого вида полагать въ произволеніи каждой души. Не зрите мене, — говоритъ невѣста, — яко азъ есмь очернена (Пѣсн. 1, 5). Не такою сотворена я первоначально. Ибо сотворенной свѣтоносными Божіими руками не естественно было бы имѣть на себѣ какой-либо темный и черный видъ. Не была, но сдѣлалась я такою, утверждаетъ она. Ибо не отъ природы я очернена, но привзошла ко мнѣ такая срамота, когда солнце превратило образъ мой изъ свѣтлаго въ черный; яко опали мя солнце, — говоритъ она. Чему же научаемся изъ этого? Господь въ притчахъ говорить народу, что сѣющій слово не на добромъ только сердцѣ сѣетъ, но, если у кого оно и каменисто или заросло терніемъ, или лежитъ при пути и попирается ногами, по человѣколюбію и въ нихъ ввергаеть сѣмена слова, и объясняя въ Своей проповѣди свойства каждаго сердца, продолжаетъ: съ душею каменистою происходитъ то, что посѣянное не пускаетъ корня въ глубину, но, хотя вскорѣ на легкомъ стеблѣ обѣщаетъ дать колосъ, однако-же, когда солнце сильнѣе согрѣетъ то, что подъ нимъ, поелику подъ корнемъ нѣтъ влаги, стебль засыхаетъ. Въ истолкованіи же притчи солнце именуетъ Господь искушеніемъ. Посему у наставницы сей научаемся слѣдующему догмату: хотя естество человѣческое, будучи изображеніемъ истиннаго свѣта, сотворено сіяющимъ, по подобію первообразной красоты, и ему несвойственны потемненныя черты; однакоже искушеніе, обманомъ подвергнувъ его палящему зною, погубило первый нѣжный еще и неукоренившійся ростокъ, и прежде нежели пріобрѣтенъ нѣкоторый навыкъ къ добру, и воздѣланіемъ помысловъ данъ корнямъ просторъ въ глубинѣ, тотчасъ засушивъ преслушаніемъ, зеленѣющій и доброцвѣтный видъ зноемъ обратило въ черный.

Если же солнцемъ именуется сопротивное прираженіе искушенія, то никто изъ слушающихъ да не дивится сему, научаемый тому же во многихъ мѣстахъ богодухновеннаго Писанія. Ибо, во второй пѣсни степеней, имѣющему помощь отъ Сотворшаго небо и землю дается такое благословеніе, что не ожжетъ его солнце во дни (Псал. 120, 2. 5). И Пророкъ Исаія, предрекая состояніе Церкви, описываетъ какъ бы нѣкое торжество ея благоустройства, и словомъ какъ бы играя въ повѣствованіи, ибо говоритъ: о дщеряхъ, вземлемыхъ на рамена, и о сынахъ, возимыхъ на колесницахъ и отражающихъ жаръ сѣньми (Ис. 66, 12. 20), которыми загадочно изображаетъ добродѣтельную жизнь, указуя младенческимъ ея возрастомъ на незрѣлость и незлобіе, а сѣньми на облегченіе отъ зноя, доставляемое душамъ воздержаніемъ и чистотою. Изъ чего дознаемъ, что душѣ, которая уневѣщивается Богу, надлежитъ быть подъятою на рамена, не попираемою стопами плоти, но возсѣдающею на величавости тѣла. Слыша же о колесницѣ, познаемъ просвѣщающую благодать крещенія, по которой дѣлаемся сынами, уже не на землѣ утверждающими стопы, но возносимыми оть нея къ небесной жизни. А отѣняемою и орошаемою дѣлается для насъ жизнь по охлажденіи зноя сѣньми добродѣтели. Посему вредоносно солнце сіе, когда палящіе его лучи не осѣняются облакомъ Духа, какое въ покровъ имъ распростираетъ надъ ними Господь. Ибо сіе самое солнце прираженіемъ искушеній опаляетъ блистательную наружность тѣла и видъ очерняетъ до безобразія. Потомъ невѣста пересказываетъ, откуда возъимѣло начало претвореніе нашего благообразія въ черноту. Сынове матере моея, — говоритъ она, — сваряхуся о мнѣ, положиша мя стража въ виноградѣхъ: винограда моего не сохранихъ (Пѣсн. 1, 5). Прежде обратимъ вниманіе не на то, чтобы съ крайнею точностію разбирать словосочиненіе, но на то, чтобы видѣть связь мыслей. Если же что въ точности и не связно, пусть припишется сіе недостатку выразительности у перелагавшихъ съ еврейскаго языка на еллинскую рѣчь. Ибо кто прилагалъ стараніе изучать еврейскій образъ рѣчи, тотъ не найдеть ничего такого, что могло бы показаться не имѣющимъ связности. Но складъ нашего языка, несходный съ складомъ доброрѣчія еврейскаго, у слѣдующихъ поверхностно буквальному значенію производитъ нѣкоторую слитность рѣчи. Посему смыслъ сказанныхъ предъ симъ реченій слѣдующій. Сколько понимаемъ, человѣкъ первоначально не имѣлъ недостатка ни въ одномъ изъ Божественныхъ благъ; дѣломъ его было только хранить, а не пріобрѣтать сіи блага. Но злоумышленіе враговъ содѣлало его лишившимся того, что имѣлъ, не сохранившимъ того добраго жребія, какой данъ ему Богомъ въ самомъ естествѣ. Вотъ смыслъ предложенныхъ реченій. Мысль же сія загадочными словами передана такимъ образомъ Сынове матере моея, — говоритъ невѣста, — сваряхуся о мнѣ, положиша мя стража въ виноградѣхъ: винограда моего не сохранихъ Въ немногихъ словахъ Писаніе догматически научаетъ многому. И во первыхъ тому, что подобнымъ сему образомъ утверждалъ и Павелъ, а именно, что все отъ Бога, и единъ Богъ Отецъ изъ Негоже вся (1 Кор. 8, 6), и нѣтъ ни одного существа, которое не чрезъ Него и не отъ Него имѣетъ бытіе; ибо сказано: вся Тѣмъ быша, и безъ Него ничтоже бысть (Іоан. 1, 3). Но поелику вся, елика сотвори Богъ, добра зѣло (Быт. 1, 31); потому что вся премудростію сотворилъ Онъ (Псал. 103, 24), то разумному естеству данъ даръ свободы и присовокуплена сила, изобрѣтающая вожделѣнное, чтобы имѣла мѣсто произвольность, добро не было чѣмъ-то вынужденнымъ и невольнымъ, но вмѣнялось въ преспѣяніе произволенію. А какъ свободное сіе движеніе самовластно ведетъ насъ къ тому, что намъ угодно; то въ естествѣ существъ нашелся нѣкто во зло употребившій свободу, и, по выраженію Апостола, содѣлавшійся обрѣтателемъ злыхъ (Рим. 1, 30). Онъ-то, поелику и самъ сотворенъ Богомъ, намъ братъ, а поелику самовольно отказался отъ причастія добра, открывъ входъ злу и ставъ отцемъ лжи, то поставилъ себя въ ряду нашихъ враговъ во всемъ, въ чемъ только цѣль даннаго намъ произвола имѣетъ въ виду лучшее. Посему отъ него и для прочихъ возникъ поводъ къ утратѣ благъ, что и послѣдовало съ естествомъ человѣческимъ. И бывшая нѣкогда черною, а теперь содѣлавшаяся доброю, причину потемненнаго вида основательно приписываетъ таковымъ сынамъ матери, научая насъ сказаннымъ, что хотя для всѣхъ существъ одна причина существованія и какъ бы одна матерь и потому все, представляемое существующимъ, состоитъ между собою въ братствѣ, но разность произволенія раздѣлила естество на дружественное и враждебное. Ибо отступившіе отъ сношенія съ добрымъ и отступленіемъ отъ лучшаго осуществившіе зло (потому что нѣтъ инаго осуществленія злу, кромѣ отдѣленія отъ лучшаго) прилагаютъ все стараніе и всячески промышляютъ, какъ и другихъ присоединить къ общенію въ злѣ. И потому невѣста говоритъ: сынове матере моея (множественнымъ числомъ показываетъ многовидность порока) воздвигли во мнѣ брань, — не набѣгомъ отвнѣ нападая, но самую душу содѣлавъ полемъ происходящей въ ней брани, потому что въ каждомъ идетъ брань, какъ толкуетъ Божественный Апостолъ, говоря: вижду инъ законъ во удѣхъ моихъ, противувоюющъ закону ума моего и плѣняющъ мя закономъ грѣховнымъ, сущимъ во удѣхъ моихъ (Рим. 7, 23). Посему, когда сія междуусобная брань воздвигнута была во мнѣ братьями моими, врагами же моего спасенія, сдѣлалась я очерненною, а будучи побѣждена врагами, не сохранила и винограда моего, подъ которымъ разумѣть надобно виноградъ въ раю. Ибо и тамъ человѣкъ поставленъ былъ хранити рай (Быт. 2, 15); нерадѣніе же о храненіи извергаетъ человѣка изъ рая, отступившаго отъ востока дѣлаетъ обитателемъ западовъ. Посему востокъ является западомъ. Ибо сказано: пойте Господу возшедшему на запады (Ис. 67, 5 ), чтобы, когда во тмѣ возсіяетъ свѣтъ, и тма претворилась въ лучъ свѣта, и очерненная содѣлалась снова доброю.

Видимую же несовмѣстимость буквальнаго чтенія съ найденнымъ смысломъ можно устранить слѣдующимъ образомъ: невѣста говорить: положиша мя стража въ виноградѣхъ (Пѣсн. 1, 5). А это одинаково съ сказаннымъ: положиша Іерусалимъ, яко овощное хранилище (Псал. 78, 2). Ибо не они поставили ее стражемъ Божественнаго винограда, какъ понялъ бы иный по ближайшему смыслу рѣчи. Напротивъ того, стражемъ поставилъ ее Богъ, они же сваряхуся только о ней, и положиша ее, яко кущу въ виноградѣ, и яко овощное хранилище въ вертоградѣ (Ис. 1, 8). Ибо, за преслушаніе лишившись хранимыхъ ею плодовъ, представляла она изъ себя безполезное зрѣлище, когда не стало въ ней охраняемаго. И поелику Богъ поставилъ человѣка дѣлати и хранити рай, то невѣста говоритъ слѣдующее: Богъ положилъ душу мою въ жизнь (жизнію была та сладость рая, въ которую дѣлати и хранити ее поставилъ Богъ человѣка); а враги вмѣсто рая сладости на попеченіе душѣ моей отдали свой виноградъ, котораго гроздъ производитъ горесть, и гроздъ — желчь. Таковымъ виноградомъ былъ Содомъ, таковою розгою былъ Гоморръ, осужденный вмѣстѣ съ Содомомъ, откуда лукавыя точила содомлянъ изливали неисцѣльную ярость зміевъ (Втор. 32, 32-33). Но многихъ изъ людей и донынѣ можно видѣть попечителями и стражами таковыхъ виноградовъ: они старательно соблюдаютъ въ себѣ страсти, какъ бы боясь утратить зло. Посмотри на этихъ лукавыхъ стражей идолослуженія, совершаемаго нечестіемъ и любостяжательностію, какъ неусыпны они въ храненіи золъ, почитая ущербомъ для себя лишиться беззаконія. И въ разсужденіи инаго въ глубоко пріявшихъ въ себя сластолюбіе или гордыню, или кичливость, или иное что подобное, можно также видѣть, какъ со всякимъ храненіемъ объемлють они это, вмѣняя себѣ въ прибыль, чтобы душа никогда не была чистою отъ страстей. Посему оплакиваетъ это невѣста, говоря: потому стала я черна, когда, охраняя плевелы врага и дурные ихъ отпрыски, и ухаживая за ними, винограда моего не сохранихъ (Пѣсн. 1, 5).

О, сколько страданія въ слушающихъ съ чувствительнымъ сердцемъ возбуждаютъ слова, сіи: винограда моего не сохранихъ! Явный это плачь, къ возбужденію состраданія извлекающій воздыханія у Пророковъ. Како бысть блудница градъ вѣрный, Сіонъ полнъ суда (Ис. 1, 21)? Почему оставлена дщерь Сіоня, яко куща въ виноградѣ (Ис. 1, 8)? Како сѣде единъ градъ, умноженный людьми? владяй странами, бысть подъ данію (Плач. 1, 1)? Како потемнѣ злато, измѣнися сребро доброе (Плач. 4, 1)? Какъ стала черною сіявшая въ началѣ истиннымъ свѣтомъ? Все это сбылось со мною, — говорить невѣста, — потому что винограда моего не сохранихъ. Виноградъ этоть — безсмертіе; виноградъ этотъ — безстрастіе, уподобленіе Богу, отчужденіе отъ всякаго зла. Плодъ сего винограда — чистота. Свѣтелъ и зрѣлъ этотъ гроздъ, отличающійся особеннымъ видомъ и непорочностію услаждающій чувствилища души. Завитки сего винограда — связь и сродненіе съ вѣчною жизнію; возрастающія вѣтви — возвышенности добродѣтелей, восходящія на высоту Ангеловъ; а зеленѣющія листья, тихимъ вѣяніемъ пріятно колеблемыя на вѣтвяхъ, — разнообразное убранство Божественными добродѣтелями, цвѣтущими духомъ. Пріобрѣтя все это, — говоритъ невѣста, — и величаясь наслажденіемъ сихъ благъ, какъ не сохранившая винограда, очернена я слезами, какъ лишившаяся чистоты, облеклась въ мрачный видъ, потому что такова была видомъ кожаная риза. Да и теперь, поелику возлюбила меня правость, снова ставъ прекрасною и свѣтовидною, не довѣряю своему благополучію, боюсь опять утратить красоту, не успѣвъ въ храненіи ея, по незнанію надежнаго къ тому способа.

Посему, оставляя рѣчь, обращенную къ отроковицамъ, невѣста снова съ изъявленіемъ желаній призываетъ Жениха, въ имя Возлюбленному обращая свое сердечное къ Нему влеченіе. Ибо что говоритъ? Возвѣсти ми, Егоже возлюби душа моя, гдѣ пасеши, гдѣ почиваеши въ полудне? да не когда буду яко облагающаяся надъ стады друговъ Твоихъ (Пѣсн. 1, 6). Гдѣ пасешь Ты, прекрасный Пастырь, вземлющій на рамена цѣлое стадо? Ибо все естество человѣческое есть единая овца, которую воспріялъ Ты на рамена. Покажи мнѣ мѣсто злачное, сдѣлай извѣстною воду покойную (Псал. 22, 2), приведи меня на питательную пажить, назови меня по имени, да услышу Твой голосъ, извѣщающій, что я — Твоя овца, и гласомъ Твоимъ дай мнѣ жизнь вѣчную. Возвѣсти ми Ты, Егоже возлюби душа моя. Ибо такъ именую Тебя, потому что имя Твое выше всякаго имени, и для всякаго разумнаго естества неизреченно и невмѣстимо. Посему именемъ извѣщающимъ о Твоей благости служитъ влеченіе къ Тебѣ души моей. Ибо какъ не возлюбить мнѣ Тебя, такъ возлюбившаго меня, и притомъ очерненную, что полагаешь душу Свою за овецъ, которыхъ пасешь? Невозможно и придумать любви, которая была бы больше Твоей, на душу Твою обмѣнившей мое спасеніе. Посему извѣсти меня, — продолжаетъ невѣста,— гдѣ пасеши, чтобы мнѣ, найдя спасительную пажить, насытиться небесною пищею, не вкушающій которой не можетъ войдти въ жизнь: и чтобы, притекши къ Тебѣ — источнику, извлечь мнѣ Божественное питіе, которое источаешь Ты жаждушимъ, изливая воду изъ ребра послѣ того, какъ желѣзомъ отверста эта водотечь, вкусившій которой самъ дѣлается источникомъ воды, текущей въ жизнь вѣчную. Ибо если упасешь меня тамъ, то, безъ сомнѣнія, упокоишь въ полудне, когда, вмѣстѣ съ Тобою почивъ въ мирѣ, упокоюсь въ неотѣненномъ свѣтѣ; не отѣненъ же повсюду полдень, потому что солнце сіяетъ надъ самою вершиною, гдѣ упокоеваешь пасомыхъ Тобою, когда чадъ Своихъ пріемлешь съ Собою на ложе. Но полуденнаго упокоенія никто не сподобляется, не содѣлавшись сыномъ свѣта и дня. Кто равно сталъ далекъ и отъ вечерней и отъ утренней тмы, то есть отъ того, съ чего начинается, и чѣмъ оканчивается зло, тотъ въ полудне упокоевается Солнцемь правды. Посему, — говоритъ невѣста, — научи меня, какъ надлежитъ почить, и какой путь къ полуденному упокоенію, чтобы меня, по ошибкѣ избравшую себѣ недоброе руководство, незнаніе истины не свело вмѣстѣ съ стадами, чуждыми для Твоихъ пажитей.

Сіе говорила невѣста въ мучительной заботѣ о дарованной свыше красотѣ, и въ сильномъ желаніи дознать, какъ можно благообразію ея сохраниться навсегда. Но еще не удостоивается она Женихова гласа, Богу лучшее, что о ней предзрѣвшу (Евр. 11, 40), чтобы замедленіе наслажденія воспламенило любовь ея большимъ вожделѣніемъ, и оть сего вмѣстѣ съ любовію возрасло веселіе. Напротивъ того друзья Жениховы бесѣдуютъ съ нею, въ предлагаемомъ совѣтѣ объясняя способъ, какъ обезопасить настоящія блага. Да и ихъ рѣчь прикровенна по своей неясности. Она читается такъ: аще не увѣси самую тебе, добрая въ женахъ, изыди ты въ пятахъ паствъ твоихъ, и паси козлища у кущей пастырскихъ (Пѣсн. 1, 7). Хотя смыслъ реченій сихъ явственъ по связи съ тѣмъ, что уже изслѣдовано; однакоже въ словосочиненіи, по-видимому, есть нѣкоторая неясность. Посему какой же смыслъ рѣчи? Самое надежное для насъ охраненіе — познать себя, и тому, кто видитъ не себя, но что-либо иное около себя, не думать, будто бы видитъ себя, чему подвергаются не углубляющіеся въ себя самихъ, которые, усматривая у себя тѣлесную силу, или красоту, или славу, или могушество, или какое обиліе богатства, или кичливость, или вѣсъ, или ростъ тѣла, или благообразіе лица, или иное что подобное, думаютъ, что это они сами. Поэтому бываютъ они ненадежными охранителями себя самихъ, по привязанности къ чуждому не храня и пренебрегая свое собственное. Ибо какъ человѣку охранять то, чего онъ не знаетъ? Посему самая надежная стража благъ, какія у насъ, — не не знать себя самихъ и каждому знать о себѣ, чтó онъ такое, съ точностію отличать себя отъ того, что около него, чтобы, когда не примѣтитъ того, вмѣсто себя не охранять чужаго. Ибо кто имѣеть въ виду жизнь въ этомъ мірѣ, и здѣшнія драгоцѣнности признаетъ достойными охраненія, тоть не умѣетъ своего собственнаго отличить отъ чужаго; потому что все преходящее — не наше. Да и какъ владѣть человѣку тѣмъ, что проходитъ мимо и утекаетъ? Итакъ, поелику постоянство и неизмѣнность свойственны естеству духовному и невещественному, а вещество преходитъ, непрестанно измѣняясь какимъ-то теченіемъ и движеніемъ, то удаляющійся отъ постояннаго по необходимости непремѣнно носится вмѣстѣ съ неимѣющимъ постоянства. И кто гонится за преходящимъ, оставляетъ же постоянное, тотъ погрѣшаетъ въ томъ и другомъ, потому что одно упускаетъ, а другаго не можетъ удержать. Поэтому совѣтъ друзей Жениховыхъ выражаетъ сказанное: аще не увѣси ты самую тебе, добрая въ женахъ, изыди ты въ пятахъ паствъ, и паси козлища у кущей пастырскихъ. Что же это значить? — Кто не позналъ себя, тоть исключается изъ стада овецъ, дѣлается же принадлежащимъ къ стаду козловъ, которымъ отведено мѣсто по лѣвую руку. Ибо такъ добрый Пастырь овецъ поставилъ по правую руку, а козлищъ отлучилъ отъ лучшаго жребія, поставивъ по лѣвую руку.

Итакъ, изъ совѣта друзей Жениховыхъ научаемся слѣдующему: должно смотрѣть на самое естество вещей, и не заключать объ истинѣ по обманчивымъ слѣдамъ. Слово же объ этомъ надлежитъ изложить яснѣе. Многіе изъ людей не разсуждаютъ сами, каково естество вещей, но, смотря на обычай жившихъ прежде, погрѣшаютъ въ здравомъ сужденіи о дѣйствительномъ, не какое-либо разумное разсужденіе, но неразумный обычай полагая въ основаніе къ оцѣнкѣ прекраснаго; отчего усиливаются достигнуть начальства и властительства, ставятъ въ великое имѣть въ свѣтѣ знатность и вещественный вѣсъ, между тѣмъ какъ неизвѣстно, чѣмъ каждое изъ сихъ преимуществъ кончится послѣ настоящей жизни; потому что не безопаснымъ поручителемъ за будущее служитъ обычай, концемъ котораго оказывается часто присоединеніе къ стаду козловъ, а не овецъ. Конечно же, разумѣешь это выраженіе, взятое изъ евангельскаго образа рѣчи. Но кто имѣетъ въ виду, чѣмъ собственно отличается естество человѣческое (а это есть разумъ), тотъ пренебрежетъ неразумный обычай; и что не приноситъ пользы душѣ, того не изберетъ, признавъ прекраснымъ. Поэтому не надобно обращать вниманіе на слѣды пасомыхъ, какіе въ этой оземленѣлой жизни отпечатлѣваются пятами совершившихъ путь ея; ибо судъ нашъ о томъ, что предпочтительнѣе, если основывается на видимомъ, сомнителенъ, пока не будемъ внѣ этой жизни и тамъ не узнаемъ, кому мы слѣдовали. Посему, кто не по самой дѣйствительности отличаетъ хорошее отъ худаго, но идетъ по слѣдамъ шедшихъ прежде, и предшествовавшій обычай жизни береть себѣ въ учителя собственной жизни, тотъ во время праведнаго суда, часто самъ не зная какъ, дѣлается изъ овцы козлищемъ. Посему и онъ можетъ отъ друзей Жениховыхъ услышать слѣдующія слова: если ты, душа, изъ очерненной соделавшаяся доброю, прилагаешь попеченіе о томъ, чтобы даръ благообразія оставался при тебѣ вѣчно, то не блуждай по слѣдамъ проходившихъ жизнь прежде тебя. Ибо неизвѣстно: не козлищъ ли стезя тобою видима, и ты, послѣдуя за ними, потому что не видны тебѣ протоптавшіе слѣдами своими этотъ путь, когда жизнь будетъ тобою пройдена и заключатъ тебя въ затворъ смерти, не увеличишь ли собою стада козлищъ, по слѣдамъ которыхъ, сама того не зная, проходила ты жизнь. Ибо аще не увѣси ты самую тебе, добрая въ женахъ, изыди ты въ пятахъ паствъ, и паси козлища у кущей пастырскихъ.

Яснѣе можно выразумѣть сіе по другому какому-то списку, въ которомъ словосочиненіе не имѣетъ, по-видимому, недостатка въ связи. Ибо сказано: «если себя самой не вѣдаешь ты, добрая въ женахъ; то сошла ты со слѣдовъ стадъ, и пасешь козловъ противъ кущей пастырскихъ». Такъ что смыслъ, открывающійся въ сихъ реченіяхъ, въ точности согласенъ съ тѣмъ взглядомъ, какой предъ симъ представленъ касательно сего изреченія. Итакъ, Писаніе говоритъ: чтобы тебѣ, душа, не потерпѣть сего, будь внимательна къ себѣ. Ибо это надежное хранилище благъ. Знай, сколько предъ прочею тварію почтена ты Сотворшимъ; не небо содѣлано образомъ Божіимъ, а также не луна, не солнце, не красота звѣздъ, ниже иное что видимое въ твари: ты одна стала отображеніемъ естества, всякій умъ превышающаго подобіемъ нетлѣнной красоты, отпечаткомъ истиннаго Божества, вмѣстилищемъ блаженной жизни, отраженіемъ истиннаго свѣта, на который взирая, сама будешь тѣмъ же, что и Онъ, уподобляясь Сіяющему въ тебѣ лучемъ, отражающимся отъ твоей чистоты. Нѣтъ существа такъ великаго, чтобы могло съ тобою помѣряться величиною; цѣлое небо объемлется Божіею дланію, а земля и море заключаются въ горсти руки Божіей. Однакоже Тотъ, Кто столько всесиленъ и всеобъемлющъ, Кто всю тварь сжимаетъ въ длани, Самъ дѣлается всецѣло вмѣщаемымъ въ тебѣ: и обитаетъ въ тебѣ, и не утѣсняется, ходя въ твоемъ естествѣ, Сказавшій: вселюся въ нихъ, и похожду (2 Кор. 6, 12. 16). Если на это обратишь вниманіе, то ни на чемъ земномъ не остановишь ока. Что объ этомъ говоритъ? Даже и небо, по мнѣнію твоему, не будетъ для тебя чудно. Ибо какъ тебѣ, человѣкъ, дивиться небесамъ, когда видишь, что самъ ты долговѣчнѣе небесъ? И небеса преходятъ, а ты во вѣки пребываешь съ Присносущимъ. Не подивишься широтѣ земли и въ безпредѣльность простирающемуся морю, будучи, подобно возницѣ, правящему парою коней поставленъ начальствовать надъ сими стихіями, имѣя ихъ благопокорными и подвластными своему изволенію, потому что земля прислуживаетъ тебѣ жизненными потребностями, и море, какъ взнузданный какой конь, подставляетъ тебѣ хребетъ и человѣка охотно пріемлетъ на себя всадникомъ. Посему, если сама себя познаешь ты, добрая въ женахъ, то презришь весь міръ и, всегда имѣя предъ очами невещественное благо, не обратишь вниманія на блуждающіе по этой жизни слѣды. Итакъ, будь всегда внимательна къ себѣ самой и не станешь блуждать около стада козловъ, во время Суда вмѣсто овцы не окажешься козломъ, не будешь отлучена отъ стоянія одесную, но услышишь сладостный гласъ, который руноноснымъ и кроткимъ овцамъ изречетъ: пріидите благословенніи Отца Моего, наслѣдуйте уготованное вамъ Царствіе, отъ сложенія міра (Матѳ. 25, 34). Да сподобимся его и мы о Христѣ Іисусѣ Господѣ нашемъ! Ему подобаетъ слава во вѣки вѣковъ! Аминь.
 

Разсмотрѣнное нами прежде настоящаго чтенія, въ предисловіи къ Пѣсни пѣсней, имѣетъ сходство съ появляющимся послѣ ночи около утра разсвѣтомъ; ибо не полный этотъ свѣтъ, но предначатіе свѣта. А подобно сему и сказанное, хотя предуказуетъ намъ восхожденіе истиннаго свѣта, но не содержитъ въ себѣ самаго ясно показавшагося солнечнаго круга. Ибо тамъ говорятъ невѣста, друзья и отроковицы; а теперь, подобно солнечному кругу, возсіяваетъ голосъ Самаго Жениха, сіяніемъ лучей затмѣвая всю свѣтлость видимыхъ прежде звѣздъ и разсвѣтавшаго утра. И все прежнее имѣетъ силу нѣкіихъ очистительныхъ жертвъ и окропленій, которыми приведенная въ чистоту душа пріуготовляется къ принятію Божественнаго; а настоящее слово есть причащеніе самаго Божества, потому что Богъ Слово собственнымъ Своимъ гласомъ преподаетъ слушающему причастіе неумаляющейся силы. И какъ при Синаѣ двухдневными очищеніями пріуготовленный Израиль на третій день утромъ сподобляется Богоявленія, не занятый уже измовеніемъ одеждъ, но явно пріемлющій Самаго Бога, ради чего предварительными очищеніями омывалъ душевную скверну, такъ и теперь, въ предыдущихъ словахъ въ предшествовавшіе два дня сдѣланное обозрѣніе предисловія къ Пѣсни въ такой мѣрѣ доставило пользу, въ какой заключающійся въ сказанномъ смыслъ омыло и очистило отъ плотской скверны. Въ сей же день, который есть третій послѣ перваго и втораго очищенія, явится Самъ Богъ Слово, не мракомъ и бурею, не трубнымъ звукомъ и огнемъ, страшно поядающимъ окружность горы отъ подошвы до вершины, объявляя и обнаруживая Свое присутствіе, но пріятнымъ и удободоступнымъ, изъ страшнаго онаго вида преобразившись къ веселію невѣсты. Поелику невѣстѣ было нужно узнать мѣста упокоенія, гдѣ пребываетъ добрый пастырь, чтобы по незнанію не потерпѣть чего непріятнаго. И потомъ друзья къ дознанію истины преподали надежный способъ — душѣ на себя обращать вниманіе и себя познавать (потому что незнаніе себя признали началомъ и слѣдствіемъ невѣдѣнія и всего инаго, что надлежитъ знать; да и какъ познать что-либо, не зная себя?) то, по достаточномъ уже очищеніи владычественнаго въ душѣ, для любящей невѣсты возсіяваетъ при этомъ Слово, одобреніемъ настоящаго побуждающее къ совершенству; ибо похвала преспѣянію влагаетъ въ преуспѣвшихъ сильнѣйшее пожеланіе наилучшаго.

Посему какое слово изречено дѣвѣ истиннымъ Словомъ? Конемъ Моимъ, — сказано, — въ колесницѣхъ фараоновыхъ уподобихъ тя, ближняя Моя (Пѣсн. 1, 8). Но поелику нѣтъ возможности съ перваго взгляда усмотрѣть смыслъ сказаннаго, то надлежитъ тщательно, сколько будетъ можно, изслѣдовать предложенное. Изъ исторіи дознаемъ, что конямъ фараоновымъ противопоставлена была иная сила — облако, жезлъ, сильный вѣтръ, раздѣленное на двое море, песчаная глубина, стѣной отвердѣвшія волны, сухая бездна, посреди водяныхъ стѣнъ образовавшаяся суша — и все это послужило во спасеніе израильтянамъ, тогда какъ фараонъ со всѣмъ воинствомъ, съ конями и колесницами покрыть былъ волнами. Посему, такъ какъ никакой конной силы не было противопоставлено египетскому воинству, то трудно дознать, какимъ конямъ, оказавшимъ себя противъ колесницъ египетскихъ, уподобляется теперь Словомъ невѣста. Конемъ Моимъ, — говоритъ Онъ, — одержавшимъ побѣду въ колесницѣхъ фароновыхъ, уподобихъ тя, ближняя Моя. Не явно ли, что, какъ невозможно одержать побѣду въ морскомъ сраженіи, не сокрушивъ силы морскаго воинства на корабляхъ противниковъ, такъ и въ конномъ сраженіи не будетъ побѣжденъ тотъ, кому противниками не противопоставлено никакой конной силы? Посему, если въ воинствѣ египтянъ наибольшую силу составляла конница, то ей противопоставленную невидимую силу, которою совершена побѣда надъ египтянами, Слово наименовало конями. Ибо и они чувствовали, кто борется съ ними, и взывали другъ къ другу: Господь побораетъ на египтпяны; бѣжимъ отъ лица Господня (Исх. 14, 25). Явно же, что истинный Военачальникъ, сообразно съ военнымъ уготовленіемъ сопротивниковъ, вооружилъ собственную Свою силу. Посему была нѣкая невидимая сила, чудесами на морѣ содѣлавшая погибель египтянъ; ее-то Слово и наименовало конями. И мы предполагаемъ, что это было Ангельское воинство, о которомъ говоритъ Пророкъ: яко всядеши на кони Твоя, и ѣжденіе Твое спасеніе (Авв. 3, 8); и о колесницѣ Божіей сдѣлалъ упоминовеніе Давидъ, говоря: колесница Божія тмами темъ (Псал. 67, 18); въ нее впряжены тысячи гобзующихъ. Также и сила, подъемлющая Пророка Илію съ земли выспрь въ эѳирную страну, называется въ Писаніи конями, да и самаго Пророка исторія называетъ колесницею Израилевою и конями (4 Цар. 2, 12); и Пророкъ Захарія обошедшихъ цѣлую вселенную, тѣхъ, которыми земля населена есть и молчитъ (Зах. 1, 11) наименовалъ конями, обращающими рѣчь къ Всаднику, стоящему между двумя горами (Зах. 1, 8). Посему у Обладающаго всѣмъ есть нѣкіе кони, то подъемлющіе Пророка, то населяющіе вселенную, то впряженные въ колесницу; иные же въ дѣлѣ спасенія людей пріемлютъ на себя всадникомъ Бога, и иные сокрушаютъ египетскую силу. Итакъ, поелику, по словамъ Священнаго Писанія, оказывается великая разность въ образѣ дѣйствій, то приблизившаяся къ Богу путемъ добродѣтели уподобляется конямъ, истребителямъ египетской силы; ибо такъ говоритъ ей Слово: конемъ Моимъ въ колесницѣхъ фараоновыхъ уподобихъ тя, ближняя Моя.

Много великихъ похвалъ заключаютъ въ себѣ слова сіи, и уподобленіе этимъ конямъ составляетъ нѣкій перечень преспѣяній. Ибо все, что упоминается объ Израилѣ во время пресельничества у египтянъ — рабство, тростіе, бреніе, плинѳы, вся земляная работа, жестокіе приставники при такихъ дѣлахъ, каждый день требующіе у нихъ подати бреніемъ, ради которыхъ и вода дѣлается кровью, и свѣть помрачается, и жабы вползаютъ въ домы, и пещный прахъ производитъ на тѣлахъ горящіе струпы и все по порядку, пруги, скнипы, гусеницы, градъ и что потерпѣли первородные, — все это и то, что лучшаго пересказываетъ исторія, а именно, чѣмъ совершается спасеніе израильтянъ, служитъ поводомъ къ похваламъ душѣ, вступившей въ единеніе съ Богомъ. Ибо невѣста не была бы уподоблена оной, истребившей злыхъ египтянъ, силѣ, которою Израиль освободился отъ жестокаго мучительства, если бы не преуспѣла въ такой мѣрѣ во всемъ этомъ и въ истребленіи Египта, и въ пріуготовленіи для шествія къ Богу изъ тины египетской преселяемыхъ въ землю обѣтованія. А поелику, какъ говоритъ божественный Апостолъ, все, что содержитъ въ себѣ Богодухновенное Писаніе, преднаписано въ наученіе намъ (Рим. 15, 4), то и сказаннымъ невѣстѣ совѣтуетъ намъ слово, что и намъ надлежить, воспріявъ на себя возсѣдшимъ Слово, преоборовъ египетскихъ коней съ самыми колесницами и всадниками и потопивъ въ водѣ все ихъ лукавое владычество, такимъ образомъ, уподобиться оной силѣ, какъ нѣкіихъ коней, погрузивъ въ водѣ сопротивное воинство. А чтобы яснѣе дознать сказанное, то вотъ значеніе его. Невозможно уподобиться тѣмъ конямъ, которыми потоплены въ глубинъ колесницы египетскія, если кто, таинственной водою освободившись отъ рабства сопротивнику и въ водѣ оставивъ всякую египетскую мысль и всякій иноплеменный порокъ и грѣхъ, не выдетъ изъ нея чистымъ, нисколько не вводя съ собою въ слѣдующую за тѣмъ жизнь египетской совѣсти. Ибо, кто совершенно чистъ отъ всѣхъ египетскихъ язвъ: крови, жабъ, гнилыхъ струповъ, тмы, пруговъ, скниповъ, града, огненнаго дождя и прочаго, о чемъ упоминаетъ исторія, тотъ достоинъ уподобиться оной силѣ, всадникомъ которой дѣлается Слово. Безъ сомнѣнія же, не безизвѣстно намъ, что означается язвами, почему язвою для Египтянъ стали кровь, запахъ жабъ, преложеніе свѣта въ тму и все прочее по порядку. Ибо кто не знаетъ, въ слѣдствіе какой жизни дѣлается иной кровію изъ пригоднаго прежде въ питіе, измѣнившись въ испорченное, и какими дѣлами въ собственномъ домѣ порождаетъ зловоніе жабъ, какъ свѣтлую жизнь претворяетъ въ дѣла, любезныя ночи и темныя, которыми геенская пещь разжигаетъ гнилые струпы осужденія? Такъ и каждое изъ египетскихъ золъ не трудно обратить въ назиданіе и уцѣломудреніе слушателя, но напрасно было бы распространяться въ словѣ о томъ, что всѣми признано.

Посему, ставъ лучше ихъ и подобныхъ имъ и приблизившись къ Богу, и сами, конечно, услышимъ: конемъ Моимъ въ колесницѣхъ фараоновыхъ уподобихъ тя, ближняя Моя. Но, можетъ быть, цѣломудренныхъ и ведущихъ чистую жизнь огорчаетъ уподобленіе коню, потому что многіе изъ Пророковъ запрещають намъ уподобляться конямъ. Іеремія именемъ коней означаетъ прелюбодѣйное неистовство, когда говоритъ: кони женонеистовни сотворишася, кійждо къ женѣ искренняго своего ржаше (Іер. 5, 8). Великій Давидъ почитаетъ страшнымъ дѣломъ, если кто станетъ яко конь и мескъ, и у сдѣлавшихся такими повелѣваетъ стягивать челюсти броздами и уздою (Псал. 31, 9). Поэтому Соломонъ въ продолженіе слова отклоняетъ такую мысль, говоря: хотя ты и конь, но не таковы твои челюсти, чтобы для сжатія ихъ была нужда въ броздахъ и уздѣ; напротавъ того, ланита твоя украшается чистотою горлицъ, ибо говоритъ: что украшени ланиты твоя яко горлицы? (Пѣсн. 1, 9) А наблюдавшими подобныя вещи засвидѣтельствовано, что птица сія, если сожительство будетъ расторгнуто, на послѣдующее время не ищетъ себъ пары, и, такимъ образомъ, въ ней естественно преуспѣваетъ цѣломудріе. Посему въ значеніи похвалы взято здѣсь имя сей птицы, то есть челюсти Божественныхъ коней вмѣсто узды служитъ подобіе горлицѣ, чѣмъ означается, что таковымъ конямъ прилична жизнь чистая. Посему съ удивленіемъ говоритъ имъ Слово: что украшены ланиты твоя яко горлицы?

Присовокупляетъ же Оно къ этому и другую въ уподобленіи похвалу, говоря: выя твоя яко монисты (Пѣсн. 1, 9). Ибо, однажды вдавшись въ иносказательное значеніе, отъ видимаго у коней примышляетъ похвалу невѣстѣ; хвалитъ же выю, выгибаюшуюся въ видѣ круга, какою бываетъ она, какъ видимъ у величавыхъ коней, потому что упоминаніе о монистахъ указываеть на кругъ, видъ котораго, представляемый выею, дѣлаетъ коня благолѣпнѣйшимъ себя самаго. Ибо слово: ὅρμος въ собственномъ смыслѣ употребляется о приморскихъ мѣстахъ, гдѣ лунообразно вдающійся внутрь берегъ, въ нѣдра свои принимаетъ морскія воды и доставляетъ въ себѣ покой приплывающимъ изъ моря; а въ смыслѣ переносномъ тѣмъ же словомъ называется по наружному виду шейное украшеніе — цѣпь. И когда вмѣсто ὅρμος — цѣпь говоримъ уменьшительно: ὁρμίσϰος — цѣпочка, тогда таковымъ словомъ показываемъ подобіе внѣшняго вида въ маломъ очертаніи. Посему уподобленіе выи монистамъ показываетъ, что Слово великія похвалы восписываетъ невѣстѣ [1]. Во-первыхъ, потому что конь, изгибая шею въ видѣ круга, смотритъ, какъ ступаютъ собственныя ноги его, которыми бѣжитъ непреткновенно и безопасно, не спотыкаясь о камень, не оступаясь въ яму; не мало же служитъ къ похвалѣ души, — обращать ей вниманіе самой на себя, со всякою безопасностію ускорять божественное теченіе, превозмогая и минуя всѣ препятствія въ теченіи, бывающія отъ какихъ-либо искушеній. Потомъ, самое первообразное значеніе слова: ὅρμος, откуда, по подобію наружнаго вида, шейное украшеніе названо монистами (ὁρμίσϰος), заключаетъ въ себѣ преизбытокъ великихъ нѣкіихъ похвалъ, когда выя уподобляется означаемому словомъ: ὅρμος. Какія же похвалы чрезъ это открываетъ намъ Слово? Пріятна и спасительна для пловцевъ пристань, пріятно послѣ злостраданія въ морѣ найдти какой-либо тихій заливъ (ὅρμον), гдѣ, забывъ испытанныя на морѣ бѣдствія, вполнѣ предаются успокоенію, за продолжительные труды утѣшая себя тишиною; не имѣютъ уже болѣе ни страха кораблекрушенія, ни мысли о подводныхъ камняхъ, ни опасенія отъ разбойниковъ, ни бушеванія вѣтровъ, ни воздымаемаго вѣтрами изъ глубинъ моря; напротивъ того, обуреваемые находятъ себя внѣ всѣхъ этихъ опасностей, потому что море въ заливѣ спокойно. Посему, если кто приведетъ душу свою въ такое состояніе, что въ неволненномъ безмолвіи будетъ она имѣть тишину, нимало не возмущаемая духами злобы, не надмеваясь гордостію, не пѣнясь волнами раздражительности, не обуреваясь другою какою-либо страстію, не носясь всякимъ вѣтромъ, воздвигающимъ различныя волны страстей, если у кого душа сама приходитъ въ такое состояніе и обуреваемыхъ въ житейскомъ морѣ треволненіями всякаго рода золъ упокоиваетъ въ себѣ, раскрывъ предъ ними гладкую и неволненную добродѣтельную жизнь, такъ что вступившій въ нее не подлежитъ уже бѣдствіямъ крушенія, то прекрасно уподобляется похваляемымъ въ словѣ монистамъ, такъ какъ множественнымъ числомъ означается совершенство въ каждомъ родѣ добродѣтели. Ибо, если бы уподоблена была одному только монисту, то, конечно, похвала была бы несовершенною, какъ непредставляющая тогоже свидѣтельства и о прочихъ добродѣтеляхъ. Теперь же уподобленіе многимъ монистамъ заключаетъ въ словѣ полное свидѣтельство о добродѣтеляхъ. И это есть нѣкій совѣтъ, предлагаемый въ словѣ всей вообще Церкви, а именно, что не должно намъ, имѣя въ виду какое-либо одно изъ добрыхъ дѣлъ, оставаться нерадивыми о преспѣяніи въ прочихъ, напротивъ того, если монистомъ у тебя стало цѣломудріе, чистою жизнію, какъ нѣкіими бисерами, украшающее выю, то пусть будетъ у тебя и другое монисто, содержащее въ себѣ драгоцѣнные камни заповѣдей и увеличивающее собою красоту выи. Пусть будеть у тебя и иное украшеніе на выѣ — благочестивая и здравая вѣра, кругомъ облегающая собою выю души — эта золотая гривна, блистающая на выѣ чистымъ златомъ Боговѣдѣнія, о которой говоритъ книга Притчей: вѣнецъ благодатей пріимеши на твоемъ версѣ и гривну злату о твоей выи (Прит. 1, 9). Итакъ, вотъ совѣтъ, подаваемый намъ монистами.

Время же подвергнуть обозрѣнію и послѣдующія слова, съ какими друзья Жениховы обращаются къ дѣвѣ; читаются оныя такъ: подобія злата сотворимъ ти съ пестротами сребра. Дондеже Царь на восклоненіи своемъ (Пѣсн. 1, 10-11). Для имѣющаго въ виду связь всей рѣчи смыслъ этихъ словъ представляется нѣсколько зависящимъ отъ сообщеннаго намъ прежде взгляда и послѣдовательно изъ него вытекающимъ; смыслъ же буквальный, получая глубокость отъ переносныхъ значеній, дѣлаеть труднымъ къ уразумѣнію выражаемое рѣчью загадочною. Поелику лѣпота души уподоблена конямъ — истребителямъ египетскихъ колесницъ, то есть Ангельскому воинству, а конямъ симъ, — говоритъ прекрасный Всадникъ, — уздою служитъ чистота, которую означилъ онъ уподобленіемъ ланитъ горлицамъ, убранство же выи составляютъ различныя гривны, сіяющія добродѣтелями, то и друзьямъ желательно сдѣлать нѣкое присовокупленіе къ красотѣ коней, подобіями злата убравъ сбрую, которую испещряютъ чистотою серебра, чтобы тѣмъ паче сіяла красота убранства, когда свѣтлость золота срастворена съ блескомъ серебра. Но, оставивъ переносныя значенія словъ, необходимо не лишать рѣчь полезнаго для насъ смысла. Хотя душа, достигшая чистоты посредствомъ добродѣтелей, уподобилась онымъ конямъ, однакоже еще не подчинилась Слову и не носила на себѣ ради спасенія Носимаго на таковыхъ коняхъ: надлежало коню сперва самому всѣмъ украситься и тогда уже принять на себя всадникомъ Царя. Но сверху ли приспособляетъ Себѣ коня Тотъ, Кто, по слову Пророка, всѣдаетъ на насъ, коней Своихъ, и къ нашему спасенію совершаеть ѣжденіе (Авв. 3, 8), или въ насъ дѣлается обитающимъ, ходящимъ и проницающимъ до глубинъ нашей души, нимало не разнится сіе по смыслу. Въ комъ есть что-либо одно изъ того и другаго, въ томъ преуспѣеть и остальное. Ибо имѣющій на себѣ Бога, конечно, имѣетъ и въ себѣ; и пріявшій въ себя, подъялъ Того, Кто въ немъ. Посему Царь упокоится на конѣ семъ, а для Божія могущества одно и тоже, какъ сказано, и сѣдалище, и восклоненіе; то ли, другое ли будетъ въ насъ, благодать равна. Посему, такъ какъ приспѣшники царскіе убранствомъ коня дѣлаютъ его годнымъ къ воспріятію Царя, а въ разсужденіи Бога одно и то же: быть Ему въ комъ и на комъ, то приспѣшники и служители, оставивъ продолженіе рѣчи въ переносномъ значеніи, коня содѣлали ложемъ. Ибо надлежало намъ, — говорять они, — подобія злата сотворить съ пестротами сребра, которыя украсили бы видъ коня, чтобы Царь былъ на немъ, — поясняютъ они, — не какъ на сѣдалищѣ, но какъ на восклоненіи Своемъ. Такой видъ имѣетъ связь рѣчи, какъ показало Слово.

Но и слѣдующее стóитъ того, чтобы не проходить сего мимо, не обративъ вниманіе на то, почему въ украшенія берутся не самое золото, а подобія злата, и не самое серебро, но изъ этого вещества на подобіи злата выбитыя пестроты? Наше о семъ предположеніе таково: всякое ученіе о неизреченномъ Естествѣ, хотя оно, повидимому, представляетъ всего болѣе боголѣпную и высокую мысль, есть подобіе злата, а не самое золото; ибо невозможно въ точности изобразить превысшее понятія благо. Хотя будетъ кто и Павломъ, посвященнымъ въ тайны рая, хотя услышить несказанные глаголы, но понятія о Богѣ пребудутъ невыразимыми, потому что, по сказанному Апостоломъ, глаголы о сихъ понятіяхъ неизреченны (2 Кор. 12, 4). Посему сообщающіе намъ добрыя нѣкія умозаключенія о разумѣніи таинъ не въ состояніи сказать, въ чемъ состоитъ самое естество; называютъ же Сіяніемъ славы, Образомъ ѵпостаси (Евр. 1, 3), Образомъ Божіимь (Кол. 1, 15), Словомъ въ началѣ, Богомъ Словом (Іоан. 1, 1); все же это намъ, которые не видимъ этого сокровища, кажется златомъ, а для тѣхъ, которые въ состояніи взирать на дѣйствительное, есть не золото, но подобіе золота, представляющееся въ тонкихъ пестротахъ серебра. Серебро же есть означеніе словами, какъ говоритъ Писаніе, — сребро разженное языкъ праведного (Прит. 10, 20). Посему такова выраженная симъ мысль: естество Божіе превышаетъ всякое постигающее разумѣніе, понятіе же, какое о Немъ составляется въ насъ, есть подобіе искомаго, потому что показываетъ не тотъ самый образъ, егоже никтоже видѣлъ есть, ниже видѣти можетъ (1 Тим. 6, 16), но какъ въ зеркалѣ и въ загадочныхъ чертахъ оттѣняется нѣкоторое представленіе искомаго, составляемое въ душахъ по какимъ-то догадкамъ. Всякое же слово, означающее таковыя понятія, имѣетъ силу какой-то недѣлимой точки, которая не можетъ объяснить, чего требуетъ мысль, такъ что всякое разумѣніе ниже мысли Божественной, а всякое истолковательное слово кажется непримѣтною точкою, которая не можетъ разшириться до всей широты смысла. Посему Писаніе говоритъ, что душа, руководимая такими понятіями къ помышленію о непостижимомъ, должна одною вѣрою уготовлять себя въ обитель Естеству, превосходящему всякій умъ. Сіе-то и значить, что говорятъ друзья: тебѣ, душа, прекрасно уподобившаяся коню, сотворимъ нѣкія изображенія и подобія истины. Ибо такова сила сихъ сребряныхъ словесъ, что реченія кажутся какими-то искрометными воспламененіями, которыя не могутъ сдѣлать въ точности видимымъ заключаемаго въ нихъ смысла. Но ты, пріявъ въ себя ихъ, чрезъ вѣру содѣлайся подъяремникомъ и обителію Того, Кто по вселеніи въ тебя намѣренъ восклониться у тебя. Ибо ты — престолъ Его, а содѣлаешься и домомъ. Иный же, можетъ быть, скажетъ, что Павлова душа, или иная какая ей подобная, сподобилась таковыхъ глаголовъ. Ибо Павелъ, однажды содѣлавшись избраннымъ сосудомъ Владыкѣ, и на себѣ и въ себѣ имѣлъ Господа, бывъ и конемъ, какъ пронесшій имя Его предъ языки и цари (Дѣян. 9, 15), и домомъ, вмѣщающимъ невмѣстимое естество, потому что не самъ уже жилъ, но показывалъ въ немъ Живущаго (Гал. 2, 2) и представлялъ опыты, какъ въ немъ глаголетъ Христосъ (2 Кор. 13, 3).

Когда сіе въ даръ чистой и дѣвственной душѣ принесли друзья Жениховы, то есть служебніи дуси, въ служеніе посылаеми за хотящихъ наслѣдовати спасеніе (Евр. 1, 14), тогда невѣста, по приращеніи дарованій, дѣлается въ нѣкоторой мѣрѣ болѣе совершенною. И болѣе приблизившись къ Возлюбленному, прежде нежели красота Его открылась очамъ, къ искомому соприкасается чувствомъ обонянія, и силою сего обонянія уразумѣвъ, какъ бы качества какаго тѣла, говоритъ, что благовоніе Его узнала по благоуханію мѵра, которому имя — нардъ, съ такими словами обращаясь къ друзьямъ: нардъ мой даде воню свою (Пѣсн. 1, 11). Какъ вы, — говоритъ она, — приносите мнѣ въ дарахъ не самое безпримѣсное злато Божества, но подобія злата, въ понятіяхъ для насъ вмѣстимыхъ, а не въ ясныхъ словахъ, открывая, что надлежить знать о Богѣ, мелкими пестротами словеснаго сребра представляя нѣкоторые образы искомаго, такъ и я по благоуханію моего мѵра ощутила чувствомъ собственное Его благовоніе. Нѣкій подобный сему смыслъ, кажется мнѣ, имѣетъ сказанное. Поелику искуственная и соразмѣрная нѣкая смѣсь изъ многихъ и различныхъ, но не разнаго качества имѣющихъ запахъ, ароматовъ составляетъ таковое мѵро, одноже нѣкое вложенное въ него благовонное произрастеніе, которому имя — нардъ, именованіе сіе даетъ цѣлому составу; и сіе, изъ всѣхъ ароматическихъ качествъ слагаемое въ одно благоуханіе, достигшее чистоты чувство принимаетъ за самое благовоніе Жениха, то, какъ думаемъ, Слово научаеть насъ сказаннымъ, что, хотя составляющее самую сущность — то, что выше произведенія существъ и управленія ими, неприступно, неприкосновенно и непостижимо; однакоже замѣняется это для насъ тѣмъ благовоніемъ, которое, подобно мѵру, пріуготовляется въ насъ чистотою добродѣтелей, и уподобляется чистотою своею — чистѣйшему по естеству, благостію — благому, нерастлѣніемъ — нетлѣнному, неизмѣнностію — неизмѣняемому, и всѣми добродѣтельными въ насъ преуспѣяніями — истинной добродѣтели, о которой говоритъ Пророкъ Аввакумъ, что занимаетъ всѣ небеса (Авв. 3, 3), Посему невѣста, друзьямъ Жениховымъ произнося слова сіи: нардъ мой даде воню свою мнѣ, по моему мнѣнію, такъ, и подобно сему, любомудрствуетъ: если кто, всякій благоуханный цвѣтокъ или ароматъ собравъ съ различныхъ луговъ добродѣтели, и всю свою жизнь благоуханіемъ каждаго изъ своихъ предначинаній содѣлавъ единымъ мѵромъ, содѣлается во всемъ совершеннымъ, то, хотя по природѣ не можетъ возводить неуклоннаго взора къ Самому Богу Слову, какъ и смотрѣть на солнечный кругъ, однакоже въ себѣ самомъ, какъ въ зеркалѣ, видитъ солнце, потому что лучи оной истинной и Божественной добродѣтели, истекающимъ отъ нихъ безстрастіемъ просіявающіе въ жизни, достигшей чистоты, дѣлаютъ для насъ видимымъ невидимое и постижимымъ недоступное, въ нашемъ зеркалѣ живописуя солнце. А что касается до заключающагося въ семъ понятія, одно и тоже, назвать ли сіе лучами солнца, или истеченіями добродѣтели, или ароматными благоуханіями, ибо, что ни приложимъ изъ этого къ цѣли слова, изъ всего составляется одна мысль, что добродѣтелями пріобрѣтаемъ мы вѣдѣніе о благѣ, превосходящемъ всякій умъ, какъ бы по нѣкоторому образу дѣлаемъ заключеніе о первообразной Красотѣ.

Такъ и невѣста — Павелъ, уподобляющійся добродѣтелями Жениху, и жизнію живописуя въ себѣ неприступную красоту, изъ плодовъ духа: любви, радости, мира и подобныхъ сему видовъ мѵроваря сей нардъ, сказалъ о себѣ, что онъ — Христово благоуханіе (2 Кор. 2, 15), и въ себѣ обоняя неприступную оную и превосходную благодать, и другимъ предоставляя себя — свободно пользоваться имъ, какъ нѣкіимъ благовоннымъ куреніемъ, между тѣмъ какъ благоуханіе, по собственному каждаго расположенію дѣлается въ нихъ или животворнымъ, или смертоноснымъ. Какъ одно и то же мѵро, если прикоснутся къ нему кантаръ [2] и голубь, не одинаково дѣйствуетъ на обоихъ, но голубь отъ благоуханія мѵра дѣлается болѣе сильнымъ, а насѣкомое гибнетъ; такъ дѣйствовалъ и великій Павелъ — этотъ Божественный ѳиміамъ. Если кто былъ голубь, подобно Титу, или Силуану, или Тимоѳею, то раздѣлялъ съ нимъ благовоніе мѵра, по его примѣрамъ преуспѣвая во всякомъ добрѣ. А если кто былъ Димасъ, или Александръ, или Ермогенъ, то, не терпя ѳиміама воздержанія, подобно насѣкомымъ, они бѣжали отъ благоуханія. Почему и сказалъ благоухающій таковымъ мѵромъ: Христово благоуханіе есмы въ спасаемыхъ и въ погибающихъ: овѣмъ убо воня смертная въ смерть, овѣмъ же воня животная въ животъ (2 Кор. 2, 15-16).

Если же и евангельскій нардъ имѣетъ нѣчто сродное съ мѵромъ невѣсты, то, кому угодно, можетъ изъ написаннаго заключить и объ иномъ нардѣ пистикѣ многоцѣнномъ, который, будучи изліянъ на главу Господа (Матѳ. 26, 7), всю храмину исполнилъ благовонія (Іоан. 12, 3). Можетъ быть, и этого мѵра не чуждо мѵро, которое невѣстѣ даде воню Жениха, въ Евангеліи же, изліянное на Самаго Господа, наполняеть благоуханіемъ храмину, въ которой была вечеря, потому что, кажется мнѣ, и тамъ жена въ пророческомъ нѣкоемъ духѣ предсказала мѵромъ таинство смерти, какъ свидѣтельствуетъ Господь о сдѣланномъ ею, говоря: на погребеніе Мя сотвори (Матѳ. 26, 12). И Господь даетъ поводъ храмину, наполненную благовоніемъ, представлять себѣ какъ весь міръ и цѣлую вселенную, сказавъ: идѣже аще проповѣдано будетъ Евангеліе во всемъ мірѣ, благоуханіе дѣла сего будетъ передаваемо съ проповѣдію Евангелія, и самое Евангеліе, — говоритъ Господь, — будетъ памятникомъ сей женѣ. Итакъ, поелику въ Пѣсни пѣсней нардъ даетъ невѣстѣ воню Жениха, а въ Евангеліи цѣлаго тѣла Церкви во всей вселенной и во всемъ мірѣ помазаніемъ дѣлается благоуханіе, наполнившее тогда всю храмину; то, можетъ быть, по этому находится нѣкое общеніе между тѣмъ и другимъ, такъ что и то, и другое кажется однимъ. И объ этомъ довольно.

Слѣдующее же изреченіе, сообразно съ содержаніемъ описываемаго въ брачной пѣсни, повидимому, произносится уготовавшеюся уже для брачнаго чертога, показываетъ же въ себъ высшее и совершеннѣйшее любомудріе, преуспѣвать въ которомъ свойственно только совершеннымъ. Посему чтó значитъ сказанное: вязаніе стакти братъ мой мнѣ; посредѣ сосцу моею водворится? (Пѣсн. 1, 12) Говорятъ, что любящія наряжаться женщины не наружными только убранствами имѣютъ попеченіе привлекать къ себѣ сожителей, но стараются посредствомъ какого-либо благовонія пріятными для мужей своихъ содѣлать и тѣла, подъ покровомъ одежды скрывая сообразно съ потребностію дѣйствующій ароматъ, который, издавая собственное свое благоуханіе, ароматнымъ благовоніемъ напоеваетъ и тѣло. При таковомъ же у нихъ обычаѣ, на что отваживается высокомудрая оная дѣва? Вязаніе, — говоритъ, — у меня, которое къ выѣ привѣшиваю на груди, и имъ придаю благоуханіе тѣлу — не какой-либо другой благовонный аромать, но Самъ Господь; Онъ, содѣлавшись стакти, возлежить въ вязаніи совѣсти, водворяясь въ самомъ сердцѣ моемъ, потому что мѣстное положеніе сердца, какъ говорятъ наблюдатели подобныхъ вещей, среди сосцевъ. Тамъ, въ томъ мѣстѣ, гдѣ хранится доброе сокровище, — говоритъ невѣста, — есть у ней вязаніе. Но говорятъ, что сердце есть и нѣкій источникъ въ насъ теплоты; изъ него по біющимся жиламъ во все тѣло раздѣляется теплота, отъ которой тѣлесные члены, согрѣваемые огнемъ сердца, дѣлаются и теплыми, и исполненными жизни. Посему пріявшая во владычественный умъ благоуханіе Христово и сердце свое содѣлавшая вязаніемъ для таковаго ѳиміама, всѣ поодиночкѣ житейскія предначинанія, какъ члены какаго тѣла, пріуготовляетъ исходящимъ изъ сердца духомъ, чтобы кипѣли они, и никакое беззаконіе ни въ одномъ тѣлесномъ членѣ не охлаждало любви къ Богу.

Но поступимъ къ слѣдующимъ словамъ. Послушаемъ, что говоритъ о плодахъ своихъ виноградная лоза, плодовитая, распростирающая вѣтви, какъ выражается Пророкъ, во всѣхъ странахъ дому Божія (Псал. 127, 3) и кольцами любви обвивающаяся около Божественной и пречистой жизни. Грезнъ Кипровъ, — говорить она, — Братъ мой мнѣ, въ виноградѣхъ Енгаддовыхъ (Пѣсн. 1, 13). Кто такъ блаженъ, или лучше сказать, кто столько выше всякаго блаженства, что, смотря на собственный свой плодъ, въ самомъ гроздѣ души своей видитъ Владыку виноградника? Ибо вотъ сколько возрасла въ собственномъ нардѣ познающая благоуханіе Жениха, содѣлавшая Ему изъ себя благовонное стакти, въ вязаніе сердца воспріявшая ароматъ, чтобы благо сіе навсегда осталось у ней не выдыхающимся; она содѣлывается матерью Божественнаго грозда, до страданія пребывающаго Кипровымъ, то есть цвѣтущаго, а въ страданіи изливающаго вино; ибо вино, веселящее сердце, по домостроительствѣ страданія, дѣлается и именуется кровію гроздовою (Втор. 32, 14). Посему, такъ какъ наслажденіе гроздомъ двояко: одно цвѣтомъ, когда увеселяетъ чувства благоуханіемъ; другое — созрѣвшимъ уже плодомъ, когда можно по произволу или наслаждаться вкушеніемъ, или увеселять себя виномъ на пиршествахъ, то здѣсь невѣста проситъ плода у цвѣтущаго грезна, цвѣтъ винограда называя Кипромъ. Ибо рожденный намъ отрокъ Іисусъ, въ пріявшихъ Его различно преспѣвая премудростію и возрастомъ, и благодатію (Лук. 2, 52), не во всѣхъ одинаковъ, но по мѣрѣ того, въ комъ пребываетъ, сколько человѣкъ въ состояніи вмѣстить Его, такимъ и оказывается: или младенчествующимъ, или преспѣвающимъ, или совершеннымъ, по природѣ грозда, который не всегда усматривается на лозѣ въ одномъ и томъ же видѣ, но мѣняетъ видъ со временемъ, — зеленѣя, цвѣтя, спѣя, созрѣвая, дѣлаясь виномъ [3]. Посему виноградная лоза величается собственнымъ своимъ плодомъ, который, хотя не созрѣлъ еще для вина, но ожидаетъ исполненія временъ, однакоже не остается безъ употребленія для наслажденія, потому что вмѣсто вкуса увеселяетъ обоняніе, чувствилища души услаждая ожиданіемъ благъ — парами надежды: ибо вѣрность и несомнѣнность уповаемой благодати дѣлается наслѣдіемъ для терпѣливо ожидающихъ чаемаго ими. Посему-то грезнъ Кипровъ есть гроздъ, обѣщающій вино, но еще не содѣлавшійся виномъ, а напротивъ того цвѣтомъ (цвѣтъ же есть надежда) удостовѣряющій въ будущей благодати. Присовокупленіе же слова: Гадди означаетъ тучную страну, гдѣ насажденная виноградная лоза производитъ сочный и сладкій плодъ. Описатели мѣстностей говорять, что участокъ Гадди способенъ произращать сочные грозды. Посему, такъ какъ чья воля согласна съ закономъ Господнимъ, кто въ немъ поучается всю ночь и весь день, тотъ дѣлается вѣчно зеленѣющимъ древомъ, утучняемымъ притоками водъ, приносящимъ плодъ въ надлежащее время; то и лоза Женихова поэтому, насажденная въ Гадди — мѣстѣ тучномъ, то есть въ глубинѣ разумѣнія, орошаемая и возращаемая Божественными ученіями, плодопринесла сей цвѣтущій и Кипровъ грезнъ, въ которомъ видитъ своего Дѣлателя и Насадителя. Какъ блаженно таковое дѣланіе, котораго плодъ уподобляется образу Жениха! Поелику Женихъ, какъ говоритъ Премудрость, есть истинный свѣтъ, истинная жизнь, истинная правда и все сему подобное, то, когда кто-либо въ дѣлахъ оказывается тѣмъ же, чѣмъ и Женихъ, тогда онъ, смотря на гроздъ собственной своей совѣсти, видитъ въ немъ Самаго Жениха, въ свѣтлой и чистой жизни, какъ въ зеркалѣ, отражая свѣтъ истины. Посему и говоритъ плодовитая лоза: мой есть грезнъ, по цвѣту Кипровъ, тотъ самый истинный грезнъ показавшій себя на жерди древяной (Числ. 13, 24), котораго кровь для спасаемыхъ и веселящихся удобопіема и спасительна, о Христѣ Іисусѣ Господѣ нашемъ. Ему слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.
 

Сказываютъ, что очищающіе золото по правиламъ искусства, если красота блеска его померкла отъ какого-либо съ намѣреніемъ примѣшеннаго нечистаго вещества, помогаютъ доброцвѣтности плавленіемъ на огнѣ, повторяютъ это неоднократно и при каждомъ расплавливаніи смотрятъ, на сколько послѣ перваго при послѣдующемъ плавленіи золото стало свѣтлѣе, и до тѣхъ поръ не перестаютъ очищать вещество огнемъ, какъ самый видъ золота засвидѣтельствуетъ собою, что оно чисто и не имѣетъ никакой подмѣси. А почему, приступая къ настоящему обозрѣнію прочитаннаго, сдѣлали мы упоминаніе объ этомъ, будетъ сіе для насъ явствовать изъ самаго смысла того, чтó написано. Естество человѣческое въ началѣ было какое-то златое и сіяющее подобіемъ пречистому благу, но послѣ сего отъ примѣси порока содѣлалось худоцвѣтнымъ и чернымъ; какъ въ первыхъ стихахъ пѣсни слышали мы отъ невѣсты, что нерадѣніе о виноградѣ содѣлало ее очерненною. Его-то врачуя отъ безобразія, въ премудрости зиждущій все Богъ не новую какую-либо красоту, которой не было прежде, устрояетъ для него, но очерненное преплавляя въ чистое, чрезъ это разложеніе приводитъ его въ прежнюю лѣпоту. Посему, какъ строгіе испытатели золота послѣ перваго плавленія смотрятъ, на сколько прибыло красоты въ веществѣ, утратившемъ нечистоту въ огнѣ, и потомъ, послѣ втораго плавленія, если недостаточно очищено первымъ, вычисляютъ увеличивающуюся краcоту золота, и многократно дѣлая то же, извѣстными наукѣ средствами пробовать узнаютъ всегда приращеніе красоты; такъ и теперь Исправляющій это очерненное золото, какъ бы плавленіемъ какимъ просвѣтляя душу подаваемыми ей врачествами, въ предшествовавшихъ сему словахъ засвидѣтельствовалъ о благообразіи въ видимомъ какихъ-то коней, а теперь уже открывшуюся въ дѣвѣ красоту одобряетъ какъ дѣйствительно красоту дѣвы; ибо говоритъ: се еси добра, искренняя Моя, се еси добра: очи твои голубинѣ (Пѣсн. 1, 14).

Слово научаетъ сказаннымъ, что возстановленіе красоты состоитъ въ томъ, чтобы человѣку содѣлаться искреннимъ Источника красоты, снова пріобщиться къ истинной красотѣ, отъ которой онъ удалился. Ибо сказано: се добра еси, искренняя Моя. Потому прежде сего не была ты добра, что, ставъ чуждою первообразной красоты, отъ дурнаго сближенія съ порокомъ, измѣнилась до гнусности. Смыслъ же сказуемаго таковъ: естество человѣческое содѣлалось готовымъ принимать все, что ему по мысли; и къ чему поведетъ его наклонность произвола, въ то и измѣняется; принявъ въ себя страсть раздражительности, дѣлается раздраженнымъ; когда одолѣетъ похоть, предается сластолюбію; когда явится наклонность къ боязни, къ страху и къ одной изъ страстей, принимаетъ на себя образъ каждой страсти; какъ и наоборотъ великодушіе, чистоту, миролюбіе, негнѣвливость, несокрушимость печалями, отважность, непреткновенность — всѣ сіи качества пріявъ въ себя, отличительный признакъ каждаго изъ нихъ выказываетъ состояніемъ души, наслаждаясь въ безмятежіи миромъ. Посему, такъ какъ добродѣтель не имѣеть никакихъ связей съ порокомъ, слѣдуетъ, что невозможно быть обоимъ вмѣстѣ въ одномъ человѣкѣ. Отступившійся отъ цѣломудрія непремѣнно предается невоздержной жизни, и возгнушавшійся нечистою жизни самымъ отвращеніемъ отъ зла преуспѣваетъ въ жизни неоскверненной. Такъ и все другое: смиренномудрый далекъ отъ гордыни, и надмившійся кичливостію отринулъ смиренномудріе. И какая надобность останавливаться на семъ, говоря о всемъ подробно? Какъ въ разсужденіи того, что противоположно по естеству, отсутствіе одного дѣлается положеніемъ и присутствіемъ другаго; такъ, поелику имѣемъ мы произволеніе, и въ нашей власти — сообразоваться, съ чѣмъ намъ желательно, то соделавшейся красивою прилично говоритъ Слово: отступивъ отъ общенія съ зломъ, приблизилась ты ко Мнѣ, а ставъ близкою къ неприступной красотѣ, сама содѣлалась прекрасною, подобно нѣкоему зеркалу, изобразивъ въ себѣ Мои черты. Ибо дѣйствительно, зеркалу подобенъ человѣкъ, претворяющійся согласно съ образами произвольно избранными. Увидитъ ли онъ золото, является золотомъ и показываетъ въ образѣ самые лучи сего вещества; появится ли что отвратительное, — чрезъ уподобленіе отпечатлѣваетъ въ себѣ гнусность этого, представляя въ собственномъ своемъ видѣ какую-нибудь лягушку или жабу, или тысяченожку, или иное что-либо непріятное на взглядъ, что только изъ этого нашлось бы передъ глазами. Итакъ, поелику душа, которую очистило Слово, порокъ оставивъ позади, приняла въ себя солнечныи кругъ и сама возсіяла съ явившимся въ ней свѣтомъ, то посему говоритъ ей Слово: прекрасна уже ты стала, приблизившись къ Моему свѣту, приближеніемъ привлекши общеніе красоты.

Се еси добра, продолжаетъ Женихъ, искренняя Моя; потомъ, останавливая на ней вниманіе, и какъ бы усмотрѣвъ, что совершается въ ней какое-то приращеніе и усиленіе красоты, снова повторяетъ то же слово, сказавъ: се еси добра. Но, произнося это въ первый разъ, наименовалъ ее искреннею; а здѣсь называетъ, какъ узнается она по виду очей; ибо говоритъ: очи твои голубинѣ. Прежде, когда уподобляема была конямъ, похвала ограничивалась ланитою и выей; теперь же, когда явною стала собственная ея красота, похваляется пріятность очей. А похвала очей состоитъ въ томъ, что очи голубинѣ; сіе же, кажется мнѣ, даетъ видѣть такую мысль: поелику въ чистыхъ зѣницахъ очей бываютъ видимы лица, на которыя око пристально смотритъ (ибо свѣдущіе въ естествословіи говорятъ, что глазъ, принимая въ себя вторженія подобій, которыя текутъ отъ видимыхъ вещей, чрезъ это самое производитъ зрѣніе); то поэтому похвалою благообразія очей дѣлается видъ голубицы, открывающійся въ ихъ зѣницахъ; ибо на что человѣкъ пристально смотритъ, подобіе того и въ себя пріемлетъ. Посему, такъ какъ не смотря уже на плоть и кровь, обращаетъ онъ взоръ къ жизни духовной, какъ говорить Апостолъ, духомъ живя, духомъ ходя (Гал. 5, 25), духомъ умерщвляя дѣянія плотскія (Рим. 8, 13), и ставъ всецѣло духовнымъ, а не душевнымъ и не плотскимъ; то поэтому о душѣ, освободившейся отъ плотскаго пристрастія, дается свидѣтельство, что въ очахъ у него видъ голубицы, то есть, что въ зрительной силѣ души свѣтятся черты жизни духовной. Итакъ, поелику чистымъ содѣлалось око невѣсты; и способнымъ принять въ себя черты голубицы; то начинаетъ она посему взирать на красоту Жениха. Теперь дѣва въ первый разъ пристально смотритъ на образъ Жениховъ, когда въ очахъ у ней голубица. Ибо никтоже можетъ рещи Господа Iисуса, точію Духомъ Святымъ (1 Кор. 12, 3).

И дѣва говоритъ: се еси добръ, братъ мой, и еще красенъ (Пѣсн. 1, 15). Съ этого времени ничто другое не кажется мнѣ прекраснымъ; напротивъ того, отвратилась я отъ всего, что прежде почиталось такимъ; не ошибаюсь уже въ сужденіи о красотѣ, такъ чтобы прекраснымъ признать что, кромѣ Тебя, или какую человѣческую похвалу, или славу, или знатность, или могущество въ этомъ мірѣ. Хотя для обращающихъ вниманіе на чувство и прикрашено это призракомъ красоты, но оно не то, чѣмъ признается. Да и какъ быть прекраснымъ тому, что даже вовсе не имѣетъ самостоятельности? Ибо высоко цѣнимое въ этомъ мірѣ имѣетъ бытіе въ одномъ только мнѣніи думающихъ, что оно существуетъ. Но Ты дѣйствительно прекрасенъ, и не только прекрасенъ, но всегда таковъ въ самой сушности прекраснаго, непрестанно пребывая тѣмъ, что Ты Самъ въ Себѣ, не временемъ цвѣтешь, а въ другое время перестаешь опять цвѣсти, но вѣчности жизни спротяженна Твоя красота; ей имя — человѣколюбіе. Ибо отъ колѣна Іудова возсіялъ намъ Христосъ (Евр. 7, 14), іудейскій же народъ состоитъ въ братствѣ съ народомъ, приходящимъ къ Тебѣ изъ язычниковъ; посему, по причинѣ явленія Божества Твоего во плоти, прекрасно Ты наименованъ Братомъ возлюбившей.

Потомъ дѣва присовокупляеть: одръ нашъ со осѣненіемъ (Пѣсн. 1, 15), то есть, естество человѣческое познало Тебя, или познаетъ, по домостроительству содѣлавшагося пріосѣненнымъ. Ибо говоритъ дѣва: ты, добрый братъ, прекрасно и пришелъ къ одру нашему; содѣлавшись пріосѣненнымъ: а если бы не пріосѣнилъ Ты Самъ Себя, пречистый лучь Божества прикрывъ зракомъ раба; кто стерпѣлъ бы Твое явленіе? Не бо узритъ кто лице Божіе, и живъ будетъ (Исх. 33, 20). Посему Ты, прекрасный, пришелъ, но содѣлавшись такимъ, что мы возмогли принять Тебя; — пришелъ, лучи Божества пріосѣнивъ покровомъ тѣла. Ибо естество смертное и скорогибнущее какъ могло бы уготовиться къ сочетанію съ естествомъ пречистымъ и неприступнымъ, если бы между нами, живущими во тмѣ, и между свѣтомъ, не послужила средою сѣнь тѣла? Одромъ же именуетъ невѣста единеніе естества человѣческаго съ Божествомъ, объясняя оное въ примѣнительномъ смыслѣ, какъ и великій Апостолъ обручаетъ насъ Христу — дѣву, уневѣщиваеть душу, и говоритъ, что прилѣпленіе другъ къ другу двоихъ до общенія въ одно тѣло есть великая тайна единенія Христова съ Церковію; ибо, сказавъ: будета два въ плоть едину, присовокупилъ: тайна сія велика есть: азъ же глаголю во Христа, и во Церковь (Ефес. 5, 32). По сей-то тайнѣ душа — дѣва общеніе съ Богомъ наименовала одромъ. А симъ одромъ не иначе возможно было сдѣлаться, какъ въ слѣдствіе пришествія къ намъ Господа, пріосѣненнаго тѣломъ.

Онъ не только Женихъ, но и Домоздатель; Самъ и зиждетъ въ насъ домъ, и служитъ веществомъ для зданія. Ибо налагаетъ на домѣ кровлю, украшая дѣло веществомъ негніющимъ, — а таковы кедръ и кипарисъ, въ которыхъ свойственная деревамъ твердость выше всякой причины гніенія; ни времени не уступаеть, ни червю не даетъ въ себѣ зародиться, ни плѣсенью не изъѣдается. Изъ деревъ сихъ кедры, такъ какъ длинны, связываютъ широту дома подъ кровлею; а кипарисы такъ называемою обшивкою украшаютъ внутреннее устройство дома. Читается же сіе такъ: преклади дому нашего кедровыя, дски наши кипарисныя (Пѣсн. 1, 16). Но загадочное значеніе деревъ, безъ сомнѣнія, явно для тѣхъ, которые слѣдятъ за связію мыслей. Господь въ Евангеліи различныя прираженія искушеній именуетъ дождемъ, говоря о хорошо построившемъ домъ на камнѣ, что сниде дождь, и возвѣяша вѣтры, и пріидоша рѣки (Матѳ. 7, 25), и зданіе осталось ничего не претерпѣвшимъ при этомъ. Итакъ, по причинѣ сего зловреднаго дождя, потребны намъ таковые преклади, а ими будутъ добродѣтели, которыя, будучи тверды и неуступчивы, недопускаютъ внутрь себя притока искушеній, да и во время искушеній противятся вліянію порока. Дознаемъ же сказанное, съ предлагаемымъ здѣсь сличивъ изреченіе у Екклесіаста, ибо тамъ говорится: въ лѣностехъ смирится стропъ, и въ празднествѣ рукъ прокаплетъ храмина (Еккл. 10, 18). Если дерева, употребленныя на кровлю, по тонкости гибки и не тверды, а хозяинъ дома лѣнивъ для того, чтобы приложить попеченіе о зданіи, то не будетъ пользы отъ кровли, и дождь протечетъ каплями. Ибо кровля по необходимости вдавливается, уступая тяжести воды, и хилость деревъ не противится, подламываясь отъ прираженія тяжести; посему вода, скопившаяся во впадинѣ, переходитъ внутрь, и самыя капли, по слову притчи, изгоняютъ человѣка изъ дому его въ дождливый день (Прит. 27, 15). Такъ загадочнымъ значеніемъ притчи повелѣвается, чтобы по твердости добродѣтелей были мы неуступчивы притокомъ искушеній, безъ чего, размягчаемые прибоемъ страстей, сдѣлаемся со впадинами и примемъ въ свои таибницы со внѣ проникающій въ сердце притокъ такихъ водъ, отъ которыхъ портится сберегаемое въ насъ. Кедры же сіи суть Ливанстіи, ихже насадилъ Господь, на которыхъ птицы вогнѣздятся, которыми еродіево жилище предводительствуетъ (Псал. 103, 16-17). Итакъ, кедры, то есть добродѣтели, доставляютъ безопасность дому брачнаго ложа; на нихъ гнѣздятся души, содѣлавшіяся птицами и улетѣвшія отъ сѣтей, ими предводителъствуетъ еродіево жилище, которымъ Писаніе называетъ домъ; сказывають же, что птица сія имѣетъ отвращеніе оть совокупленія, и если по какой-то естественной необходимости составляютъ они между собою пары, то дѣлаютъ сіе, сжимаясь при этомъ съ негодованіемъ, и выказывая неудовольствіе: почему, кажется мнѣ, именемъ сей птицы Слово Божіе загадочно означаетъ чистоту.

Сіи же преклади на кровлѣ чистой ложницы видитъ невѣста, усматриваетъ же и кипарисное украшеніе, которое какою-то выглаженностію и складностію въ сложеніи частей придаетъ блескъ видимой красотѣ; ибо невѣста говоритъ, что кипарисная обшивка кровли; а обшивкою называется какое-то сплоченіе прилаженныхъ и чисто выструганныхъ досокъ, разнообразящее красоту кровли. Чему же симъ научаемся? Кипарисъ естественно благовоненъ; онъ не допускаетъ также гнилости и пригоденъ для всякой художественной плотничной работы, по своей гладкости и стройности слоевъ годенъ также для рѣзныхъ украшеній. Посему, думаю, научаемся мы сказаннымъ, не только по навыку преспѣвать въ добродѣтеляхъ тайно, но не быть нерадивыми и о видимомъ благообразіи. Ибо надлежитъ промышлять добрая предъ Господомъ и предъ человѣки (Рим. 12, 13), быть явленными Богови, и увѣщавать человѣки (2 Кор. 5, 11), свидѣтпельство добро имѣти отъ внѣшнихъ (1 Тим. 3, 7), сіять предъ людьми дѣлами свѣтлыми и благообразно ходить ко внѣшнимъ (1 Сол. 4, 12). Таковы дски по благоуханію Христову, намекомъ на которое служитъ кипарисъ, искусно обдѣлываемый въ благообразіи жизни, какъ прекрасно и стройно умѣлъ слагать подобное сему премудрый здатель Павелъ, который говоритъ: вся у васъ по чину и благообразно да бываютъ (1 Кор. 14, 40).

Такъ по преуспѣяніи въ этомъ бываетъ приращеніе въ насъ красоты, потому что равнина нашего естества произращаетъ благоуханный и чистый цвѣтъ; имя же цвѣту кринъ, въ которомъ естественно усматриваемая бѣлизна даетъ подразумѣвать блистаніе цѣломудрія. Ибо сіе сказуеть о себѣ невѣста, говоря: послѣ того, какъ при одрѣ нашемъ пріосѣненъ сталъ тѣломъ Женихъ, который построилъ Себѣ меня въ домъ, кровлю подперевъ кедрами добродѣтелей, и потолокъ украсивъ благоуханіемъ кипарисовъ, и я на полѣ естества содѣлалась цвѣтомъ, отличающимся отъ прочихъ цвѣтовъ и доброцвѣтностію и благоуханіемъ; ибо возрасла изъ удолій криномъ. Читается же сіе такъ: Азъ цвѣтъ польный, и кринъ удольный (Пѣсн. 2, 1). Ибо дѣйствительно, по предварительному нашему обозрѣнію, душа воздѣлана на равнинѣ естества. И слыша о полѣ, разумѣемъ широту человѣческаго естества, способность его принимать въ себя многія и безчисленныя понятія, реченія и уроки. Итакъ, обработанная Воздѣлывающимъ естество наше, показаннымъ выше способомъ, душа благоуханнымъ, бѣлымъ и чистымъ цвѣтомъ возрастаетъ на полѣ нашего естества. Поле же сіе, хотя, по сравненію съ небеснымъ жительствомъ, именуется удоліемъ, но тѣмъ не менѣе есть поле, и воздѣланной на немъ душѣ нѣтъ препятствія правильно сдѣлаться цвѣтомъ; потому что ростокъ изъ углубленія восходитъ въ высоту, что, какъ можно видѣть, бываетъ съ криномъ. Ибо стебель крина, по большей части въ видѣ тростника выбѣгая отъ корня прямо въ верхъ, даетъ потомъ на верхушкѣ цвѣтокъ, находящійся въ немаломъ промежуточномъ разстояніи отъ земли, чтобы, какъ думаю, красота его въ превыспренности оставалась чистою, не оскверняемою смѣшеніемъ съ землею.

Посему и правдивое око, взирая на содѣлавшуюся, или вожделѣвшую соделаться, цвѣтомъ дѣву (ибо въ сказанномъ подразумѣваемъ то и другое, — или что величается она, какъ содѣлавшаяся тѣмъ, чѣмъ возжелала, или что должна стать цвѣтомъ Дѣлателя, по Его премудрости изъ удолій человѣческой жизни появившись въ красотѣ крина) — правдивое, говорю, око Жениха, видя благое вожделѣніе взирающей на Него дѣвы, намѣревается ли только она содѣлаться, или уже содѣлалась, чѣмъ пожелала, прекрасно изъявило изволеніе, чтобы содѣлалась она криномъ, не заглушаемымъ терніями жизни, которыя Женихъ наименовалъ дщерями, молча, какъ думаю, указывая на враждебныя человѣческой жизни силы, которыхъ отецъ называется обрѣтателемъ злобы. Посему Женихъ говоритъ: якоже кринъ въ терніи, тако сестра Моя посредѣ дщерей (Пѣсн. 2, 2). Какое усматриваемъ совершающееся въ душѣ преспѣяніе въ восхожденіи на высоту! Первое восхожденіе то, что душа уподобилась конямъ, истребителямъ египетской силы; второе восхожденіе — то, что стала искреннею и содѣлала очи свои голубиными; посему третіе восхожденіе — то, что наименована не искреннею только, но сестрою Владыки. Ибо говоритъ Онъ: иже аще сотворитъ волю Отца Моего, Иже есть на небесѣхъ, той братъ Мой и сестра Ми, и мати есть (Матѳ. 12, 49).

Итакъ невѣста, поелику соделалась цвѣтомъ и тернистыя искушенія нимало не повредили ей въ томъ, чтобы стать криномъ, забывъ же люди своя и домъ отца своего (Псал. 44, 11), обратила она взоръ къ истинному Отцу; то посему и именуется сестрою Господа, какъ введенная въ сіе родство Духомъ всыновленія, и освободившаяся отъ общенія съ дщерями лжеименнаго отца, снова содѣлывается превзошедшею себя самую, и очами голубиными, то есть духомъ пророчества, видитъ тайну. Говорить же она слѣдующее: яко яблонь посредѣ древесъ лѣсныхъ, тако братъ мой посредѣ сыновъ. Посему что же видитъ она? Святое Писаніе именуетъ обыкновенно лѣсомъ нечистую человѣческую жизнь, заросшую различными видами страстей, гдѣ гнѣздятся и укрываются губительные звѣри, природныя свойства которыхъ, при свѣтѣ и солнцѣ оставаясь бездѣйственными, пріобрѣтають силу во тмѣ; ибо по захожденіи солнца, — говоритъ Пророкъ, — съ наступленіемъ ночи, во время ея звѣри выходятъ изъ норъ (Псал. 103, 19-20). Итакъ, поелику пустынный звѣрь, питающійся въ лѣсу, разорилъ прекрасный виноградъ естества человѣческаго, какъ говоритъ Пророкъ: озоба ѝ вепрь отъ дубравы, и уединенный дивій пояде ѝ (Псал. 79, 14), то въ лѣсу насаждается посему яблонь, которая какъ тѣмъ, что она дерево единой сущности съ человѣческимъ веществомъ (ибо искушено по всяческимъ по подобію развѣ грѣха (Евр. 4, 15), такъ и тѣмъ, что приноситъ такой плодъ, которымъ услаждаются чувствилища души, большее имѣетъ отличіе отъ лѣса, нежели какое у крина отъ тернія. Ибо кринъ имѣетъ пріятность только по виду и благоуханію, а пріятность яблони удовлетворяетъ тремъ чувствамъ, увеселяя глазъ красотою вида, услаждая чувство обонянія благовоніемъ, и, дѣлаясь пищею, доставляетъ услажденіе чувству вкуса. Посему невѣста хорошо видить различіе свое со Владыкою; потому что Онъ бываетъ намъ усладою для очей, ставъ свѣтомъ, и мѵромъ для обонянія, и жизнію для ядущихъ; ядый Его да живъ будетъ, какъ нѣгдѣ говорить Евангеліе (Іоан. 6, 57), а человѣческое естество, усовершенное добродѣтелію, дѣлается цвѣтомъ, только не дѣлателя питающимъ, но украшающимъ себя само. Ибо не Онъ имѣетъ нужду въ нашихъ, но мы нуждаемся въ Его благахъ, какъ говоритъ пророкъ: благихъ моихъ не требуеши (Псал. 15, 2).

Посему достигшая чистоты душа видить Жениха, содѣлавшагося яблонію посредѣ древесъ лѣсныхъ, чтобы, прививъ къ Себѣ всѣ дикія вѣтви въ лѣсу, пріуготовить къ обильному произращенію подобнаго плода. Посему, какъ, по причинѣ уподобленія тернію, признали мы чадами лжеименнаго отца тѣхъ дщерей, которыя, будучи насаждены подлѣ цвѣта, со временемъ и сами переходятъ къ благодати крина: такъ и здѣсь, услышавъ объ уподобившихся таковымъ лѣснымъ деревамъ, предполагаемъ, что означаютъ не друзей, но противниковъ Жениховыхъ и тѣ, которыхъ изъ бывшихъ сынами тмы и чадами гнѣва Женихъ общеніемъ плода преобразуеть въ сыновъ свѣта и въ сыновъ дня.

Почему обучившая чувствія душа говорить: плодъ Его сладокъ въ гортани моемъ (Пѣсн. 2, 3). Плодъ же, безъ сомнѣнія, есть ученіе; ибо Пророкъ говоритъ: коль сладка гортани моему словеса Твоя, паче меда устомъ моимъ (Псал. 118, 103). Яко яблонь посредѣ древесъ лѣсныхъ, тако братъ мой посредѣ сыновъ: подъ сѣнь Его восхотѣхъ и сѣдохъ, и плодъ Его сладокъ въ гортани моемъ. Ибо тогда подлинно услаждаются Словомъ чувствилища души, когда при зноѣ искушеній осѣняетъ насъ сѣнь яблони, и не даетъ намъ сгарать отъ такого солнца, опаляющаго обнаженную голову. Но найдти прохладу подъ сѣнію древа жизни можно не иначе, какъ развѣ когда вожделѣніе приводитъ къ тому душу. Видишь, для чего вложена въ тебя вожделѣвающая сила? — Для того, чтобы возбудить въ тебѣ любовь къ яблонѣ, наслажденіе которою въ приближающихся бываетъ многоразлично; потому что и глазъ упокоевается видѣніемъ красоты, и носъ вдыхаетъ благоуханіе, и тѣло питается, и уста услаждаются, и отвращается зной, и сѣнь дѣлается престоломъ, на которомъ возсѣдаеть душа, отрекшись отъ сѣдалища губителей (Псал. 1, 1).

Потомъ невѣста говоритъ: введите мя въ домъ вина, вчините ко мнѣ любовь: утвердите мя въ мѵрѣхъ, положите мя въ яблоцѣхъ: яко уязвлена любовію азъ (Пѣсн. 2, 4-5). Душа, прекрасно уподобившаяся конямъ, чтобы совершить ей Божественное теченіе, какъ бы частыми и усиленными скачками простирается впередъ, не возвращается же назадъ къ тому, что улучила въ достигнутомъ уже прежде. Она жаждетъ еще, и такова сила жажды, что не довольствуется чашею премудрости для утоленія жажды не почитаеть достаточнымъ влить въ уста цѣлую чашу, но домогается, чтобы ввели ее въ самый домъ вина, чтобы примкнуть уста къ самымъ точиламъ, изливающимъ сладкое вино, увидѣть гроздъ, сгнетаемый въ точилахъ, и ту виноградную лозу, которая питаетъ таковый гроздь, и Дѣлателя истинной виноградной лозы, содѣлывающаго гроздъ сей столько питательнымъ и пріятнымъ. Излишнимъ было бы дѣломъ разбирать каждое изъ сихъ понятій порознь, потому что явно усматриваемое въ каждомъ изъ нихъ переносное значеніе. Безъ сомнѣнія же желательно уразумѣть оную тайну, почему отъ истоптанія точила багряными дѣлаются Жениховы одежды, о которыхъ говоритъ Пророкъ: почто червлены ризы Твоя, и одежды Твоя яко отъ истоптанія точила (Ис. 63, 2)? Ради сего и подобнаго сему невѣста желаетъ быть внутри дома, въ которомъ совершается сіе таинство вина. Потомъ, вошедши внутрь, устремляется еще къ большему, ибо проситъ подчинить ее любви, — Любы же, по слову Іоанна, есть Богъ (1 Іоан. 4, 8), подчинить Которому душу, какъ объявилъ Давидъ, есть спасеніе (Псал. 61, 2). Итакъ, говорить невѣста, поелику я въ домъ вина, то подчините меня любви, или вчините ко мнѣ любовь. Какую ни употребишь перестановку словъ, въ томъ и другомъ случаѣ, то есть, когда душа, или подчиняется любви, или подчиняетъ себѣ любовь, означаемое то же.

Или, можетъ быть, сими словами научаемся мы одному изъ высшихъ догматовъ, а именно тому, какую любовь надлежитъ воздавать Богу, и какое имѣть расположеніе къ другимъ. Ибо, если надобно всему быть по чину и благообразно, то въ подобномъ сему тѣмъ паче прилична чинность. И Каинъ не былъ бы осужденъ за то, что худо раздѣлилъ, если бы, право принесши, сохранилъ приличіе по чину касательно того, что было имъ оставлено на потребу себѣ, и что посвяшено Богу. Ему должно было въ жертву Богу принести начатки изъ первородныхъ, а онъ, что было болѣе цѣннаго, тѣмъ насытившись самъ, предложилъ Богу остатки. Посему надлежитъ знать чинъ любви, предписываемый закономъ, — какъ надобно любить Бога, какъ ближняго, и жену, и врага, чтобы исполненіе любви не содѣлалось какимъ-то безпорядочнымъ и превратнымъ. Ибо Бога любить должно всѣмъ сердцемъ, всею душею и силою, и всѣмъ чувствомъ, а ближняго, какъ себя самаго, и жену тому, у кого чистая душа, какъ Христосъ любитъ Церковь, а тому, кто болѣе страстенъ, какъ свое тѣло; такъ повелѣваетъ установитель порядка во всемъ подобномъ, Павелъ (Ефес. 5, 25. 28); и врага любить должно такъ, чтобы не воздавать зломъ за зло, но благодѣяніемъ вознаграждать за обиду. Нынѣ же можно видѣть, что любовь у многихъ смѣшана, безпорядочна, и по причинѣ ничѣмъ несогласимой нестройности дѣйствуеть погрѣшительно. Одни и деньги, и почести, и женъ, если расположены къ нимъ горячѣе, любятъ отъ всей души и всѣми силами, такъ что желали бы положить за нихъ и жизнь; а Бога только для вида; ближнему же едва оказываютъ и такую любовь, какую предписано имѣть ко врагамъ; а къ ненавидящимъ имѣють такое расположеніе, чтобы огорчившимъ отмстить большимъ зломъ. Итакъ, невѣста говорить: вчините ко мнѣ любовь, чтобы воздавала я ее Богу, сколько должно, а каждому изъ другихъ безъ недостатка въ надлежащей мѣрѣ.

Или въ словѣ семъ можно подразумѣвать и слѣдующее: поелику я, — говоритъ невѣста, — возлюбленная въ началѣ, за преслушаніе была причислена ко врагамъ, а нынѣ снова возвратилась въ ту же милость, любовію примирившись съ Женихомъ, то законность и неизмѣнность сей милости подтвердите мнѣ вы, друзья Жениховы, со тщаніемъ и внимательностію соблюдая непремѣнною во мнѣ наклонность къ лучшему.

Сказавъ это, невѣста опять переходитъ къ болѣе возвышенной рѣчи, потому что проситъ для прочности благъ подкрѣпить ее мѵрами, и говорить: утвердите мя въ мѵрѣхъ. Какія необычайныя и новыя подпоры! Какъ мѵра содѣлаются столпами дома? Какъ твердость построенія кровли опирается на благоуханіи? Не явно ли, конечно, что достояніе добродѣтелей, многими способами съ успѣхомъ пріобрѣтаемое, по различію дѣйствій и именуется? Ибо не только увидѣть доброе и придти въ общеніе съ наилучшимъ, но и сохранить непреткновенность въ прекрасномъ есть добродѣтель. Посему желающій быть утвержденнымъ въ мѵрѣхъ домогается себѣ твердаго пребыванія въ добродѣтеляхъ. Ибо добродѣтель есть мѵро, потому что она удалена отъ всякаго зловонія грѣховъ.

Иный подивится сказанному въ слѣдъ за симъ: почему вожделѣваетъ невѣста устлать домъ не кустами какими и тернами, и сѣномъ, и тростникомъ, лучше же, какъ говоритъ Апостолъ, не древами, тростіемъ и сѣномъ (1 Кор. 3.12), изъ чего уготовляются вещественные домы; но постилкою на потолкѣ дома у ней служатъ яблоки; ибо говорить: положите мя въ яблоцѣхъ, чтобы этоть плодъ сталъ для нея всѣмъ и во всемъ, — красотою, мѵромъ, услажденіемъ, пищею, прохладою, доставляемою имъ тѣнью, покойнымъ сѣдалищемъ, подпирающимъ столпомъ, покрывающимъ потолкомъ. Ибо, какъ красота, съ вожделѣніемъ разсматривается; какъ мѵро, доставляетъ пріятность обонянію, какъ пища, утучняетъ тѣло и услаждаетъ вкусъ; какъ сѣнь, даетъ прохладу отъ жара, какъ сѣдалище, успокоиваетъ послѣ труда; какъ кровля дома, служитъ покровомъ живущимъ въ домѣ; какъ столпъ, дѣлаетъ непреткновеннымъ; какъ видимое яблоко, украшаетъ потолокъ. И придумаетъ ли кто какое зрѣлище красивѣе разложенныхъ яблокъ, когда плоды сіи, въ порядкѣ расположенные на какой-либо плоскости безъ всякихъ между собою промежутковъ, разнообразятъ видъ тѣмъ, что краснота одного яблока перемѣшана съ бѣловатостію другаго? Посему, если возможно, чтобы положеніе яблокъ было видимо подъемлющимся на плоскости вверхъ, то можетъ ли что быть изящнѣе этого вида? А сіе не невозможно для вожделѣнія духовныхъ благъ; потому что не тяжелъ плодъ этого вида, не тянетъ и не клонится къ землѣ, но по природѣ имѣетъ стремленіе въ высоту. Ибо добродѣтель восходить вверхъ, и обращаетъ взоръ горѣ. Посему красотою такихъ яблокъ вожделѣваетъ невѣста убрать потолокъ собственнаго дома. Ибо, кажется мнѣ, главная забота слова не о томъ, чтобы отъ сложенія яблоковъ на подстилкѣ видимо было какое-то замѣтное зрѣлище. Какое было бы въ этомъ путеводство къ добродѣтели, если бы въ сказанномъ не усматривалось какой-либо полезной для насъ мысли?

Посему, какая это мысль, по нашему гаданію? Въ лѣсу естества нашего по человѣколюбію Произросшій, чрезъ причастіе Плоти и Крови содѣлался яблокомъ; ибо въ семъ плодѣ можно видѣть подобіе по цвѣту и плоти, и крови; бѣлесоватостію онъ уподобляется свойству плоти, а разлитая по ней краснота свидѣтельствуетъ видомъ, что плодъ имѣетъ сродство съ естествомъ крови. Посему, когда душа, услаждающаяся Божественнымъ, вожделѣеть обратить взоръ на этотъ кровъ, сею загадкою научаемся слѣдующему: то, что, взирая горѣ, обращаемъ вниманіе на яблоки, значитъ, что къ небесному жительству путеводимся евангельскими ученіями, которыя открылъ намъ Пришедшій свыше и превыше всѣхъ Сущій, въ явленіе Свое во плоти показавъ въ Себѣ самомъ образцы всѣхъ добрыхъ дѣлъ, какъ говоритъ Господь: научитеся отъ Мене, яко кротокъ есмь и смиренъ сердцемъ (Матѳ. 11, 29). Тоже самое говоритъ и Апостолъ, предписывая намъ смиренномудріе (однимъ примѣромъ можно доказать всю истину сего слова). Ибо взирающимъ горѣ говоритъ: сіе да мудрствуется въ васъ, еже и во Христѣ Iисусѣ, Иже во образѣ Божіи сый, не восхищеніемъ непщева быти равенъ Богу, но Себе умалилъ, зракъ раба пріимъ, съ плотію и кровію Пребывавшій въ жизни и вмѣсто предлежащія Ему радости, добровольно Пріобщившійся нашего уничиженія и Снисшедшій до испытанія смерти (Флп. 2, 5-8). Посему невѣста говоритъ: положите мя въ яблоцѣхъ, чтобы, взирая всегда въ высоту, видѣть мнѣ образцы добрыхъ дѣлъ, показуемые въ Женихѣ; тамъ кротость, тамъ негнѣвливость, тамъ незлопамятность на враговъ и человѣколюбіе къ оскорбляющимъ, за злобу воздаяніе благодѣяніемъ; тамъ воздержаніе, чистота и великодушіе, отсутствіе всякаго тщеславія и житейской прелести.

Сказавъ сіе, невѣста хвалитъ стрѣльца за мѣткость, за то, что искусно направилъ въ нее стрѣлу; ибо говоритъ: уязвлена любовію азъ. Симъ словомъ указываетъ на стрѣлу, глубоко лежащую въ ея сердцѣ; Устрѣлившій сею стрѣлою есть любовь. Дознали же мы изъ Святаго Писанія, что любовь есть Богъ. Онъ пускаетъ въ спасаемыхъ избранную стрѣлу Свою, единороднаго Сына, Духомъ жизни помазавъ тройное жало острія. Остріе же есть вѣра, чтобы, въ комъ будетъ она, вмѣстѣ со стрѣлою введенъ былъ и Устрѣлившій, какъ говоритъ Господь: Азъ и Отецъ едино есма (Іоан. 10, 30); и: пріидемъ и обитель у него сотворимъ (Іоан. 14, 23). Посему душа, возвысившаяся божественными восхожденіямн, видитъ въ себѣ сладкую стрѣлу любви, которою уязвлена, и уязвленіе обращаетъ себѣ въ похвалу, говоря: уязвлена любовію азъ. Какая прекрасная язва! Какое сладостное пораженіе, съ которымъ во внутренность проникаетъ жизнь тамъ, гдѣ пронзила стрѣла, отверзшая себѣ какъ бы нѣкую дверь и входъ! Ибо вмѣстѣ и пріяла въ себя стрѣлу любви, и стрѣльба измѣнилась немедленно въ брачное веселіе. Ибо извѣстно, какъ руки распоряжаются лукомъ, сообразно съ потребностію исправляя то или другое дѣло; лѣвая рука держитъ лукъ, а правая тянетъ къ себѣ тетиву, привлекая за разрѣзной конецъ стрѣлу, придерживаніемъ лѣвой руки направляемую къ цѣли. Посему служившая незадолго прежде цѣлію для стрѣлы теперь вмѣсто стрѣлы себя видитъ въ рукахъ стрѣльца, между тѣмъ какъ иначе правая и иначе лѣвая рука объемлетъ стрѣлу. Но поелику въ послѣдствіи образы представленій приводятся въ переносномъ значеніи изъ брачной пѣсни, то невѣста не то представила, что лѣвою рукою поддерживается остріе стрѣлы, а правая объемлетъ другую ея часть, такъ чтобы душа стала стрѣлою въ рукѣ сильнаго, направляемою къ горней цѣли; напротивъ того, представила, что лѣвая рука подложена, вмѣсто острія, подъ главою, а правою объемлется прочее, чтобы, какъ думаю, въ словѣ сими вдвойнѣ загадочными выраженіями вмѣстѣ изложено было любомудріе божественнаго восхожденія, показывая, что и Женихъ, и стрѣлецъ нашъ есть одинъ и тотъ же, что чистая душа служитъ для Него и невѣстою, и стрѣлою, и какъ стрѣлу, направляетъ Онъ ее къ доброй цѣли, какъ невѣсту, воспріемлетъ въ общеніе неистлѣнной вѣчности, долготу житія и лѣта жизни даруя десницею, а шуйцею богатство вѣчныхъ благъ и славу Божію (Прит. 3, 16), которой непричастными дѣлаются ищущіе славы міра сего. Посему говоритъ: шуйца Его подъ главою моею (Пѣсн. 2, 6), — шуйца, которою стрѣла направлена въ цѣль. А десница Его, меня объемля и привлекая къ Себѣ, дѣлаеть легкою къ возношенію горѣ и пускаетъ вверхъ, и не отлучаетъ отъ стрѣльца, такъ что вмѣстѣ и несусь въ слѣдствіе верженія, и упокоеваюсь въ рукахъ Владыки. Объ отличительныхъ же свойствахъ сихъ рукъ говоритъ книга Притчей, что долгота житія и лѣта жизни въ десницѣ Премудрости, въ шуицѣ же ея богатство и слава (Прит. 3, 16).

Потомъ невѣста обращаетъ рѣчь къ дщерямъ горняго Іерусалима; рѣчь же сія есть убѣжденіе, предлагаемое съ заклятіемъ, — всегда умножать и возращать любовь, пока не приведетъ въ исполненіе воли Своей Тотъ, Кто всѣмъ хощетъ спастися и въ разумъ истины пріити (1 Тим. 2, 4). Вотъ сія рѣчь, которую произноситъ невѣста: закляхъ васъ, дщери іерусалимли, въ силахъ и крѣпостехъ села: аще воставите, и возбудите любовь, дондеже восхощетъ (Пѣсн. 2, 6). Клятва есть слово, собою удостовѣряющее въ истинѣ; дѣйствіе же клятвы двояко: она или сама удостовѣряетъ слушающаго въ истинѣ, или заклятіемъ другихъ приводитъ въ необходимость ни въ чемъ не лгать. Напримѣръ: клятся Господь Давиду истиною, и не отвержется ея (Псал. 131, 11). Здѣсь клятвою подтверждается вѣрность обѣтованія. Когда же Авраамъ, прилагая попеченіе о благородномъ супружествѣ единороднаго, повелѣваетъ рабу своему въ брачное сожительство Исааку не приводить никого изъ рода ханаанскаго, осужденнаго на рабство, чтобы примѣсь рабскаго рода не причинила вреда благородству преемства, а напротивъ того избрать сыну супругу въ отечественной ему землѣ и въ родствѣ его; тогда заклятіемъ приводитъ раба въ необходимость не вознерадѣть о приказаніи, и если пошлетъ его, ради себя самаго сдѣлать то, что призналъ онъ за благо для сына; такъ слуга заклинается Авраамомъ устроить Исааку приличное супружество. Посему, такъ какъ дѣйствіе клятвы двояко, то здѣсь душа, восшедшая на такую высоту, какой видѣли мы ее достигшею въ изслѣдованномъ нами прежде, обучаемымъ ею душамъ указуя дальнѣйшій путь къ совершенству, своею клятвою не удостовѣряетъ слушающихъ въ несомнѣнности того, что улучила сама; но заклятіемъ руководить ихъ къ жизни добродѣтельной, къ неусыпной и бодрственной любви, до тѣхъ поръ, пока не исполнится благая Его воля, которая въ томъ состоитъ, чтобы всѣ спаслись и въ разумъ истины пришли. А клятва, какъ тамъ была о стегнѣ патріарховомъ (Быт. 24, 9), такъ здѣсь въ силахъ и крѣпостехъ села; ибо такъ говорить Писаніе: закляхъ васъ, дщери іерусалимли въ силахъ и крѣпостехъ села: аще воставите, и возбудите любовь, дондеже восхощетъ. Въ словахъ сихъ разсмотрѣть должно, во первыхъ, какое это село; потомъ, какая крѣпость села и сила его, и есть ли между ними разность, или тѣмъ и другимъ означается одно; сверхъ того, что значить возставить, и что — возбудить любовь; а выраженіе дондеже восхощетъ объясняется сказаннымь прежде.

Что селомъ Владычнее слово означаетъ міръ, явно сіе каждому изъ Евангелія; а что преходитъ образъ міра сего (1 Кор. 7, 31), и ничего не оказывается прочнаго въ непостоянномъ естествѣ, это явно по громогласному свидѣтельству Екклесіаста, который все видимое и преходящее причислилъ къ вещамъ суетнымъ. Посему, какая же сила у такаго села, которое есть міръ? Или какая крѣпость въ томъ, памятованіе о чемъ съ заклятіемъ, данное дщерямъ іерусалимскимъ, повелѣніе дѣлаетъ ненарушимымъ? Если смотрѣть на видимое, будто бы въ немъ есть какая-то сила, то подобное предположеніе отвергаетъ Екклесіасть, именуя суетою все, на что указываютъ, и чего домогаются люди въ видимомъ. Ибо суетное несостоятельно; а несостоятельное по сушности не имѣетъ силы. Или, можетъ быть, въ означеніи слова: сила множественнымъ числомъ найдется какая догадка о выражаемомъ имъ понятіи? Ибо изъ Святаго Писанія извѣстно намъ такое различіе въ разсужденіи подобныхъ именъ: когда говорится въ единственномъ числѣ сила, тогда такимъ реченіемъ разумѣніе отсылается къ Божеству; а когда то же имя произносится во множественномъ числѣ то представляется словомъ естество ангельское. Такъ Христосъ — Божія Сила и Премудрость (1 Кор. 1, 24); здѣсь единственнымъ числомъ Писаніе даетъ разумѣть Божество. Благословите Господа вся силы Его (Псал. 102, 21), — здѣсь множественное число силы показываетъ значеніе разумнаго ангельскаго естества. А слово крѣпость, сопоставленное съ словомъ сила, усиливаетъ значительность понятія; такъ Писаніе повтореніемъ равносильныхъ реченій тверже выражаетъ, что ему желательно. Такъ въ словахъ: Господи, крѣпосте моя и утвержденіе мое (Псал. 17, 23), каждое изъ реченій означаеть одно и то же, но сопоставленіе равносильныхъ словъ показываетъ усиленіе означаемаго. Посему множественное означеніе силъ и подобообразное упоминаніе о крѣпостехъ возводитъ, какъ видно, мысль слышащихъ къ естеству ангельскому, такъ что заклинаніе, представляемое наставницею обучаемымъ душамъ въ подтвержденіе сокровеннаго, дѣлается силою не преходящаго міра, но всегда пребывающаго естества Ангеловъ, на которыхъ повелѣвается взирать, чтобы ихъ примѣромъ утверждались непоколебимость и постоянство добродѣтельнаго житія. Поелику имѣемъ обѣтованіе, что по воскресеніи жизнь человѣческая соделается подобною состоянію Ангеловъ (Обѣтовавшій же не лживъ); то слѣдуетъ и жизнь въ мірѣ семъ пріуготовлять къ жизни, чаемой послѣ сего, такъ чтобы, живя во плоти, и проводя время на селѣ міра сего, жить не по плоти и не сообразоваться вѣку сему, но и во время жизни въ мірѣ имѣть попеченіе о жизни чаемой. Посему невѣста клятвеннымъ подтвержденіемъ внушаетъ душамъ обучаемыхъ, чтобы жизнь ихъ, съ преспѣяніемъ проводимая на этомъ селѣ, имѣла въ виду небесныя силы, подражая безстрастіемъ чистотѣ ангельской. Ибо, когда такъ возставляется и возбуждается любовь, то есть возвышается отъ присовокупленія, и возрастаеть до большей мѣры; тогда, какъ сказала невѣста, исполняется воля Божія, какъ на небѣ, такъ и на землѣ, по причинѣ ангельскаго безстрастія, преуспѣвающаго и въ насъ. Воть что уразумѣли мы въ словахъ: закляхъ васъ, дщери іерусалимли, въ силахъ и крѣпостехъ села: аще воставите, и возбудите любовъ дондеже восхощетъ. Если же найдется иное какое слово, болѣе приближающееся къ истинѣ искомаго; то примемъ благодать, и возблагодаримъ Открывающаго сокровенныя тайны Духомъ Святымъ о Христѣ Іисусѣ, Господѣ нашемъ. Ему подобаетъ слава во вѣки вѣковъ! Аминь.
 

Въ нынѣшнемъ чтеніи предложенное намъ изъ любомудрія Пѣсни пѣсней и приводитъ въ пожеланіе обозрѣть превысшія блага, и въ души наши влагаетъ печаль, внушая нѣкоторымъ образомъ отчаяніе невозможностію уразумѣть непостижимое. Ибо какъ не ощутить человѣку печали, усматривая, что приведенная въ чистоту душа, послѣ того, какъ въ столькихъ восхожденіяхъ возвышена любовію до пріобщенія блага, по видимому, какъ говоритъ Апостолъ, не постигла еще искомаго? Хотя, смотря на оныя восхожденія, которыя совершены по сказанному въ предшествовавшихъ бесѣдахъ, ублажилъ я ее за то восхожденіе, въ которое познала она сладкую яблонь, отличивъ ее отъ безплодія лѣсныхъ деревъ, и сѣнь яблони содѣлала вожделѣнною, и усладившись плодомъ, вошла въ ложницу веселія (веселіе же именуетъ она виномъ, отъ котораго веселится сердце вкушающихъ), и вчиненная въ любовь, утверждается въ мѵрѣхъ, обложенная яблоками, и принявъ въ сердце стрѣлу любви, снова въ рукахъ стрѣльца сама дѣлается стрѣлою, руками сильнаго направляемою въ цѣль истины. Видя сіе и подобное сему, разсуждалъ я, что возвысившаяся на столько степеней душа достигла самого верха блаженства. Но, сколько видно, совершенное доселѣ есть еще только предначатіе восхожденія, потому что душа всѣ оные восходы именуетъ не какимъ-либо обозрѣніемъ или яснымъ постиженіемъ истины, но гласомъ желаннаго, котораго свойства отличаются по слуху, а не по разумѣнію и познаются и увеселяють. Посему, если душа, столько возвысившаяся, сколько, какъ знаемъ, возвысился Павелъ, восхищенный до третіихъ небесъ, не оказывается еще въ точности достигшею предлежащаго ей; что, по всей вѣроятности, будетъ съ нами, или что заключить намъ о себѣ, которые не приблизились даже и къ преддверіямъ таинницъ, предстоящихъ нашему обозрѣнію? А неудобозримость искомаго можно видѣть изъ сказаннаго душею.

Гласъ Брата моего, — говорить она; не видъ, не лице, не очертаніе, указывающее на естество искомаго, но гласъ, доставляющій только догадку, а не твердое свидѣтельство о томъ, Кто Таковъ издающій гласъ. Ибо что изрекаемое походитъ больше на уподобленіе, а не на какую-либо несомнѣнную удостовѣренность въ постиженіи, явствуетъ сіе изъ того, что слово не ограничивается однимъ какимъ-либо смысломь и не одинъ образъ имѣеть въ виду; напротивъ того, изъ сказуемаго явно, что душа въ сихъ видѣніяхъ увлекается многимъ, думая видѣть и нѣчто иное, и не останавливаясь постоянно на однихъ и тѣхъ же чертахъ постигнутаго. Сказано: се Той идетъ, не стоя на мѣстѣ, не дожидаясь, чтобы во время остановки позналъ Его устремляющій на Него взоръ, но похищая себя изъ вида прежде, нежели душа пришла въ совершенное познаніе. Ибо продолжаетъ она: идетъ скача на горы и прескача на холмы (Пѣсн. 2, 8). И хотя признается теперь серною, но опять уподобляется и молодому оленю. Душа говоритъ: подобенъ есть Братъ мой сернѣ, или младу еленю на горахъ Веѳильскихъ (Пѣсн. 2, 9). Такъ всегда постигаемое имѣеть то однѣ, то другія черты.

Сіе-то по первоначальному понятію приводитъ меня въ печаль, ввергая въ отчаяніе достигнуть точнаго уразумѣнія Превысшаго. Впрочемъ, возложивъ надежду на Бога, дающаго глаголъ благовѣствующимъ силою многою (Псал. 67, 12), должно попытаться и сіе обозрѣніе послѣдовательно и въ нѣкоторой связи приноровить къ тому, чтó выразумѣли мы прежде. Гласъ Брата моего, — говорить душа, — и тотчасъ присовокупляетъ: се Той идетъ. Чтó-же подразумѣваемъ въ этомъ? То, что, можетъ быть, сказанное предуказуетъ открытое намъ Евангеліемъ домостроительство Бога Слова, какъ предвозвѣщенное Пророками, такъ вполнѣ открытое Богоявленіемъ Сына во плоти. Ибо Божественный гласъ свидѣтельствуетъ дѣлами, и съ словомъ обѣтованія согласуется исполненіе, какъ говоритъ Пророкъ: якоже слышахомъ, тако и видѣхомъ (Псал. 47, 9). Душа говоритъ: гласъ Брата моего (то есть, что мы слышали): се Той идетъ (это пріяли мы очами), многочастнѣ и многообразнѣ древле Богъ глаголавый отцемъ во пророцѣхъ (вотъ и слышаніе гласа), въ послѣдокъ дній глагола намъ въ Сынѣ (Евр. 1, 1-2), Это и есть сказанное невѣстою: се Той идетъ, скача на горы и прескача на холмы, какъ сродно и сообразно сернѣ въ особенномъ нѣкоемъ отношеніи, и опять, по другому понятію, уподобляясь младу еленю. Серна означаетъ остроту зрѣнія у Назирающаго всяческая. Ибо сказываютъ, что животное сіе, чрезвычайно зоркое, по этой силѣ имѣетъ свое имя: но быть зоркимъ то же, что и быть видящимъ. Итакъ, Кто надъ всѣмъ назираетъ, у Кого все въ виду, Тотъ потому, что все видитъ, именуется Богомъ всяческихъ. Посему, такъ какъ во плоти явился Богъ, явившійся міру для низложенія сопротивныхъ силъ, то уподобляется Онъ сернѣ, какъ Призрѣвшій съ небесъ на землю, и молодому оленю, какъ Перескакивающій чрезъ горы и холмы, то есть, Попирающій и Сокрушающій лукавыя высоты демонской злобы. Ибо Писаніе горами называетъ то, что приведено въ смятеніе крѣпостію Его, какъ говоритъ Давидъ, преложено въ сердца морская (Псал. 45, 3), и погружено въ сродномъ сему мѣстѣ бездны. Объ этихъ горахъ Господь сказалъ ученикамъ: аще имате вѣру, яко зерно горушно, рцыте горѣ сей (указывая при семъ словѣ на онаго лукаваго на новые мѣсяцы мучащаго бѣса): двигнися и верзися въ море (Матѳ. 17, 15. 20). Итакъ, поелику естеству молодыхъ оленей свойственно истреблять ядовитыхъ пресмыкающихся, дыханіемъ и качествомъ плоти своей обращать въ бѣгство этотъ родъ змѣй, то посему Назирающій всяческая уподобляется сернѣ и еленю младу, какъ попирающій и истребляющій сопротивную силу, которая въ переносномъ значеніи названа горами и холмами.

Посему Жениховъ былъ тотъ гласъ, которымъ глаголалъ Богъ во пророцѣхъ, и по гласѣ пришло Слово, скача на сопротивныя горы и прескача на холмы, равно покоряя подъ ноги Свои всякую отступническую силу и низшую, и высшую. Ибо различіе холмовъ отъ горъ то и даетъ разумѣть, что и властвующій надъ сопротивными низлагается подобно своему подчиненному, попираемый съ силою и властію. Ибо одинаково покоряются левъ и драконъ, — эти высшіе, и также змій и скорпіонъ, почитаемые низшими. Скажу для примѣра: въ толпахъ, слѣдовавшихъ за Господомъ, были горы — бѣсы, или въ синагогахъ, или въ странѣ Герасиновъ, или въ другихъ многихъ мѣстахъ, высившіе и возносившіе главу надъ естествомъ человѣческимъ. Изъ нихъ были и холмы, и горы, и высшіе, и низшіе. Но младый елень, истребитель зміевъ, и учениковъ претворяющій въ естество еленей, когда говоритъ: се даю вамъ власть наступати на змію и на скорпію (Лук. 10, 19), на всѣхъ равно налагаетъ стопу, тѣхъ обращая въ бѣгство, а съ сихъ прескача на другихъ и тѣмъ доказывая, что величіе высокихъ по добродѣтели не затемняется высотами порока. Ибо горы Веѳильскія, какъ видно изъ толкованія имени, указываютъ на жизнь высокую и небесную; потому что реченіе: Веѳиль, какъ утверждаютъ знатоки еврейскаго языка, значить: домъ Божій, почему сказано: на горахъ Веѳильскихъ.

Ихъ-то увидѣло содѣлавшееся чистымъ и зоркое око души, скачущее вмѣстѣ съ Божественными оными скаканіями по высотамъ сопротивныхъ; и о томъ, что будетъ въ послѣдствіи времени, ведетъ рѣчь, какъ уже о настоящемъ, по достовѣрности и несомнѣнности чаемой благодати взирая на надежду, какъ на дѣло. Ибо говоритъ, что Той, Кто съ благодвижною скоростію скачетъ на горы и перескакиваетъ съ холмовъ на холмы, показываетъ Себя неподвижнымъ, остановясь позади стѣны и бесѣдуя сквозѣ мрежи оконцевъ. Буквально же читается такъ: се Сей стоитъ за стѣною нашею, проглядаяй оконцами, приницаяй сквозѣ мрежи (Пѣсн. 2, 9). Посему описываемое въ словѣ, если понимать чувственно, таково: Возлюбившій съ невѣстою, пребывающею внутри дома, бесѣдуетъ въ окна, между тѣмъ какъ раздѣляетъ обоихъ находящаяся среди нихъ стѣна, но словесное общеніе происходитъ безпрепятственно, глава проглядываетъ въ окно, и глазъ приникаетъ внутрь сквозь оконныя сѣтки. Высшій же взглядъ держится того смысла, какой найденъ по предыдущему изслѣдованію. Ибо слово постепенно и послѣдовательно приближаетъ естество человѣческое къ Богу, сперва озаряя его чрезъ Пророковъ и предписанія закона. Такъ понимаемъ, что Пророки суть оконца, вводящія свѣтъ, ткань же законныхъ предписаній — мрежи, а сквозь то и другое проникаетъ внутрь лучъ истиннаго свѣта. Но послѣ сего происходитъ совершенное озареніе свѣтомъ, когда сѣдящимъ во тмѣ и сѣни является Свѣтъ (Матѳ. 4, 16) истинный, по раствореніи съ естествомъ нашимъ. Посему сперва лучи пророческихъ и законныхъ понятій, возсіявающіе душѣ сквозь разумеваемыя нами оконца и мрежи, возбуждаютъ пожеланіе увидѣть солнце на открытомъ небѣ. И такимъ образомъ пожеланное исполняется потомъ на самомъ дѣлѣ.

Послушаемъ же, что глаголеть Церкви Тотъ, Кто не вошелъ еще внутрь, но стоитъ и вѣщаетъ ей въ проводники свѣта. Ибо говорить она: отвѣщаетъ Братъ мой и глаголетъ мнѣ, востани, пріиди ближняя Моя, добрая Моя, голубице Моя, яко се зима прейде, дождъ отъиде, отъиде себѣ, цвѣти явишася на земли, время обрѣзанія приспѣ, гласъ горлицы слышанъ въ земли нашей, смоквь изнесе цвѣтъ [1] свой, винограды зреюще даша воню. (Пѣсн. 2, 10-13). Какъ прекрасно описываетъ пріятность весны Творецъ ея, Которому говоритъ Давидъ: жатву и весну Ты создалъ еси (Псал. 73, 17)! Полагаетъ конецъ зимней унылости, сказывая, что прошла и зимняя угрюмость и непріятность дождей. Указываетъ на луга, наполненные и украшающіеся цвѣтами. О цвѣтахъ же говоритъ, что они въ полной красѣ, и пригодны къ обрѣзанію, такъ что, безъ сомнѣнія, собиратели цвѣтовъ сорвутъ ихъ на плетеніе вѣнковъ или на пріуготовленіе мѵра. Къ пріятности времени присоединяетъ слово и то, что рощи оглашаются пѣніемъ птицъ, раздается въ слухъ пріятный голосъ горлицъ. Упоминаетъ также о смоквѣ и о виноградѣ, о будущемъ отъ нихъ наслажденіи, которому полагается начало видимымъ, а именно въ смоквѣ произращеніемъ зародышей, а на виноградной лозѣ появленіемъ цвѣта; почему обоняніе услаждаетъ она благовоніемъ. Такъ слово роскошно описываетъ весеннее время года, отметая все угрюмое и останавливаясь на пріятныхъ изображеніяхъ. Но нѣтъ, думаю, надобности удерживать мысль на описаніи сихъ пріятностей; а напротивъ того, ими надлежитъ путеводиться къ означаемымъ сими описаніями таинствамъ, чтобы открылось намъ богатство мыслей, сокровенное въ реченіяхъ. Посему, чтó же значить то, о чемъ говоримъ мы?

Человѣческій родъ оцѣпенѣлъ нѣкогда отъ мраза идолослуженія, когда удободвижное человѣческое естество преложилось въ неподвижное естество чтилищь. Ибо сказано: подобни имъ да будутъ творящіи я и вси надѣющіися на ня (Псал. 134, 18). Сему и слѣдовало произойти. Ибо какъ возводящіе взоръ къ истинному Божеству пріемлютъ въ себя черты, свойственныя естеству Божественному; такъ внимающій суетѣ идоловъ претворяется въ тоже, чтó у него предъ глазами, изъ человѣка дѣлаясь камнемъ. Итакъ, поелику, окаменѣвъ оть служенія идоламъ, неподвижно было къ лучшему естество, оцѣпенѣвшее отъ мраза идолопоклонства; то по сему самому въ лютую зиму сію возсіяваетъ солнце правды и производитъ весну; когда полуденный вѣтръ разрѣшаетъ таковое оцѣпенѣніе, и вмѣстѣ съ возсіяніемъ солнечныхъ лучей согрѣваетъ все освѣщаемое ими, чтобы и окаменѣвшій отъ мраза человѣкъ, какъ скоро разгорячится духомъ, и согрѣть будетъ лучемъ Слова, снова содѣлался водою, текущею въ жизнь вѣчную. Ибо сказано: дхнетъ духъ Его, и потекутъ воды (Псал. 147, 7), по обращеніи камня во езера водная и несѣкомаго во источники водныя (Псал. 113, 8); о чемъ открытѣе взывалъ іудеямъ Креститель, говоря, что камни сіи будуть воздвигнуты, и соделаются чадами Патріарху, уподобляясь ему добродѣтелію (Матѳ. 3, 9).

Итакъ, вотъ что слышить отъ Слова Церковь, въ пророческія оконца и сквозь законныя мрежи пріемля лучъ истины, когда стояла еще преобразовательная стѣна ученія, разумѣю законъ, дающій сѣнь грядущихъ благъ, но не указующій самаго образа вещей (Евр. 10, 1). Позади сей-то стѣны стояла истина, тѣсно связанная съ прообразомъ, сперва чрезъ Пророковъ озарявшая Церковь Словомъ, а потомъ явленіемъ Евангелія разсѣявшая всякое подобное тѣни представленіе прообраза, при чемъ средостѣніе разорено, внутренній же воздухъ въ домѣ соединился съ эѳирнымъ свѣтомъ, такъ что нѣтъ болѣе потребности въ освѣщеніи чрезъ оконца, когда самъ истинный свѣтъ евангельскими лучами просвѣщаетъ все внутреннее. Посему-то Слово, воставляющее низверженныя (Псал. 144, 15), въ проводники свѣта взываетъ Церкви, говоря: востань отъ паденія, поползнувшаяся въ срамоту грѣха, потерпѣвшая запинаніе отъ змія, падшая на землю, и пребывающая въ паденіи преслушанія, востань. Даже недостаточно тебѣ быть востановленною только отъ паденія, — продолжаетъ слово, — но и пріиди, преспѣяніемъ въ добрѣ совершая теченіе добродѣтели. Сіе дознали мы и на разслабленномъ. Слово не воставляетъ только сіе бремя одра, но и повелѣваетъ ему ходить; при чемъ, кажется мнѣ, перехожденіемъ съ мѣста на мѣсто Писаніе означаетъ поступленіе къ лучшему и возрастаніе въ ономъ.

Посему Женихъ говоритъ: востани, и пріиди. Какая сила въ повелѣніи! Гласъ Божій подлинно есть гласъ силы, какъ говоритъ псалмопѣніе: се дастъ гласъ свой, гласъ силы (Псал. 67, 34); и: Той рече, и быша, Той повелѣ, и создашася (Псал. 32, 9). Вотъ и теперь сказалъ лежащей: востани, и еще: пріиди и повелѣніе немедленно исполняется на дѣлѣ. Ибо невѣста вмѣстѣ и пріемлетъ въ себя силу Слова, и востаетъ на ноги, и предстоитъ и дѣлается ближнею свѣту, какъ засвидѣтельствовано Самимъ Словомъ, давшимъ сіе приказаніе; ибо такъ говоритъ: востани, пріиди ближняя Моя, добрая Моя, голубице Моя (Пѣсн. 2, 10). Что за порядокъ въ словѣ! Какъ одно соединено тѣсно съ другимъ! Какъ связно, какъ бы въ цѣпи какой, сохраняется послѣдовательность понятій! Слышитъ невѣста повелѣніе, укрѣпляется въ силахъ отъ этого слова и востаетъ, проходитъ, приближается, дѣлается доброю, именуется голубицей. Ибо возможно ли прекрасный образъ увидѣть въ зеркалѣ, въ которомъ не бывало изображенія какого-либо прекраснаго лица? Посему и зеркало естества человѣческаго не прежде стало прекрасно, но уже послѣ того, какъ приблизилось къ прекрасному, отразило въ себѣ образъ Божественной красоты. Какъ имѣло оно въ себѣ видъ змія, пока лежало на землѣ, и на него взирало; такъ, подобно сему, поелику востало, лицемъ къ лицу стоитъ съ добромъ, а порокъ оставило позади себя; то, на что взираетъ, образъ того и пріемлетъ на себя. Взираетъ же на первообразную красоту, а красота — голубица. Приблизившись чрезъ это къ свѣту, дѣлается свѣтомъ, во свѣтѣ же отражается прекрасный образъ голубицы, разумѣю ту голубицу, образъ которой извѣстилъ о присутствіи Святаго Духа.

Такъ Слово, подавъ гласъ невѣстѣ, и какъ ближнюю, наименовавъ ее доброю, а за доброту назвавъ голубицею, продолжаетъ и послѣдующую рѣчь, сказавъ, что не владычествуетъ болѣе унылость душевной зимы, потому что мразъ не противостоитъ лучу. Се, — говоритъ Слово, — зима прейде, дождъ отъиде, отъиде себѣ (Пѣсн. 2, 11). Многоименнымъ дѣлаеть зло, придавая ему наименованія по различіямъ дѣйствій. Одно и то же и зима, и дождь, и капли, но въ отдѣльности каждымъ изъ сихъ именованій означается одно какое-либо въ особенности искушеніе. Зимою, что зеленѣло, вянетъ, краса деревъ, естественно украшающихся листьями, опадаетъ съ вѣтвей и смѣшивается съ землею, умолкаетъ сладкопѣніе голосистыхъ птицъ, предается бѣгству соловей, нѣмѣетъ ласточка, чуждается гнѣзда горлица, все уподобляется унылости смерти, мертвѣетъ отпрыскъ, умираетъ зелень, и какъ кости, съ которыхъ снята плоть, такъ вѣтви, обнаженныя отъ листьевъ, дѣлаются непріятнымъ зрѣлищемъ вмѣсто того благообразія, какое вѣтвямъ доставляли зеленые отпрыски. Что же скажетъ иный о бѣдствіяхъ на морѣ, бывающихъ зимою? Какъ оно, вращаясь и воздымаясь изъ глубинъ, уподобляется буграмъ и горамъ, прямо вверхъ подымая водяную вершину? Какъ подобно непріятелю устремляется на сушу, несется изъ береговъ, непрерывными ударами волнъ, какъ прираженіями военныхъ орудій, потрясая землю? Но всѣ сіи и подобныя симъ зимнія невзгоды представляй себѣ въ иносказательномъ значеніи. Что значитъ отцвѣтающее и увядающее зимою? Что — падающее съ вершинъ и разрѣшающееся въ землю? Что — умолкающій голосъ пѣвчихъ птицъ? Что — ревущее водами море? Что идущій при этомъ дождь? Что — дождевыя капли? Какъ дождь отходитъ себѣ? Ибо всѣмъ этимъ загадочное изображеніе таковой зимы означаетъ нѣчто одушевленное и произвольное.

Хотя слово наше и не станетъ объяснять сего по порядку, но слушающему, можетъ быть, явенъ смыслъ, заключающійся въ каждомъ изреченіи. Такъ, напримѣръ, естество человѣческое цвѣло первоначально, пока было въ раю, напаяемое водою онаго источника, и зеленѣло, когда вмѣсто листьевъ украшалъ его стебль безсмертія. Но поелику зима преслушанія изсушила корень; то цвѣтъ опалъ, и разложился въ землю, человѣкъ утратилъ лѣпоту безсмертія, по охлажденіи любви къ Богу отъ умножившихся беззаконій изсохла зелень добродѣтелей; а отсего сопротивными духами воздвигнуто въ насъ множество различныхъ страстей, отъ которыхъ постигаютъ душу гибельныя крушенія. Но вотъ пришелъ Сотворившій весну душъ нашихъ, Который запретилъ лукавому духу, воздвигшему нѣкогда море, а вѣтрамъ и морю сказалъ: молчи, престани (Марк. 4, 3. 9); и все пришло въ тишину и благоведріе, все снова начинаетъ разцвѣтать, и наше естество украшается свойственными ему цвѣтами. Цвѣты же жизни нашей суть добродѣтели, которыя нынѣ цвѣтутъ, плодъ же свой приносятъ во время свое. Потому говоритъ Слово: зима прейде, дождь отъиде, отъиде себѣ: цвѣти явишася на земли, время обрѣзанія приспѣ (Пѣсн. 2, 11-12). Видишь, — говоритъ, — лугъ, цвѣтущій добродѣтелями? Видишь цѣломудріе — этотъ бѣлый и благовонный кринъ? Видишь стыдливость — эту розу? Видишь эту фіалку — Христово благоуханіе? Почему же не соплетаешь изъ нихъ вѣнца? Теперь время, въ которое собравшему надлежитъ украситься плетеніемъ таковыхъ вѣнцевъ, время обрѣзанія приспѣ. О семъ свидѣтельствуетъ тебѣ гласъ горлицы, то есть, гласъ вопіющаго въ пустыни (Марк. 1, 3); ибо горлица эта — Іоаннъ, этотъ предтеча свѣтлой весны, указующій людямъ прекрасные цвѣты добродѣтели и предлагающій ихъ намѣревающимся стать собирателями цвѣтовъ; потому что указывалъ на Цвѣтъ отъ кореня Іессеева, на Агнца Божія, вземлющаго грѣхъ міра, и внушалъ покаяніе въ худыхъ дѣлахъ и добродѣтельное житіе.

Ибо продолжаеть Слово: гласъ горлицы слышанъ въ земли нашей (Пѣсн. 2, 12), землею, можетъ быть, именуетъ осуждаемыхъ за порочную жизнь, какими Евангеліе представляетъ мытарей и блудницъ. Ими услышано было Іоанново слово, когда прочіе не принимали проповѣди. А сказанное о смоквѣ, что изнесе цвѣтъ свой (Пѣсн. 2, 13), будемъ разумѣть такъ: смоква отъ дѣйствія на нее теплоты весьма сильно втягиваетъ въ себя влагу изъ глубины, и какъ скоро въ сердцевинѣ ея скопляется много сырости, при перевариваніи соковъ, происходящемъ въ растеніи, естество по необходимости извергаетъ изъ вѣтвей, что въ сокахъ было негоднаго и земленистаго; и дѣлаетъ это многократно, чтобы подлинный и питательный плодъ дать отъ себя въ надлежащее время чистымъ отъ неполезнаго качества. Сіе же вмѣсто сладкаго и совершеннаго плода, въ видѣ плода также производимое смоквою, называется цвѣтомъ (ὄλυνϑος), который хотя и самъ можетъ со временемъ стать снѣднымъ для желающихъ, однако-же — не плодъ, а служитъ только предначатіемъ плода. Посему, кто увидитъ это, тотъ, конечно, собираетъ уже почти плоды; потому что цвѣтъ, о которомъ сказано, что изнесе его смоковница, служитъ знакомъ годныхъ въ снѣдь смоквъ.

Поелику Слово описываетъ невѣстѣ духовную весну; а время сіе сопредѣльно съ двумя временами года, временемъ зимней унылости и временемъ вкушенія плодовъ лѣтомъ; то, хотя ясно возвѣщаетъ Оно, что худыя времена миновались, однакоже не совершенно еще показываеть плоды добродѣтели, но сберегаеть ихъ къ надлежащему времени, когда настанетъ жатва. А чтó означается жатвою, конечно, знаешь изъ Господняго слова, въ которомъ сказано, что жатва кончина вѣка естъ (Матѳ. 13, 39). Теперь же указуеть Слово на цвѣтущія при добродѣтеляхъ надежды, которыхъ плодъ, какъ говоритъ Пророкъ, появится во время свое (Псал. 1, 3). Итакъ, поелику естество человѣческое, подобно упоминаемой здѣсь смоковницѣ, въ продолженіе умопредставляемой нами зимы, собрало въ себя много дурной влаги, то Содѣлывающій для насъ душевную весну, и надлежащимъ воздѣлываніемъ Возращающій человѣчество, сперва вмѣсто побѣговъ прекрасно извергаетъ изъ естества все, что въ немъ есть земленистаго и неполезнаго, очищая исповѣдію отъ излишествъ, и потомъ уже, правилами болѣе образованной жизни налагая на него нѣкія черты чаемаго блаженства, какъ бы цвѣтомъ какимъ, провозвѣщаетъ будущую сладость смоквъ. Сіе-то и означается сказаннымъ, что смоква изнесе цвѣтъ свой.

Такъ разумѣй и зрѣющій виноградъ, изъ котораго вино, веселящее сердце, наполнитъ нѣкогда чашу премудрости, и съ высокимъ проповѣданіемъ (Прит. 9, 3) предложено будеть сопиршественникамъ, съ правомъ почерпнуть въ немъ доброе и трезвенное упоеніе, разумѣю то упоеніе, въ которомъ человѣкъ отъ вещественнаго восторгается къ Божественному. Теперь виноградъ украшается цвѣтомъ, и издается имъ нѣкое благоухающее, пріятное и сладостное испареніе, срастворенное съ объемлющимъ Духомъ; безъ сомнѣнія же, наученный Павломъ, знаешь этого Духа, Который содѣлываетъ благоуханіе сіе въ спасаемыхъ (2 Кор. 2, 15).

Сіи признаки прекрасной весны душъ напередъ указуетъ Слово невѣстѣ и понуждаеть поспѣшнѣе насладиться предлагаемымъ, возбуждая ее своими рѣчами и говоря: востани, прiиди ближняя Моя, добрая Моя, голубице Моя (Пѣсн. 2, 13). Сколько догматовъ въ реченіяхъ сихъ кратко указуетъ намъ Слово! Ибо богодухновенному ученію несвойственно изъ какого-либо пустаго суесловія останавливаться на однихъ и тѣхъ же реченіяхъ. Напротивъ того, повтореніемъ симъ показывается нѣкая великая и боголѣпная мысль, именно же сказуется нѣчто подобное слѣдующему. Блаженное, вѣчное и всякій умъ превышающее Естество, всѣ естества Собою объемля, никакимъ не объемлется предѣломъ. Ибо въ разсужденіи Его не представляется ничего, ни времени, ни мѣста, ни цвѣта, ни очертанія, ни вида, ни объема, ни количества, ни протяженія, ни инаго чего описующаго, именованія, или вещи, или понятія; напротивъ того, всякое добро, о Немъ умопредставляемое, простирается въ безпредѣльность и некончаемость. Гдѣ не имѣетъ мѣста зло, тамъ нѣтъ никакого предѣла добру. Въ насъ, при измѣнчивости естества, поелику въ произволеніи нашемъ есть равная возможность склоняться к тому и другому из противоположнаго, и доброе, и злое поперемѣнно уступаютъ мѣсто другъ другу, и предѣломъ добраго дѣлается появляющійся порокъ; и всѣ предначинанія душъ нашихъ, одно другому противоположныя и противящіяся, другъ другу уступаютъ мѣсто, и другъ другомъ опредѣляются. Но Естество простое, чистое, однообразное, непреложное, неизмѣняемое, всегда одно и то же, никогда изъ Себя не выходящее, потому что не допускаетъ до Себя возможности быть въ общеніи съ зломъ, пребываетъ безпредѣльнымъ въ добрѣ, не видя даже предъ Собою и предѣла, потому что не имѣетъ въ виду ничего противоположнаго. Посему, когда человѣческую душу привлекаетъ къ общенію съ Собою, тогда по преимуществу въ лучшемъ въ равной тому всегда мѣрѣ ставитъ ее выше, нежели сколько она причастна; потому что душа по причастіи превосходнѣйшаго становится непрестанно выше себя самой, и, возрастая, не останавливается въ возрастаніи; добро, котораго она причастна, однако пребываетъ наравнѣ съ нею, и душа, всегда болѣе и болѣе причащающаяся наравнѣ съ тѣмъ находитъ оное непрестанно въ преизбыткѣ.

Итакъ, обратимъ взоръ на невѣсту, по восхожденіямъ добродѣтели, какъ бы по ступенямъ лѣстницы, руководимую Словомъ на высоту. Сперва Слово оконцами Пророковъ и сквозѣ мрежи заповѣдей закона вводитъ свѣтлый лучъ, приглашаетъ ее приблизиться къ свѣту и стать прекрасною при свѣтѣ, принявъ на себя видъ голубицы. Потомъ, когда, сколько могла вмѣстить, пріиметъ на себя красотъ, опять Слово, какъ еще вовсе непричастную красотъ, привлекаетъ къ пріобщенію красоты превысшей, чтобы, по мѣрѣ преспѣянія, при представляющейся непрестанно новой красотѣ, возрастало въ ней вмѣстѣ пожеланіе, и представлялось ей, что она, по преизбытку открываемыхъ всегда въ высотѣ благъ, едва только приступаетъ къ восхожденію. Посему-то Слово воставшей уже невѣстѣ повторяетъ: востани, и идущей: пріиди. Ибо и для того, кто дѣйствительно восталъ, никогда не прекратится нужда воставать непрестанно, и для поспѣшающаго ко Господу не истощится путь къ продолженію Божественнаго теченія. Всегда надлежитъ воставать, и приближающимся даже къ цѣли въ теченіи своемъ никогда не успокаиваться. Сколько разъ повторяетъ Женихъ: востани и пріиди, столько же разъ даетъ силу на восхожденіе къ большему совершенству. Такъ разумѣй и что далѣе предложено въ словѣ. Повелѣвающій изъ прекрасной дѣлаться прекрасною предлагаетъ прямо апостольское слово, предписывая въ той же образъ преображаться отъ славы въ славу (2 Кор. 3, 18), такъ что — слава для насъ, если и непрестанно пріемлемое и всегда обрѣтаемое, хотя бы оно было чѣмъ-то наиболѣе всего великимъ и возвышеннымъ, признается нами меньшимъ чаемаго въ послѣдствіи, Посему и той, которая по прежнимъ преспѣяніямъ была голубицею, тѣмъ не менѣе снова повелѣвается по преобразованіи въ лучшее стать тою же голубицею. И если исполнится это послѣдующее слово и то, что выше сего, покажетъ опять симъ же наименованіемъ.

Ибо говоритъ: пріиди въ себя, голубице Моя, въ покровѣ каменнѣ; близь предстѣнія (Пѣсн. 2, 14). Посему какое восхожденіе къ совершенству означается сказаннымъ теперь? То, чтобы не имѣть болѣе въ виду старанія о привлекающемъ, но путеводителемъ къ лучшему избрать собственное вожделѣніе. Ибо сказано: пріиди въ себя; не оть скорби, не по нуждѣ, но собственными своими разсужденіями, безъ понудительной необходимости, усиливъ въ себѣ ревность о прекрасномъ, потому что добродѣтель не знаетъ надъ собою властелина, произвольна, свободна отъ всякой необходимости. Таковъ былъ Давидъ, который молится, чтобы о вольныхъ только дѣлахъ его благоволилъ Богъ (Псал. 118, 108), и даетъ обѣщаніе принести жертву волею (Псал. 53, 8). Таковъ каждый изъ святыхъ, посвящающій себя Богу и приводимый къ тому не нуждою. Посему и ты покажи совершенную готовность воспріять въ себя вожделѣніе восхожденія къ лучшему. А содѣлавшись таковою, — говоритъ Слово невѣстѣ, — придешь въ покровъ каменный, близь предстѣнія. Сказанное Словомъ (ибо загадочную сію рѣчь надлежитъ переложить въ болѣе ясную) имѣетъ такой смыслъ: одинъ покровъ душѣ человѣческой — высокое Евангеліе; кто подъ симъ покровомъ, тотъ послѣ того, какъ истина раскрыла сокровенныя гаданія заповѣдей, не имѣетъ уже нужды въ ученіи прикровенномъ понятіями иносказательными и загадочными. А что камнемъ называется евангельская благодать, не будеть сего оспоривать никто, сколько-нибудь пріобщившійся вѣрѣ. Ибо изъ многихъ мѣстъ Писанія можно дознать, что камень есть Евангеліе. Посему смыслъ сказаннаго таковъ: если ты, душа, упражнялась въ законѣ, если сквозь пророческія оконца увидѣла разумѣніемъ лучи свѣта, то не оставайся дольше подъ тѣнію стѣны закона, потому что стѣна производить сѣнь грядущихъ благъ, а не самый образъ вещей: напротивъ того, перейди по близости отъ стѣны на камень, потому что камень въ связи съ предстѣніемъ; такъ какъ евангельской вѣрѣ предстѣніемъ служитъ законъ, и во взаимной между собою связи ученія, одно другому по силѣ своей близкія. Къ заповѣди: не прелюбодѣйствуй, что ближе другой заповѣди: не пожелай, и къ этой: будь чистъ отъ убійства, также другой: не скверни сердца своего гнѣвомъ? Итакъ, поелику покровъ каменный въ связи съ предстѣніемъ, то не далекъ для тебя переходъ со стѣны на камень. Обрѣзаніе на стѣнѣ, обрѣзаніе и на камнѣ; овца и здѣсь и тамъ; тамъ кровь, и здѣсь кровь; тамъ Пасха, и здѣсь Пасха; и все почти тоже, однимъ и тѣмъ же между собою связано, кромѣ одного, что камень духовенъ, а стѣна перстна, и съ стѣною вмѣстѣ образуется тѣлесное и земное, а евангельскій камень не имѣетъ въ себѣ плотскаго бренія понятій. Но и обрѣзаніе пріемлетъ человѣкъ, и пребываетъ всецѣло здравымъ, не терпя никакой утраты отъ урѣзанія въ составѣ естества. Хранитъ онъ и субботу тѣмъ, что не дѣлаетъ зла, и не допускаетъ праздности въ добрѣ, научившись, что дѣлать добро позволительно и въ субботу. Вкушеніе пищи признаетъ безразличнымъ, и не касается нечистаго; ибо наученъ Камнемъ, что не сквернитъ ничто входящее устами (Матѳ. 15, 11). Напротивъ того, отвергая во всемъ тѣлесныя наблюденія закона, смыслъ реченій прелагаетъ на духовное и разумное значеніе, согласно съ Павломъ, который сказалъ: законъ духовенъ есть (Рим. 7, 14). Ибо кто такъ пріемлетъ законъ, тотъ становится подъ покровомъ евангельскаго Камня, тѣсно соединеннымъ съ тѣлеснымъ предстѣніемъ.

Вотъ что взывало Слово невѣстѣ въ оконца, и прекрасно отвѣтствуетъ на это голубица сія, озаренная лучемъ мыслей, и уразумѣвшая Камень, который есть Христосъ (1 Кор. 10, 4). Ибо говорить: яви ми зракъ Твой, и услышанъ сотвори ми гласъ Твой: яко гласъ Твой сладокъ, и образъ Твой красенъ (Пѣсн. 2, 14). Сказанное же ею имѣетъ такой смыслъ: не бесѣдуй больше со мною пророческими и законными гаданіями, но въ такой мѣрѣ, сколько могу видѣть, покажи мнѣ Себя явно, чтобы стать мнѣ внутри евангельскаго Камня, оставивъ предстѣніе закона. И сколько вмѣститъ мой слухъ, столько въ уши мои дозволь войдти гласу Твоему; ибо если гласъ этотъ и въ оконца такъ сладокъ, то кольми паче будетъ любезенъ при явленіи Твоемъ лицемъ къ лицу. Такъ говоритъ невѣста, уразумѣвъ тайну евангельскаго Камня, на сколько руководило ее къ тому многочастно и многообразно въ оконцахъ бывшее Слово, и приходить въ вожделѣніе Богоявленія во плоти, чтобы Слово стало плотію, Богъ явился во плоти, и слуху нашему сталъ слышенъ Божественный гласъ, обѣщающій достойнымъ вѣчное блаженство. Но какъ сходны съ симъ прошеніемъ невѣсты слова Симеона, который говоритъ: нынѣ отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, съ миромъ: яко видѣстѣ очи мои спасеніе Твое (Лук. 2, 29-30)! Ибо онъ увидѣлъ, какъ желала видѣть невѣста. Сладкій же гласъ Жениховъ познаютъ пріявшіе благодать Евангелія, изрекшіе: глаголы живота вѣчнаго имаши (Іоан. 6, 68).

Посему чистый Женихъ пріемлетъ прошеніе невѣсты, какъ справедливое, и намѣреваясь показать Себя ей явно, сперва понуждаетъ ловцевъ изловить лисицъ, чтобы винограду не было отъ нихъ больше препятствія къ созрѣванію, говоря: имите намъ лисы, которыя, хотя малы, но губятъ винограды: винограды же зацвѣтутъ, если ничто не будетъ имъ больше причинять вреда. Имите намъ лисы малыя, губящія винограды: и виногради наши созрѣваютъ (Пѣсн. 2, 15). Можно ли слѣдовать за высотою сихъ мыслей по ихъ достоинству? Какое чудо Божественнаго величія заключаеть въ себѣ это слово! Какой преизбытокъ Божія могущества выражается значеніемъ сказаннаго! Тотъ, о комъ говорится такъ многое, этотъ человѣкоубійа (Іоан. 8, 44), во злобѣ сильный (Псал. 51, 1), у кого языкъ изощренъ, яко бритва (Псал. 51, 2) со угльми пустынными (Псал. 119, 4), кто ловитъ, яко левъ во оградѣ своей (Псал. 9, 30), этотъ змій великій (Іез. 29, 3), отступникъ (Іов. 26, 13), адъ, разширяющій уста свои (Авв. 2, 5), міродержитель темной власти (Ефес. 6, 12), имущій державу смерти (Евр. 2, 14), и какъ отъ лица его сказуетъ пророчество тотъ, кто отъемлетъ предѣлы языковъ, которые поставилъ; какъ очевидно, Вышній по числу Ангелъ Своихъ (Втор. 32, 8), кто объемлеть вселенную, яко гнѣздо, и беретъ яко оставленая яица (Псал. 10, 13), кто говоритъ, что выше облакъ поставитъ престолъ свой и будетъ подобенъ Вышнему (Ис. 14, 14), и о комъ столько страшнаго и ужаснаго сообщаетъ Слово въ книгѣ Іова, что ребра его мѣдяны, хребетъ его желѣзо сліяно (Іов. 40, 13), и внутренности якоже смѵритъ-каменъ (Iов. 41, 6), и все подобное, чѣмъ только Писаніе изображаетъ страшное это естество, — сей-то столько могущественный вождь столь многихъ демонскихъ полчищъ, какое имя получаетъ отъ истиннаго и единственнаго Могущества? И его малою лисою, а съ нимъ и всѣхъ окружающихъ его, все подвластное ему воинство, съ равнымъ уничиженіемъ именуетъ лисами же Посылающій на уловленіе ихъ ловцевъ, которыми могутъ быть ангельскія силы, торжественно предшествующія Владыкѣ при явленіи Его на землѣ, вводящія въ міръ Царя славы и указующія незнающимъ, кто есть сей Царь славы, крѣпкій и сильный въ брани (Псал. 23, 8); а также можеть иный сказать, что это служебніи дуси, въ служеніе посылаемiи за хотящихъ наслѣдовати спасеніе (Евр. 1, 14); и еще иный въ правѣ утверждать, что ловцы сіи суть посланные для изловленія сихъ звѣрей Апостолы, которымъ сказалъ Господь: сотворю вы ловцы человѣкомъ (Матѳ. 7, 4). Ибо не успѣли бы въ ловитвѣ человѣковъ мрежею слова уловляющіе души спасаемыхъ, если бы сихъ звѣрей, этихъ малыхъ лисиць, не изгнали прежде изъ норъ, то есть изъ сердецъ, въ которыхъ они гнѣздились, и тѣмъ не очистили мѣста Сыну Божію, гдѣ приклонить Ему главу, когда лисій родъ не будетъ больше гнѣздиться въ сердцахъ.

По крайней мѣрѣ, кого ни предполагаетъ Слово ловцами, изъ даннаго имъ повелѣнія познаемъ великое и неизреченное Божіе могущество. Не сказало Слово: изловите вепря отъ дубравы, озобавшаго виноградъ Божій, или уединенного дивія (Псал. 79, 14), или рыкающаго льва, или кита великаго, или подводнаго змія. Ибо такими приказаніями Слово показало бы ловцамъ нѣкоторую силу противоборствующихъ. Напротивъ того, какъ говоритъ оно, всѣ земныя владычества, съ которыми борьба у человѣковъ, начала, и власти, и міродержители тмы, и духи злобы суть малыя лисы, коварныя и бѣдныя въ сравненіи съ нашею силою. Если ихъ одолѣете, то воспріимете благодать свою. Виноградъ нашъ — естество человѣческое, и плодоношеніе гроздовъ начинается цвѣтами добродѣтельнаго житія. Итакъ, имите намъ лисы малыя, губящія винограды: и виногради наши созрѣваютъ. Услышала Божіе повелѣніе виноградная лоза — жена, о которой говоритъ Давидъ: жена твоя, яко лоза плодовита (Псал. 127, 3). И увидѣла она, что силою Повелѣвшаго освобождена отъ губительства сихъ звѣрей, и немедленно предала себя Дѣлателю, разорившему средостѣніе ограды; потому что къ единенію съ желаннымъ не имѣетъ уже препятствія въ стѣнѣ закона.

Но говоритъ: азъ Брату моему, и Братъ мой мнѣ, пасый въ кринахъ, дондеже дхнетъ день, и двигнутся сѣни (Пѣсн. 2, 16-17), то есть, говорить невѣста: лицемъ къ лицу увидѣла я Присносущнаго, тѣмъ, что Онъ есть, но ради меня отъ сестры моей, синагоги, возсіявшаго въ человѣческомъ образѣ, и въ Немъ успокоиваюсь, дѣлаюсь Его обителію. Ибо Онъ есть Пастырь добрый, который не сѣно даетъ въ пищу пасомымъ, но чистыми кринами питаетъ овецъ, не сѣномъ уже питая сѣно; потому что сѣно есть пища, свойственная естеству безсловесному, а человѣкъ, какъ существо словесное, питается истиннымъ словомъ; а если насытится сѣномъ, то самъ сдѣлается сѣномъ. Сказано: всяка плоть сѣно (Ис. 40, 6), пока она плоть. Но если кто соделается духомъ, родившись отъ Духа, то уже не травяною будетъ кормиться пищею, но пищею его будетъ Духъ, о чемъ и даютъ разумѣть чистота и благоуханіе крина. Посему и самъ питающійся будетъ чистымъ и благоуханнымъ криномъ, измѣнясь по свойству пищи. Вотъ тотъ день, который разливается, или дышетъ, лучами, какъ наименовало Божественное слово, разліяніе лучей, производимое Духомъ, назвавъ дыханіемъ, отъ чего приходять въ движеніе тѣни этой жизни, въ которыя со тщаніемъ всматриваются не озарившіе еще душевнаго ока свѣтомъ истины, но на тѣнь и суетное взирающіе, какъ на нѣчто состоятельное, дѣйствительно же сущее упускающіе изъ вида, какъ не существующее. Напротивъ того, питающіеся кринами, то есть, утучняющіе душу чистою и благоуханною пищею, удаливъ отъ себя всякое обманчивое и призрачное представленіе вожделѣваемаго въ этой жизни, увидятъ истинную основу сущности вещей, ставъ сынами свѣта и сынами дня.

Видитъ сіе невѣста и побуждаетъ Слово привести скорѣе въ исполненіе надежду пріобщиться благъ, говоря: обратися, Брате, уподобися сернѣ, или младу еленю на горахъ юдолей (Пѣсн. 2, 17). Какъ серна, смотри и Ты, Который видишь помышленія человѣческія, читаешь помыслы сердецъ. Уничтожь порожденіе злобы, какъ младый елень, истребляя породу змѣй. Усматриваешь ли юдоли горъ человѣческой жизни, востанія которыхъ подобны не вершинамъ, но дебрямъ? Посему-то Слово со всею скоростію поспѣшаетъ на юдоли горъ, потому что все высящееся противъ истины есть бездна, а не гора, юдоль, а не возвышенность. Почему, если ступишь на нихъ, — говоритъ невѣста, — то всякая таковая дебрь наполнится, и всякая таковая гора смирится (Ис. 40, 4). Такъ говоритъ душа, которую пасетъ Слово, не среди какихъ-либо терній, или былій, но въ благоуханіи криновъ чистаго житія, которыми да насытимся и мы, пасомые словомъ о Христѣ Іисусѣ, Господѣ нашемъ! Ему подобаетъ слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.
 

Въ настоящемъ чтеніи изъ Пѣсни пѣсней снова научаемся великимъ и возвышеннымъ догматамъ, потому что повѣствованіе невѣсты есть любомудріе, тѣмъ, что повѣствуетъ она о себѣ, обучающее, какими предъ Божествомъ надлежитъ быть любителямъ премірной Лѣпоты. А что дознаемъ изъ предложенныхъ словесъ, то подобно слѣдующему — ибо, думаю, напередъ надлежитъ изложить смыслъ, заключающійся въ реченіяхъ, а потомъ уже привести богодухновенньш сіи изреченія въ связь съ обозрѣннымъ прежде — итакъ (если сказать, выразившись кратко), въ сказанномъ открывается нѣкое слѣдующему подобное ученіе: естество существъ, по самому высшему раздѣлу, состоитъ изъ двухъ частей: одна часть — существа чувственныя и вещественныя, а другая — существа духовныя и невещественныя. Чувственнымъ называемъ все, что постигаемъ чувствами, а духовнымъ, — что не подлежитъ чувственному наблюденію. И естество духовное не имѣетъ предѣловъ и неопредѣлимо; а чувственное, безъ сомнѣнія, объемлется нѣкіими предѣлами. Ибо кромѣ того, что всякое вещество различается по количеству и качеству, усматриваемые въ немъ объемъ, наружный видъ, поверхность и очертаніе дѣлаются предѣломъ составляемаго о немъ понятія, такъ что изслѣдывающій вещество ничего сверхъ этого не можетъ заимствовать изъ своего представленія. А духовное и невещественное, будучи свободно отъ подобнаго огражденія, ничѣмъ не ограничиваемое, не знаетъ предѣла. Но и естество духовное дѣлится также двояко: какъ есть несозданное Естество, творящее существа, всегда сущее тѣмъ, что Оно есть, всегда Само Себѣ тождественное, не пріемлющее никакого приращенія и не допускающее умаленія благъ; такъ и естество, приведенное въ бытіе сотвореніемъ, всегда обращаетъ взоръ къ первой Причинѣ существъ, и причастіемъ Сей вѣчно преизбыточествующей Причины соблюдается въ добрѣ, и нѣкоторымъ образомъ непрестанно созидается, въ слѣдствіе приращенія благъ измѣняемое въ нѣчто большее, такъ что и въ немъ не усматривается какого-либо предѣла, и возрастанію его въ наилучшемъ не полагается никакой границы, а, напротивъ того, настоящее благо, хотя бы казалось оно особенно великимъ и совершеннымъ, всегда и непрестанно служитъ началомъ высшаго и болынаго. Посему и въ этомъ оправдывается апостольское слово, когда естество, простираясь въ предняя, въ забвеніе приходитъ о достигнутомъ прежде (Флп. 3, 13). Ибо всегда нѣчто большее, въ преизбыткѣ находимое добрымъ, къ себѣ привлекая расположеніе причащающихся, не позволяетъ обращать взоръ къ прошедшему, чрезъ наслажденіе тѣмъ, что предпочтительнѣе, устраняя памятованіе о томъ, что ниже по достоинству. Посему, какъ думаемъ, такова мысль, которой научаетъ насъ невѣста любомудріемъ своего повѣствованія. Но время уже сперва припомнить самую букву богодухновенныхъ словесъ, а потомъ заключающійся въ реченіяхъ смыслъ привести въ связь съ обозрѣннымъ прежде.

На ложи моемъ въ нощехъ искахъ Егоже возлюби душа моя, искахъ Его, и не обрѣтохъ Его, воззвахъ Его, и не послуша мене. Востану убо, и обыду во градѣ, и на торжищахъ, и на стогнахъ, и поищу, Егоже возлюби душа моя: поискахъ Его, и не обрѣтохъ Его. Обрѣтоша мя стрегущіи, обходящіи во градѣ: видѣсте ли, Егоже возлюби душа моя? Яко мало егда преидохъ отъ нихъ, дондеже обрѣтохъ, Егоже возлюби душа моя: удержахъ Его, и не оставихъ Его, дондеже введохъ Его въ домъ матере моея и въ чертогъ заченшія мя (Пѣсн. 3, 1-4). Почему же въ сказанномъ находимъ мысли, обозрѣнныя нами прежде догматически? Въ предшествующихъ восхожденіяхъ къ Слову невѣста при каждомъ совершившемся приращеніи измѣняема была всегда къ лучшему, и никогда не останавливалась на пріобрѣтенномъ ею благѣ. То уподоблена конямъ, ниспровергшимъ египетскаго мучителя; то еще по убранству на шеѣ приравнена монистамъ и горлицамъ. Потомъ, какъ бы не удовольствовавшись симъ, восходить еще къ высшему; ибо по сладости нарда познаеть Божественное благоуханіе. Но и на семъ не останавливается, а напротивъ того, и Самаго еще Возлюбленнаго, какъ нѣкій благовонный ароматъ, примыкаетъ къ себѣ посреди словесныхъ сосцевъ, изъ которыхъ источаеть вошедшія во вмѣстилище сердца Божественныя ученія. Послѣ сего дѣлаетъ плодомъ своимъ Самаго Дѣлателя, именуя Его гроздомъ, который въ цвѣтѣ своемъ благоухаетъ чѣмъ-то сладостнымъ и пріятнымъ. И, достигнувъ такого возраста въ слѣдствіе таковыхъ восхожденій, называется доброю, делается искреннею, и красота очей ея уподобляется голубямъ. Потомъ поступаетъ еще къ большему; потому что, содѣлавшись болѣе острозрительною, дознаетъ красоту Слова, и дивится, какъ, подобно доброй сѣни, нисходитъ Оно на одръ дольней жизни, осѣненное вещественнымъ естествомъ человѣческаго тѣла. При этомъ описываетъ въ словѣ домъ добродѣтели, для крыши котораго пригоднымъ веществомъ служатъ кедръ и кипарисъ, не принимающіе гнилости и тлѣнія, чѣмъ и объясняется въ словѣ постоянство и непреложность расположенія къ добру. При этомъ сравнительно показывается и видоизмѣненіе ея въ отношеніи къ лучшему; представляется она криномъ въ терніи; а также и ею усматривается различіе Жениха съ другими; потому что именуется Онъ яблонію посреди безплоднаго лѣса, которая красуется доброцвѣтностію плодовъ, и подъ тѣнь которой пришедши невѣста бываетъ въ домѣ вина, утверждается въ мѵрѣхъ, полагается въ плодахъ яблони, пріявъ въ сердце избранную стрѣлу, и отъ сладостнаго уязвленія сама дѣлается опять стрѣлою въ рукахъ Стрѣльца, потому что лѣвая рука направляетъ вершину къ горней цѣли, а правая удерживаетъ стрѣлу при себѣ. Послѣ сего, какъ достигшая уже совершенства, и прочимъ изображаетъ въ словѣ свое усердіе къ Любимому, и ихъ какимъ-то заклинаніемъ возбуждая къ любви.

Посему, кто не скажеть, что душа, столько возвысившаяся, находится на самомъ крайнемъ предѣлѣ совершенства? Однакоже, конецъ достигнутаго прежде дѣлается началомъ руководства къ высшему. Ибо все оное признано звукомъ гласа, посредствомъ слуха, обращающаго душу къ созерцанію таинствъ; и она начинаетъ видѣть Любимаго, являющагося очамъ въ иномъ видѣ; потому что походитъ Онъ на серну и уподобляется молодому оленю. И сіе явленіе не стоитъ неподвижнымъ для нашего взора на мѣстѣ своемъ, а напротивъ того, скачеть по горамъ, съ окраинъ перескакивая на вершины холмовъ. И снова невѣста приводится въ высшее состояніе: когда пришелъ къ ней другій гласъ, которымъ побуждается оставить тѣнь стѣны, стать подъ открытымъ небомъ, и упокоиться въ покровѣ каменнѣ, близъ предстѣнія (Пѣсн. 2, 14), и насладиться весеннею красотою, собирая и цвѣты этого времени года зрѣлые, красивые и годные къ обрѣзанію (Пѣсн. 2, 12), и все, что только наслаждающимся даритъ весна для наслажденія, при мусикійскомъ пѣніи птицъ. И невѣста, ставъ отъ сего еще совершеннѣе, признаетъ себя достойною явно увидѣть лице Вѣщающаго, и отъ Него принять слово, не чрезъ другихъ уже произносимое. При семъ справедливо снова ублажить душу, симъ высокимъ восхожденіемъ пришедшую на самую вершину вожделѣваемаго. Ибо кто примыслитъ для блаженства что-либо большее сего — видѣть Бога? Но и это, какъ составляетъ конецъ достигнутаго прежде, такъ дѣлается началомъ надежды высшихъ благъ. Ибо невѣста снова слышитъ гласъ, повелѣвающій ловцамъ, для спасенія словесныхъ виноградовъ, изловить портящихъ плоды звѣрей — оныхъ малыхъ лисицъ. И когда сіе сдѣлано, начинается взаимное перехожденіе одного въ другаго, и Богъ бываетъ въ душѣ, и душа также переселяется въ Бога. Ибо говорить невѣста: Братъ мой мнѣ, и азъ (Пѣсн. 2, 16) въ Немъ, пасущемъ въ кринахъ, и человѣческую жизнь изъ подобныхъ тѣни представленій преложившемъ въ дѣйствительность существъ. Видишь ли, на какую высоту вступила невѣста, по пророческому слову, приходя отъ силы въ силу (Псал. 83, 8)? Она достигла, кажется, самаго верха въ надеждѣ благъ; ибо что выше сего — пребывать въ Самомъ Любимомъ, и въ себя воспріять Любимаго? Однако же, и сего достигши, снова сѣтуетъ, какъ имѣющая нужду во благѣ, и какъ не получившая еще предмета своего вожделѣнія, затрудняется, огорчается, и такое затрудненіе души объявляетъ, пересказывая о томъ всѣмъ, описывая въ словъ, какъ находила искомое.

Все же сіе дознаемъ изъ обозрѣнія предложенныхъ нами реченій, изъ которыхъ ясно научаемся, что и величіе естества Божія не ограничивается никакимъ предѣломъ, и никакая мѣра вѣдѣнія не служить такимъ предѣломъ въ уразумѣніи искомаго, за которымъ надлежало бы любителю высокаго остановиться въ стремленіи въ предняя; а напротивъ того, умъ, высшимъ разумѣніемъ восходящій къ горнему, находится въ такомъ состояніи, что всякое совершенство вѣдѣнія, достижимое естеству человѣческому, дѣлается началомъ пожеланію высшихъ вѣдѣній.

Съ точностію вникни въ предлагаемое обозрѣнію слово, выразумѣвъ напередъ то, что чувственное изображеніе въ словѣ есть брачный чертогъ, и что брачное нѣкое учрежденіе представляетъ обозрѣнію такіе предметы, любомудріе о которыхъ, значенія сихъ понятій перелагая въ нѣчто чистое и невещественное, посредствомъ представляемаго ими, излагаеть догматы, загадочнымъ смысломъ того, что дѣлается при семъ, воспользовавшись также къ уясненію раскрываемаго ученія. Посему, такъ какъ слово душу представило невѣстою, отъ всего же сердца, оть всей души и всею силою любимый ею Богъ именуется Женихомъ; то въ слѣдствіе сего душа, пришедши, какъ думала, на самую вершину уповаемаго, и помысливъ о себѣ, что уже въ самомъ тѣсномъ единеніи съ Возлюбленнымъ, совершенное пріобщеніе блага именуетъ ложемъ, и нощію называеть время тмы, именемъ же ночи указываетъ на созерцаніе невидимаго, подобно тому, какъ созерцалъ Моисей, бывъ во мракѣ, идѣже бяше Богъ (Исх. 20, 21), какъ говорить Пророкъ, положивый тму закровъ Свой, окрестъ Его (Псал. 17, 12). Въ сію-то тму поставленная душа научается тогда, что оть достиженія совершенства она столько же далека, какъ и не приступавшіе еще къ началу; ибо говоритъ: какъ сподобившаяся совершенства, уже какъ бы на ложѣ какомъ упокоеваясь въ постиженіи познаннаго, когда, оставивъ чувствилища, пребывала я внутри невидимаго, когда объята была Божественною нощію, ища Сокровеннаго во мракѣ, тогда, хотя имѣла я любовь къ Возлюбленному, но это Любимое мною улетало изъ объятія помысловъ. Искала я Его на ложи моемъ въ нощехъ, чтобы познать, какая Его сущность, откуда ведетъ начало, чѣмъ оканчиваетъ, въ чемъ Его бытіе, но не обрѣтохъ Его (Пѣсн. 3, 1), звала Его по имени, какое только можно мнѣ было изобрѣсти имя для Неименуемаго, но не было имени, значеніе котораго касалось бы Искомаго. Ибо какъ званіемъ по имени могъ быть обрѣтенъ, Кто паче всякаго имене (Флп. 2, 9)? Посему-то говорить невѣста: воззвахъ Его, и не послуша мене (Пѣсн. 3, 1). Тогда познала я, что великолѣпію, славѣ и святынѣ Его нѣтъ конца. Посему-то снова востаетъ и озираеть мыслію духовное и премірное естество, которое именуетъ градомъ. Вотъ, — говоритъ, — Начала, Господства и поставленные для Властей Престолы (это торжество небесныхъ, (Евр. 12, 23), которое именуетъ она торжищемъ, это необъятное числомъ множество, которое означаетъ именемъ стогнъ), не найдется ли между ними Любимое? Посему невѣста, разыскивая, обошла весь ангельскій чинъ, и когда въ обрѣтенныхъ благахъ не увидѣла Искомаго, такъ стала разсуждать сама съ собою: не постижимо ли хотя для Ангеловъ Любимое мною? и говорить имъ: не видѣсте ли хотя вы, Егоже возлюби душа моя? (Пѣсн. 3, 3) Поелику же молчали на такой вопросъ, и молчаніемъ показали, что и для нихъ непостижимо Искомое ею, то, когда пытливымъ умомъ обошла весь оный премірный градъ, и отъ духовныхъ и безплотныхъ сушествъ не узнала Желаннаго, тогда, оставивъ все обрѣтаемое, такимъ образомъ, признала Искомое по одной непостижимости того, что Оно такое; потому что въ семъ Познаваемомъ всякій постижимый признакъ служитъ для ищущихъ препятствіемъ къ обрѣтенію. Посему говоритъ: мало егда преидохъ отъ нихъ (Пѣсн. 3, 4), оставивъ всю тварь, и прошедши все умопредставляемое въ твари, миновавъ всякій доступный путь, вѣрою обрѣтохъ Любимое, и уже не выпущу изъ объятія вѣры Обрѣтеннаго, держась Его, пока не будетъ внутри чертога моего. А чертогъ, безъ сомнѣнія есть сердце, которое тогда дѣлается вмѣстительнымъ для Божественнаго вселенія, когда возвращается въ состояніе, въ какомъ было первоначально при образованіи своемъ заченшею. И, конечно, кто подъ именемъ матери будетъ разумѣть первую причину нашего устроенія, тотъ не погрѣшить. Но время Божественныя вѣщанія снова предложить въ буквальномъ ихъ чтеніи, чтобы реченія сіи примѣнить къ обозрънному.

На ложи моемъ въ нощехъ искахъ Егоже возлюби душа моя, искахъ Его, и не обрѣтохъ Его, воззвахъ Его, и не послуша мене. Востану убо, и обыду во градѣ, и на торжищахъ, и на стогнахъ, и поищу, Егоже возлюби душа моя: поискахъ Его, и не обрѣтохъ Его. Обрѣтоша мя стрегущіи, обходящіи во градѣ: видѣсте ли, Егоже возлюби душа моя? Яко мало егда преидохъ отъ нихъ, дондеже обрѣтохъ, Егоже возлюби душа моя: удержахъ Его, и не оставихъ Его, дондеже введохъ Его въ домъ матере моея и въ чертогъ заченшія мя (Пѣсн. 3, 1-4). Послѣ этого невѣста снова по человѣколюбію бесѣдуетъ со дщерями іерусалимскими (которыхъ прежде сравнительно по красотѣ съ невѣстою, уподобленною крину, Слово наименовало терніемъ) и, заклиная силами міра, возбуждаетъ къ равномѣрной любви, чтобы изволеніе Жениха и на нихъ оказалось дѣйственнымъ. Но въ предшествовавшихъ бесѣдахъ говорено было, какой это міръ, въ которомъ сіи крѣпости и силы, и какое это изволеніе Любимаго отъ всего сердца и отъ всей души, и потому нѣтъ потребности снова длить слово о томъ же, когда обозрѣнъ уже нами смыслъ сихъ реченій, достаточно объясняющій разумѣемое въ семъ мѣстѣ. Напротивъ того, поступимъ къ продолженію слова, если только возможно будетъ и намъ взойдти съ этою совершенною голубицею, воспаряющею въ высоту, и услышать голосъ друзей Жениховыхъ, въ чудо вмѣняющихъ восхожденіе ея отъ пустыни, которое тѣмъ паче увеличиваетъ изумленіе въ зрителяхъ, что пустыня производить подобную, такъ что уподобляется она красотѣ деревъ, возращенныхъ въ пустынѣ испареніями благоуханій; а благоуханіями были смирна и ливанъ. Вмѣстѣ съ испареніемъ ихъ воставала и восходила вверхъ какая-то пыль утонченныхъ ароматовъ, такъ что вмѣсто сей пыли, растворенной въ воздухъ, было разліяніе тонкихъ ароматныхъ частицъ, отъ чего пыль подымалась прямо ввыспрь. Читается же сіе такъ: кто сія восходящая отъ пустыни, яко стебло дыма кадящее смирну и ливанъ, отъ всѣхъ благовоній мѵроварца? (Пѣсн. 3, 6)

Если кто съ точностію вникнетъ умомъ въ сказанное, то найдетъ истину ученія, какое мы предуразумѣли. Какъ въ зрѣлищныхъ представленіяхъ, хотя одни и тѣже показывають въ дѣйствіи данную имъ исторію, однако же зрители объ измѣняющихъ разными личинами на себѣ видъ думаютъ, что являются совершенно другіе, и въ являющемся теперь рабомъ и частнымъ человѣкомъ вскорѣ потомъ видятъ витязя и воина, и онъ опять, оставивъ наружность подчиненнаго, принимаетъ на себя видъ военачальника, или даже облекается въ образъ царя: такъ и преспѣвая въ добродѣтели, не всегда съ тѣми же отличительными чертами остаются, по причинѣ вожделѣнія высшихъ благъ, преобразующіеся отъ славы въ славу (2 Кор. 3, 18); а напротивъ того, непрестанно, по мѣрѣ преспѣвающаго въ каждомъ совершенства сихъ благъ, просіяваетъ особая нѣкая свойственная жизни черта, изъ одной измѣняемая въ другую, по причинѣ приращенія благъ. Посему, кажется мнѣ, удивляются видимому друзья Жениховы, которые еще прежде знали невѣсту доброю, да и доброю въ женахъ; а послѣ того убрали красоту ея подобіемъ злата съ пестротами сребра (Пѣсн. 1, 10). Теперь же, не усматривая въ ней ни одного изъ прежнихъ признаковъ, но отличая по высшимъ примѣтамъ, дивятся не только восхожденію, но и тому, откуда могла придти. Ибо сіе служитъ къ усиленію изумленія, что видятъ восходящею одну, и видимое уподобляется рощѣ деревъ. Имъ представляется, что видятъ выбѣгающія и вырастающія въ высоту стебла. Питаетъ же стебла сіи не тучная какая-либо и орошенная, но сухая, жаждущая, пустынная земля. Посему, въ чемъ же укореняются стебла сіи, и изъ чего растутъ? Корнемъ для нихъ служитъ ароматная пыль, а поливкою — испареніе благоуханій, орошающее рощу сію благовоніемъ. Сколько слово сіе заключаетъ въ себѣ похвалъ той, о которой засвидѣтельствовано подобное сему? Ибо то, что друзья Жениховы спрашиваютъ другъ друга о представшей ихъ взорамъ, какъ объ являющейся въ иномъ видѣ, а не въ прежнемъ образѣ, служитъ совершеннѣйшею похвалою преспѣянія въ добродѣтели, свидѣтельствуя о великомъ измѣненіи и превращеніи въ невѣстѣ къ лучшему. Ибо вотъ слова удивляющихся, вмѣняющихъ въ чудо этотъ, вопреки обычному виду цвѣтущій образъ: сія восходящая отъ пустыни (Пѣсн. 3, 6), какъ прежде мы видѣли, была черна, какъ же сложила съ себя очерненный образъ? Отъ чего бѣлоснѣжнымъ блистаетъ у нея лице? Пустыня, какъ видно, причиною сего; она сдѣлала то, что невѣста, подобно нѣкоему отпрыску, дала побѣги въ высоту; пустыня претворила ее въ такую красоту. Ибо не по случайному какому стеченію обстоятельствъ, и не по безразсудному какому жребію произошло восхожденіе ея на высоту; напротивъ того, собственными трудами, воздержаніемъ и попечительностію пріобрѣла красоту. Такъ нѣкогда и душа Пророка соделалась жаждущею Божественнаго источника, потому что плоть его, ставъ пустою, непроходною и безводною, ощутила въ себѣ Божественную жажду (Псал. 62, 2). Посему и невѣста тѣмъ самымъ, что восходитъ отъ пустыни, представляетъ о себѣ свидѣтельство, что внимательностію и воздержаніемъ вошла на великую и значительную высоту, и чрезъ это содѣлалась чудомъ для друзей Жениховыхъ, которые красоту ея объясняютъ многими подобіями, потому что однимъ и объять всего не возможно. И сперва уподобляютъ изящество ея стеблу, и стеблу не одному, но дѣлается уподобленіе примѣчаемыхъ въ ней чудесъ множеству деревъ, чтобы изображеніемъ рощи указывалось на многовидность и разнообразіе добродѣтелей. Потомъ въ образъ красоты берется кадильный дымъ, и притомъ не простый, но срастворенный изъ смирны и ливана, чтобы въ одно сливалась пріятность ихъ испареній, которыми изображается красота невѣсты. Новою для нея похвалою служитъ соединеніе сихъ ароматовъ. Смирна употребляется при погребеніи тѣлъ, а ливанъ по нѣкоей причинѣ освящается въ честь Богу. Посему намѣревающійся посвятить себя на служеніе Богу не иначе будеть ливаномъ, воскуряемымъ Богу, какъ развѣ содѣлается прежде смирною, то есть, умертвитъ уды свои, яже на земли (Кол. 3, 5), спогребшись Пріявшему за насъ смерть, и умерщвленіемъ удовъ на собственную свою плоть воспріявъ ту смирну, которая употреблена при погребеніи Господа (Іоан. 19, 39). А по совершеніи сего всякій видъ благоуханій добродѣтели, раздробленныхъ, какъ бы въ ступѣ какой, въ колесѣ жизни, производитъ изъ себя ту сладостную пыль, которую пріявъ съ дыханіемъ, благоуханнымъ дѣлается тотъ, кто исполненъ умащеннаго мѵромъ духа.

Послѣ свидѣтельства о красотѣ невѣсты, друзья Жениховы, уготовители чистаго брачнаго чертога, невѣстоводители непорочной невѣсты, показываютъ ей красоту царскаго одра, чтобы тѣмъ паче привести невѣсту въ вожделѣніе Божественнаго и пречистаго сожительства съ Царемъ. Вотъ описаніе царскаго одра, на который указывая невѣстѣ, представляютъ ея взору изображаемое въ словѣ; ибо говорятъ: се одръ Соломонь, шестьдесятъ сильныхъ окрестъ его отъ сильныхъ Израилевыхъ, вси имуще оружія, научены на брань: мужъ, оружіе его на бедрѣ его, отъ ужаса въ нощехъ (Пѣсн. 3, 7-8). Что сего сказанія объ одрѣ нѣтъ въ исторіи, ясно будетъ всякому изъ повѣствуемаго о Соломонѣ въ смыслѣ плотскомъ. Слово со всею точностію описало его дворецъ, трапезу и прочій образъ жизни въ продолженіе царствованія, но объ одрѣ не сказало ничего новаго и особеннаго; почему по всей необходимости должно не останавливаться въ толкованіи на буквѣ, но при тщательнѣйшемъ нѣкоемъ наблюденіи, отступивъ мыслію отъ вещественнаго значенія выраженій, обратить рѣчь къ духовному обзору. Ибо какое украшеніе для брачнаго одра составятъ шестьдесятъ оруженосцевъ, у которыхъ всѣ свѣдѣнія — военные страхи, а нарядъ — примкнутое при тѣлѣ оружіе и окружающій ихъ ночный ужасъ? Писаніе словомъ ужасъ, какой, какъ говоритъ оно, бываеть при сихъ оруженосцахъ, указываетъ на изступленную боязнь, происходящую отъ какихъ-то ночныхъ страхованій. Посему всячески должно отыскать въ сихъ реченіяхъ какій-либо смыслъ, сообразный съ обозрѣннымъ прежде. Какой же это смыслъ? Кажется, что Божественная красота имѣеть въ страшномъ достолюбезное, дѣлающееся видимымъ по противоположности красотѣ тѣлесной: ибо въ тѣлесной красотѣ влечеть къ вожделѣнію, что пріятно и усладительно на взглядъ и далеко отъ всякаго страшнаго и раздраженнаго расположенія, а оная пречистая красота есть страшное и изумляющее мужество. Поелику страстное и нечистое вожделеніе тѣлесное, имѣющее себѣ мѣсто въ плотскихъ членахъ, какъ разбойничье какое скопище, строитъ козни уму, и, уловивъ его въ свою волю, нерѣдко отводитъ въ плѣнъ, а это враждебно Богу, потому что, какъ говоритъ Апостолъ, мудрованіе плотское вражда на Бога (Рим. 8, 7), то слѣдуетъ любви Божественной происходить отъ противоположнаго тѣлесному вожделѣнію, такъ что, если послѣднимъ правятъ во всемъ вольность, изнѣженность и прихотливая роскошь, то устрашающее и изумляющее тамъ мужество дѣлается пищею Божественной любви. Ибо когда мужественное раздраженіе приведетъ въ ужасъ и обратитъ въ бѣгство засаду сластолюбія, тогда откроется чистая красота души, неоскверняемая никакою страстію тѣлеснаго вожделѣнія. Посему-то брачный одръ Царя по необходимости окружается оруженосцами, которыхъ опытность въ военномъ дѣлѣ и готовый при бедрѣ мечъ производять ужасъ и изумленіе въ омраченныхъ помыслахъ, подстерегающихъ ночью и во мрацѣ сострѣляющихъ правыя сердцемъ (Псал. 10, 2).

А что вооруженіе остѣняющихъ собою одръ истребительно для нечистыхъ удовольствій, это сдѣлается явнымъ изъ описанія, въ которомъ слово говоритъ: вси научени на брань: мужъ, оружіе его на бедрѣ его (Пѣсн. 3, 8). Ибо дѣйствительно, имѣя при бедрѣ привѣшенный мечъ, знающимъ можно, какъ надлежитъ, вести брань съ плотію и кровію. Да и не несвѣдущій въ понятіяхъ и загадочныхъ реченіяхъ Писанія по упоминанію о бедрѣ понимаетъ, конечно, означаемое, а именно, что мечъ есть Слово. Посему, кто препоясанъ симъ страшнымъ оружіемъ (разумѣю мечъ цѣломудрія), тотъ достолюбезенъ для нетлѣннаго одра, есть одинъ отъ сильныхъ Израилевыхъ, и достоинъ быть включеннымъ въ списокъ шестидесяти.

Не сомнѣваемся же, что и число сіе имѣетъ нѣкое таинственное значеніе; но это явно тѣмъ однимъ, кому благодать Духа открываетъ сокровенныя тайны. А мы утверждаемъ, что хорошо довольствоваться съ перваго взгляда усматриваемыми понятіями въ словъ, какъ узаконяетъ Моисей о Пасхѣ, чтобы употребившіе въ снѣдь снаружи видимыя мяса не касались съ пытливостію скрытаго въ костяхъ неясности (Исх. 12, 10). Если же кто вожделѣваетъ сокровенныхъ мозговъ слова; то пусть проситъ у Открывающаго сокровенное достойнымъ. Впрочемъ, чтобы не показалось, будто бы обходимъ слово безъ упражненія въ немъ, и не радимъ о Божіей заповѣди, повелѣвающей испытывать Божественныя Писанія (Іоан. 5, 39), сказанное о шестидесяти разсмотримъ такъ. Двѣнадцать жезловъ, по числу колѣнъ Израилевыхъ, берутся Моисеемъ по повелѣнію Божію; но всѣмъ предпочтенъ одинъ — какъ одинъ изъ всѣхъ прозябшій. Еще Іисусомъ Навиномъ берутся изъ Іордана камни въ равномъ числѣ съ колѣнами Израильскими, и ни одинъ изъ нихъ не отринутъ; потому что всѣ равночестно приняты во свидѣтельство таинства на Іорданѣ. Въ сихъ повѣствованіяхъ большая есть послѣдовательность; ибо слово показываетъ нѣкоторое преспѣяніе народа въ усовершенствованіи себя, такъ что въ началѣ законодательства нашелся одинъ живый и прозябшій жезлъ, прочіе же отринуты, какъ сухіе и безплодные; но по прошествіи долгаго времени, когда Израильтяне достигли точнѣйшаго уразумѣнія законныхъ имъ предписаній, такъ что поняли и приняли вторично совершенное надъ ними Іисусомъ обрѣзаніе, и когда каменный ножъ отъялъ у нихъ все нечистое (конечно же, разумный слушатель понимаетъ означаемое камнемъ и ножемъ): тогда, по утвержденіи въ нихъ законной и добродѣтельной жизни, какъ и естественно было ни одинъ изъ камней, взятыхъ во имя колѣнъ Израильскихъ, не оказался отринутымъ. Поелику же всегда надлежитъ домогаться приращенія благъ, то, когда прошло время, и силъ у Израиля стало больше, ибо въ предлагаемыхъ намъ изреченіяхъ Слово говорить о сильныхъ Израилевыхъ, тогда берется уже не по одному камню, или по одному жезлу, отъ колѣна, но, вмѣсто жезловъ или камней, отъ каждаго колѣна по пяти мужей воителей, наученыхъ на брань отъ сильныхъ Израилевыхъ, вооруженныхъ мечемъ, остѣняющихъ собою Божественный одръ, изъ которыхъ посему ни одинъ не бываетъ отринутъ, потому что пять дѣлаются начаткомъ каждаго колѣна, а это число, двѣнадцать разъ само съ собою сложенное, даеть полное число шестидесяти. Посему надобно, чтобы отъ каждаго колѣна пять страшныхъ оружеборцевъ стали хранителями царскаго одра, такъ что если бы не доставало до пяти, то не полное число не было бы и принято. Но нельзя ли, наконецъ, отважиться на разсужденіе о томъ, почему отъ каждаго колѣна вооружаются пять воиновъ, чтобъ стать стражами царскаго одра, и почему каждый изъ сихъ пяти по вооруженіи, привѣсивъ къ бедру мечъ, дѣлается страшнымъ для противоборствующихъ? Или очевидно, что единый камень замѣняють сіи пять оруженосцевъ, служа каждому чувству, имѣющему при себѣ, на пораженіе сопротивниковъ, приличный ему мечъ? Мечъ ока — всегда взирать ко Господу, смотрѣть прямо и не оскверняться никакимъ нечистымъ зрѣлищемъ. Оружіе также слуха — слышаніе Божественныхъ ученій и то, чтобъ не принимать никогда слухомъ суетнаго слова. Такъ можно и вкусъ, и осязаніе, и обоняніе вооружить мечемъ воздержанія, обороняя, чѣмъ слѣдуетъ, каждое изъ чувствъ. Отъ сего оцѣпенѣніе и ужасъ поражаютъ потемненные помыслы, для которыхъ удобнымъ временемъ строить козни душамъ служатъ ночь и тма, когда, — сказалъ Пророкъ, — дикіе звѣри съ лукавствомъ отъискивають себѣ пищу въ стадахъ Божіихъ, ибо сказано: положилъ еси тму, и бысть нощь, въ нейже пройдутъ вси звѣріе дубравніи: скимни рыкающіи восхитити (Псал. 103, 20-21). Поелику же всякій спасаемый дѣлается Израильтяниномъ: не вси бо сущiи отъ Израиля, сіи Израиль (Рим. 9, 6); напротивъ того, всякій, кто устремляетъ взоръ къ Богу, за такой образъ дѣйствія въ собственномъ смыслѣ называется симъ именемъ; взирающему же на Бога свойственно ни однимъ изъ чувствилищъ не обращаться ко грѣху (ибо никто не можетъ взирать на двоихъ господъ, но одному надлежитъ стать ненавистнымъ, если содѣлается любимымъ другой), то посему самому все спасаемое дѣлается единымъ одромъ Царя. Ибо, если всъ, содѣлавшіеся чистыми сердцемъ узрятъ Бога (Матѳ. 5.8), видящіе же Бога въ собственномъ смыслѣ бываютъ и именуются Израилемъ; а сіе имя по какой-то сокровенной причинѣ дѣлится на двѣнадцать колѣнъ: то полнота спасаемыхъ прекрасно слагается изъ числа шестидесяти, когда отъ каждой части берется одинъ, и этотъ одинъ по числу чувствъ дѣлится на пять оруженосцевъ. Посему-то одинъ Царевъ одръ окружаютъ всѣ облекшіеся во вся оружія Божія (Ефес. 6.11), всѣ содѣлавшіеся Израилемъ, и поелику, при представляемой повсюду въ двѣнадцати колѣнахъ доблести, вся полнота доблестныхъ слагается изъ числа шестидесяти; то всѣ единымъ чиноначальникомъ, Екклесіастомъ и Женихомъ счиняемые въ общеніе единаго тѣла, будутъ единый полкъ, единое воинство, единый одръ, то есть, одна Церковь, одинъ народъ, одна невѣста.

А что одръ есть упокоеніе спасаемыхъ, сему научаемся словомъ Господа, Который безъ стыда ударяющему въ двери ночью говоритъ: уже двери затворены суть, и дѣти со мною на ложи сутъ (Лук. 11, 7). Прекрасно же слово тѣхъ, которые съ оружіемъ правды преуспѣли въ безстрастіи, именуетъ дѣтьми, давая намъ знать чрезъ это, что благо, пріобрѣтаемое нашею попечительностію, есть не какое-либо иное съ сообщеннымъ естеству въ началѣ. Ибо и препоясавшійся мечемъ внимательностію къ добродѣтельной жизни устранилъ отъ себя страсть; и младенецъ по возрасту нечувствителенъ къ таковой страсти, потому что незрѣлость возраста не даетъ страсти мѣста. Посему вмѣстѣ можно дознавать, что есть при одрѣ оруженосцы, и что покоющіеся на одрѣ — младенцы; потому что одно безстрастіе въ тѣхъ и другихъ; одни не принимали въ себя страсти, а другіе удалили ее отъ себя; одни еще не познали, а другіе, обратившись и ставъ дѣтьми по безстрастію, воставили себя въ первобытное состояніе. Посему блаженное дѣло оказаться въ числѣ ихъ, содѣлавшись или младенцемъ, или оруженосцемъ, или истиннымъ Израильтяниномъ: Израильтяниномъ, какъ въ чистотѣ сердца взирающимъ на Бога; оруженосцемъ, какъ въ безстрастіи и чистотѣ охраняющимъ царевъ одръ, то есть, сердце свое, и младенцемъ, какъ покоющимся на блаженномъ ложѣ о Христѣ Іисусѣ Господѣ нашемъ. Ему слава во вѣки вѣковъ! Аминь.
 

Царь Соломонъ по многому пріемлется въ образѣ истиннаго Царя — разумѣю же многое, во Святомъ Писаніи повѣствуемое о немъ въ лучшую сторону. Ибо называется мирнымъ, имѣетъ безмѣрную мудрость, созидаетъ храмъ, царствуетъ во Израиле и судитъ народъ въ правдѣ, и происходитъ отъ сѣмени Давидова, да и царица Еѳіоплянъ приходитъ къ нему. Все сіе и подобное сему сказуется о немъ прообразовательно, преднаписуетъ же силу Евангелія. Ибо кто столько миренъ, какъ убившiй вражду (Ефес. 2, 16), пригвоздившій на крестѣ враговъ Своихъ (Кол. 2, 14), насъ, лучше же сказать, міръ примирившій Себѣ (2 Кор. 5, 19), и средостѣніе ограды разоривый, да оба созиждетъ Собою во единая нового человѣка, творя миръ (Ефес. 2, 14-15), проповѣдавшій миръ дальнимъ и ближнимъ (Ефес. 2, 17) чрезъ благовѣствующихъ благая (Рим. 10, 15)? Кто таковый здатель храма, какъ положившій основанія его на горахъ святыхъ (Псал. 86, 2), то есть, на Пророкахъ и Апостолахъ, назидающій же, какъ говоритъ Павелъ, на основаніи Апостолъ и Пророкъ (Ефес. 2, 20) каменіе живо (1 Петр. 2, 5), камни одушевленные, которые, по слову пророческому (Зах. 9, 16) [1], сами собою катятся, чтобы сложиться въ стѣны, и чтобы, когда ни единствомъ вѣры и союзомъ любви прилажены будутъ одинъ къ другому, возросла чрезъ нихъ Церковь Святая, и совершилось жилище Божіе Духомъ (Ефес. 2, 21-22)? А что мудростію своею Соломонъ означаетъ истинную Премудрость, тому, принимая во вниманіе исторію и дѣйствительность, не станетъ противорѣчить никто; ибо исторія свидѣтельствуетъ о Соломонѣ, что онъ преступилъ за предѣлы человѣческой мудрости, вмѣстивъ на широтѣ сердца вѣдѣніе всего, такъ что и предшественниковъ превзошелъ и для потомковъ сталъ недостижимъ, И Господь по естеству Своему, по тому самому, что такое Онъ, есть Сущность истины, премудрости и силы. Посему, такъ какъ сказано Давидомъ: вся премудростію сотворилъ еси (Псал. 103, 24), Божественный Апостолъ, толкуя Пророка, говоритъ, что Тѣмъ создана быша всяческая (Кол. 1, 16), и симъ даетъ знать, что словомъ: Премудрость Пророкъ означаетъ Господа. А что Господь есть Царь Израилевъ, это засвидѣтельствовано и врагами Его, надписавшими на крестѣ признаніе Его царскаго сана: Сей есть Царь Іудейскъ (Лук. 23, 38). Ибо принимаемъ сіе свидѣтельство, хотя думаютъ иные, что оно умаляетъ величіе державы, ограничивая владычество Господа царствомъ Израильскимъ. Но на дѣлѣ выходить не такъ; напротивъ того, сіе надписаніе на крестѣ, упоминая о части, восписуетъ начальство надъ всѣмъ уже тѣмъ, что не прибавляетъ: Сей есть Царь однихъ іудеевъ. Ибо надпись безъ ограниченій, засвидѣтельствовавъ начальство Его надъ іудеями, въ признаніи семъ не сказавъ того ясно, подразумѣвала и державу надъ всѣми; потому что Царь всей земли, конечно, имѣетъ владычество и надъ частію ея. И заботливость Соломона о правдивомъ судѣ означаетъ истиннаго Судію всего міра, Который говорить: Отецъ не судитъ никомуже, но судъ весь даде Сынови (Іоан. 5, 22), и: не могу о Себѣ творити ничесоже, но, якоже слышу, сужду: и судъ Мой праведенъ есть (Іоан. 5, 30). Ибо вотъ самый крайній предѣлъ правдиваго суда — не отъ себя, по какому-либо пристрастію, давать рѣшеніе подсудимымъ, но сперва выслушивать подлежащихъ суду, а потомъ уже дѣлать о нихъ приговоръ. Посему-то сила Божія признаетъ нѣчто и для нея невозможнымъ; ибо Истина не можетъ уклонить судъ отъ правды. А что Господь по плоти отъ сѣмени Давидова, и что предуказуется сіе рожденнымъ отъ Давнда, о томъ, какъ о признаваемомъ всѣми, умолчимъ въ словѣ.

Тайна же, заключающаяся въ сказаніи о царицѣ еѳіопской, почему, оставивъ еѳіопское царство и прошедши столь великія разстоянія, поспѣшаетъ она къ Соломону по славѣ о мудрости его, принося царю въ даръ каменіе драгое, золото и сладости ароматовъ (3 Цар. 10, 10), соделается ясною для познавшаго, къ какому изъ евангельскихъ чудесъ она относится. Ибо кто не знаетъ, что первоначально церковь изъ язычниковъ прежде, нежели содѣлалась Церковію, черна была идолослуженіемъ, и великимъ растояніемъ невѣдѣнія (Дѣян. 17, 30) отдѣлялась оть вѣдѣнія истиннаго Бога? Но когда явися благодать Божія (Тит. 2, 11), возсіяла Премудрость, и истинный Свѣтъ изліялъ лучи свои къ сѣдящимъ во тмѣ и сѣни смертной, тогда, поелику Израиль смежилъ очи для Свѣта, и самъ себя содѣлалъ далекимъ отъ причастія благъ, приходятъ еѳіопляне — съ вѣрою притекающіе язычники, и бывшіи иногда далече стали близъ (Ефес. 2, 3), омывъ черноту таинственною водою, такъ что Еѳіопія предваряетъ руку свою къ Богу (Псал. 67, 32), и дары приводитъ Царю (Псал. 71, 10): ароматы благочестія, злато Боговѣдѣнія и каменіе драгое дѣланія заповѣдей и добродѣтелей.

Но что имѣя въ виду, съ сего начинаю предстоящее намъ обозрѣніе реченій, объясню это въ словѣ, предложивъ уже напередъ буквальное чтеніе Божественныхъ словесъ, которое таково: одръ сотвори себѣ Царь Соломонъ отъ древесъ ливанскихъ. Столпы его сотвори сребряны, и восклоненіе его злато: восходъ его багрянъ, внутрь его каменіе постлано, любовъ отъ дщерей іерусалимскихъ (Пѣсн. 3, 9-10). Посему, какъ въ изслѣдованномъ прежде о Соломонѣ Слово нашло, какими чертами въ этомъ лицѣ описывается таинство храма, такъ и уготовленіемъ одра означается домостроительство о насъ, потому что Богъ многообразно бываетъ въ достойныхъ Его, столько бывая въ каждомъ, сколько возъимѣетъ каждый силы и достоинства. Ибо одинъ дѣлается нѣкіимъ мѣстомъ Божіимъ, а другій — домомъ, иный — престоломъ, а иный — подножіемъ; а еще иный дѣлается колесницею или послушнымъ конемъ, пріемлющимъ на себя добраго Всадника и въ угодность Правящему совершающимъ свой бѣгъ. А какъ научаемся теперь, иный бываетъ и одромъ [2] Его, именно же, кто премудростію Его устрояется не только изъ деревъ ливанскихъ но и изъ золота, серебра, багряницы и камней, что прилично каждой части, и чѣмъ приводится въ дѣйствіе любовь Божія, потому что не всякій вмѣщаетъ дѣйственность любви, но развѣ о комъ извѣстно по жизни, что это дщерь вышняго свободнаго Іерусалима (Гал. 4, 26). Посему, что носящій въ себѣ Бога служить одромъ Обитающему и Возсѣдающему въ немъ, это можетъ быть яснымъ и прежде нашихъ объясненій; потому что кто, подобно святому Павлу, живетъ не къ тому самъ, но имѣетъ живущаго въ немъ Христа (Гал. 2, 20), и представляетъ доказательство глаголющаго въ немъ Христа (2 Кор. 13, 3), тотъ въ собственномъ смыслѣ называется и бываетъ одромъ для Носимаго на немъ и имъ Держимаго. Но не въ этомъ состоитъ искомое нами; надлежитъ же паче со тщаніемъ выразумѣть, чтó означается разнообразіемъ и разнородностію вещества.

Итакъ, почему на устроеніе одра вмѣстѣ съ золотомъ, серебромъ, багряницею и каменьями берется и дерево? Между тѣмъ, премудръ архитектонъ Павелъ вмѣстѣ съ сѣномъ и тростіемъ, и дерево признаетъ негоднымъ къ построенію дома, какъ истребляемое искушающею дѣло губительною силою огня (1 Кор. 3, 10-13). Но мы знаемъ нѣкоторый родъ дерева, не остающагося тѣмъ, что оно есть, но превращающагося въ золото, или серебро, или что-либо иное драгоцѣнное. Ибо в велицѣмъ дому Божіемъ, — говоритъ Апостолъ, — есть сосуди злати и сребряни по естеству, давая симъ, какъ думаю, разумѣть тварь безплотную и духовную, а также древяни и глиняни, означая ими, можетъ быть, насъ, которыхъ преслушаніе оземленило и сдѣлало глиняными, а грѣхъ вкушеніемъ отъ древа изъ золотыхъ сосудовъ обратилъ въ деревянные. По достоинству же вещества распредѣляется и употребленіе сосудовъ: тѣ, которые изъ вещества болѣе дорогаго, назначаются въ честь, а другіе оставляются на служеніе нечестное. Но чтó говоритъ о такихъ сосудахъ Павелъ? Что во власти сосуда, по собственному его произволенію, или изъ деревяннаго сдѣлаться золотымъ, или изъ глинянаго серебрянымъ; ибо Апостолъ говоритъ: аще кто очиститъ себе, будетъ сосудъ въ честь Владыцѣ, на всякое дѣло благое уготованъ (2 Тим. 2, 20-21). Посему, сказаннымъ приводимся, можетъ быть, нѣсколько къ предлагаемому въ словѣ умозрѣнію. Гора Ливанъ во многихъ мѣстахъ Святаго Писанія упоминается въ показаніе сопротивной силы; такъ, когда говорится у Пророка: стрыетъ Господь кедры ливанскія, и истнитъ я и Ливанъ, яко тельца (Псал. 28, 5-6), очевидно, того тельца, который въ пустынѣ стертъ въ прахъ Моисеемъ, и по мелкости частицъ сталъ удобопіемымъ для Израильтянъ. Ибо пророчествомъ объясняется здѣсь, что, не только порожденныя сопротивною силою бѣдствія, но и самая гора — первоначальный корень зла, этотъ Ливанъ, питающій вещество таковыхъ деревъ, приведены будутъ въ ничто. И такъ мы нѣкогда были деревами на Ливанѣ, пока укоренялись въ немъ порочною жизнію и прелестію идольскою; но поелику словесною сѣкирою ссѣчены мы съ Ливана и стали въ рукахъ Художника, то содѣлалъ Онъ изъ насъ одръ Себѣ, естество дерева пакибытіемъ претворивъ въ серебро и золото, въ доброцвѣтную багряницу и въ блестящіе камни.

И какъ, — говорить Апостолъ, — Богъ каждому въ мѣру его раздѣляетъ дары Святаго Духа, одному даетъ пророчество, по мѣрѣ вѣры (Рим. 12, 6), а другому — другое какое-либо изъ дѣйствъ, къ какому каждый сроденъ и какую можетъ пріять благодать, или ставъ окомъ тѣла Церкви, или будучи поставленъ на мѣсто руки, или подпирая тѣло, какъ нога, такъ и въ устройствѣ одра одинъ дѣлается столпомъ, другой восходомъ, иный же, какъ часть служащая для головы, наименованъ восклоненіемъ, а есть и такіе, которые назначены внутрь. Для всего этого, по какому-то закону, примышляетъ Художникъ неоднородное вещество на убранство, но, хотя все украшается красотою, однако же для каждой изъ сихъ частей примышляется различная и соотвѣтственная краса. Почему столпы одра — серебро; а восходы ихъ — багряница; восклоненіе же подъ головою, на которое Женихъ приклоняетъ главу Свою, — изъ золота, и вся внутренность испещрена драгоцѣнными камнями. А потому подъ столпами разумѣть должно столповъ Церкви, у которыхъ слово въ точности сребро чисто и разжжено (Псал. 11, 7). Багряница же — это въ высокомъ житіи восшедшіе на царство; потому что багряница почитается отличительнымъ признакомъ царскаго достоинства, И владычественное его, на что Устроившій одръ восклоняеть главу Свою, — это золото чистыхъ догматовъ. Все же невидимое и сокровенное украшается чистою совѣстію драгоцѣнныхъ камней, и изъ нихъ всѣхъ составляется любовь отъ дщерей іерусалимскихъ (Пѣсн. 3, 10).

А если угодно кому одромъ назвать всю Церковь, и части одра раздѣлитъ Онъ, по различіямъ дѣйствій какимъ-либо лицамъ, какъ говорено было о семъ прежде; то и въ семъ случаѣ весьма удобно будетъ Слову части одра примѣнить къ каждому чину, установленному въ Церкви, какъ говоритъ Апостолъ: положи Богъ въ Церкви первѣе Апостоловъ, второе Пророковъ, третіе учителей, потомъ и всѣ одинъ за другимъ чины (1 Кор. 12, 28), къ совершенію святыхъ (Ефес. 4, 12). Посему подъ именами веществъ, служащихъ къ устройству одра, разумѣются священники и учители, и честное дѣвство, внутри одра чистотою добродѣтелей блистающее, какъ бы какими лучами камней. Но о семъ довольно.

Послѣдующая же часть слова заключаетъ въ себѣ увѣщаніе невесты дщерямъ іерусалимскимъ. Какъ великій Павелъ почиталъ для себя ущербомъ, если не содѣлаетъ всѣхъ (1 Кор. 7, 7) причастниками собственныхъ своихъ благъ, а потому слушающимъ говорилъ слѣдующее: будите якоже азъ: зане и азъ былъ нѣкогда подобенъ вамъ (Гал. 4, 12), и: подражатели мнѣ бывайте, якоже азъ Христу (1 Кор. 11, 1): такъ и человѣколюбивая невѣста, сподобившись сама Божественныхъ Владычнихъ таинъ, когда увидѣла ложе Царя и соделалась Его одромъ, взываетъ отроковицамъ (а ими могутъ быть души спасаемыхъ), говоря: долго ли останетесь заключенными въ вертепѣ этой жизни? Изыдите изъ прикровеній естества, видите дивное зрѣлище, ставъ дщерями Сіона, зрите вѣнецъ весьма приличный главѣ Царя, который возложила на него матерь по слову Пророка, говорящаго: положилъ еси на главѣ Его вѣнецъ отъ камене честна (Псал. 20, 4). Конечно же, никто изъ осмотрительныхъ въ сужденіи, когда рѣчь о Богѣ, не будетъ строго разбирать значенія имени, почему вмѣсто Отца упоминается матерь, въ томъ и другомъ реченіи находя одинъ смыслъ, потому что Божество и не женскаго, и не мужескаго пола. Да и какъ о Божествѣ помыслить что-либо подобное, когда и въ насъ — людяхъ не на всегда остается это, а, напротивъ того, когда вси дѣлаемся едино о Христѣ, тогда и признаковъ сего различія совлекаемся съ цѣлымъ ветхимъ человѣкомъ (Гал. 3, 28)? Посему-то всякое, какое ни найдется, имя равносильно для указанія на естество нетлѣнное, потому что ни женскій, ни мужескій полъ не сквернятъ своимъ именованіемъ значенія, какое имѣетъ естество пречистое. Посему-то въ Евангеліи говорится, что Отецъ творитъ браки (Матѳ. 22, 2), и Пророкъ Богу говоритъ: положилъ еси на главтъ Его вѣнецъ отъ камене честна: а здѣсь сказано, что вѣнецъ на Жениха возлагается матерью. Поелику бракъ одинъ, и невѣста одна, и Однимъ возлагается на Жениха вѣнецъ, то вовсе нѣтъ разности, назвать ли единороднаго Бога Сыномъ Божіимъ, или, по выраженію Павла, Сыномъ любве Божіей (Кол. 1, 13); потому что по тому и другому именованію одна сила уневѣщиваетъ Его для сожительства съ нами. Посему невѣста говоритъ отроковицамъ: изыдите и будьте дщерями Сіона, чтобы съ высокой стражбы (такъ толкуется Сіонъ) возмогли вы увидѣть чудное зрѣлище — вѣнценоснаго Жениха. Вѣнцемъ же для Него дѣлается Церковь, вокругъ объемлющая главу Его одушевленными камнями. Соплетатель таковаго вѣнца есть любовь, и не погрѣшитъ, кто матерью назоветъ ее, или любовію; потому что, по слову Іоанна, Богъ Любы есть (1 Іоан. 4, 8). Этимъ вѣнцемъ, — сказуетъ невѣста, — увеселяется Женихъ, восхищаясь брачнымъ симъ украшеніемъ: ибо радуется, какъ дѣйствительно содѣлавшій Церковь Своею сожительницею, увѣнчаваемый добродѣтелями отличнѣйшихъ въ ней. Но лучше присовокупить самыя Божественныя изреченія, буквально читаемыя такъ: дщери Сіони, изыдите и видите Царя Соломона въ вѣнцѣ, имже вѣнча Его мати Его, въ день обрученія его, и въ день веселія сердца Его (Пѣсн. 3, 11).

Пріявъ таковое человѣколюбіе невѣсты, по которому она, въ подражаніе Владыкѣ, сама хощетъ всѣмъ спастися и въ разумъ истины пріити (1 Тим. 2, 4), Слово содѣлываетъ ее еще болѣе досточестною, ставъ проповѣдникомъ и живописателемъ ея красоты. Ибо не просто изрекается похвала красѣ, заключающая въ себѣ какія-либо общія хвалы красотѣ; но напротивъ того, Женихъ даетъ мѣсто въ словѣ всѣмъ порознь частямъ, каждому члену сравненіемъ и уподобленіемъ восписуя свою особую похвалу. Говоритъ же такъ: се еси добра, ближняя Моя, се еси добра (Пѣсн. 4, 1), ибо, подражавшая человѣколюбивому изволенію Владыки, и повелѣвшая отроковицамъ выдти каждой, подобно Аврааму, отъ земли своей и отъ рода чувствилищъ своихъ (Быт. 12, 1), чтобы увидѣть чистаго Жениха, носящаго вѣнецъ — Церковь, дѣйствительно дѣлается она близкою къ Владычней благости, любовію къ ближнему приблизившись къ Богу. Посему говоритъ ей Слово: добра еси, добрымъ произволеніемъ приблизившись къ Благому. Повтореніе же похвалы показываетъ нелживость свидѣтельства: ибо сугубымъ свидѣтельствомъ подтверждать истину опредѣляетъ Божественный законъ. Посему сказано: се еси добра, ближняя Моя, се еси добра.

Но поелику вся Церковь есть едино тѣло Христово, а во единомъ тѣлеси, какъ говорить Апостолъ, мнози уды, уды же вси не тожде имутъ дѣланіе (Рим. 12, 4-5), а напротивъ того, одного создалъ Богъ въ тѣлѣ окомъ, а кто-либо другій насажденъ быть ухомъ, нѣкіе же по дѣйствію силъ дѣлаются руками, а нѣкіе, носящіе бремена, называются ногами, а иное будетъ дѣломъ вкуса и обонянія, и по порядку всего, изъ чего составляется человѣческое тѣло, и въ общемъ составѣ тѣла Церкви можно находить уста, зубы, языкъ, сосцы, чрево, выю, а какъ говоритъ Павелъ, и даже мнящіися неблагообразніи быти въ тѣлѣ (1 Кор. 12, 22-24); то посему точный цѣнитель красоты каждому изъ членовъ, нравящихся Ему въ цѣломъ тѣлѣ, слагаетъ особую и приличную похвалу.

Похвалы сіи начинаются съ главнѣйшихъ членовъ. Ибо въ членахъ нашихъ что дороже глазъ? Они пріемлютъ въ себя свѣтъ; ими пріобрѣтается познаніе друзей и непріятелей; ими различаемъ свое и чужое; они бываютъ наставниками и учителями во всякомъ дѣланіи, природными и неотлучными путеводителями въ непогрѣшительномъ шествіи; ихъ положеніе выше другихъ чувственныхъ орудій показываетъ предпочтительность доставляемой ими намъ пользы. Безъ сомнѣнія же, извѣстно слушателямъ, къ какимъ членамъ Церкви относится похвала очамъ. Окомъ былъ Самуилъ прозорливецъ (1 Цар. 9, 9), ибо такъ его называли; окомъ былъ Іезекіиль, поставленный отъ Бога быть стражемъ (Іез. 3, 17) ко спасенію имъ охраняемыхъ; око — Михей видящій и Моисей богоглаголивый, наименованный посему и богомъ (Исх. 7, 1); очи — всѣ поставленные въ путеводство народу, которыхъ современники именовали прозорливыми (4 Цар. 14, 13). И нынѣ занимающіе мѣсто сіе въ тѣлѣ Церкви и поставленные епископствовать, въ собственномъ смыслѣ, именуются очами, если неуклонно будутъ взирать на Солнце правды, никогда не притупляя зрѣнія дѣлами темными, и если станутъ различать свое отъ чужаго, зная, что чуждо естеству нашему все видимое и временное; свое же ему то, что предлежитъ намъ по упованію, и обладаніе чемъ навсегда пребываетъ неотъемлемымъ. Дѣло очей — распознавать дружественное и непріязненное, чтобы истиннаго друга любить отъ всего сердца и всею душею и силою, совершенную же ненависть (Псал. 138, 22) оказывать врагу жизни нашей. Да и наставникъ въ томъ, чтó должно дѣлать, учитель полезному, руководитель въ шествіи къ Богу въ точности исполняетъ дѣло чистаго и здраваго ока, подобно тѣлеснымъ очамъ, предуказуя высокое житіе прочимъ. Потому-то Слово съ сего начинаетъ восхвалять красоту невѣсты, и говоритъ очи твои голубинѣ [3] (Пѣсн. 4, 1). Ибо видя, что поставленные на мѣсто очей не прикосновенны къ злу, и одобривъ простоту и невинность ихъ нрава, наименовало ихъ голубями; такъ какъ отличительное свойство голубей — невинность (Матѳ. 10, 16). Или, можетъ быть, Слово изрекаетъ очамъ нѣкую, подобную слѣдующей, похвалу: поелику изображенія всего видимаго, падая на чистую зѣницу, приводятъ въ дѣятельность зрительную силу, то по всей необходимости, на что кто смотритъ, образъ того воспріемлетъ глазомъ, подобно зеркалу, изображая въ себѣ очертаніе видимаго. Посему, когда пріявшій въ Церкви власть замѣнять зрѣніе не обращаетъ взоровъ ни на что вещественное и тѣлесное, тогда преуспѣваетъ въ немъ духовная и невещественная жизнь. А таковая жизнь образуется благодатію Святаго Духа. Посему, самая совершенная похвала симъ очамъ, если образъ ихъ жизни сообразенъ благодати Святаго Духа, потому что Духъ Святый — голубь.

Восхваляются же два ока, чтобы въ похвалѣ участвовалъ цѣлый человѣкъ: и видимый, и умопредставляемый. Посему-то Слово присовокупило къ похвалѣ и другое преимущество, сказавъ: кромѣ замолчанія твоего (Пѣсн. 4, 1), ибо въ доброй жизни иное явно, такъ что извѣстно и людямъ, а другое сокровенно и тайно, видимо единому Богу. Посему, Кто видить несодѣланное (Псал. 138, 16) и усматриваетъ сокровенное, Тотъ свидѣтельствуетъ о восхваляемомъ лицѣ, что въ немъ умалчиваемое значительнѣе видимаго, когда говоритъ: очи твои голуби, кромѣ замолчанія твоего. Ибо къ тому, что уже восхвалено, не принадлежить то, чему безмолвно удивляются.

Но Слово, поступая далѣе, постепенно ведетъ похвалу красотѣ, обращая рѣчь къ волосамъ, и говоритъ: власи твои, яко стада козицъ, яже открышася отъ Галаада (Пѣсн. 4, 1). Впрочемъ, прежде надлежитъ выразумѣть естественное свойство волосъ, чтобы потомъ познать, какую похвалу невѣстѣ приноситъ въ даръ Слово, похваляя власы. Итакъ, волосы на головѣ женской именуются у Павла славою, и, какъ говоритъ онъ, даны женѣ вмѣсто одѣянія (1 Кор. 11, 15). А приличнымъ для женъ одѣяніемъ признаетъ онъ стыдливость и цѣломудріе, написавъ буквально такъ: подобаетъ женамъ, обѣщавающимся благочестію, со стыдѣніемъ и цѣломудріемъ украшать себя (1 Тим. 2, 9-10). Посему, подъ волосами на головѣ, которые раститъ жена, мудростію Павловою разумѣются стыдливость и цѣломудріе. Неприлично же и подумать, что у души, дающей обѣтъ жить богочестиво, кромѣ стыдливости и цѣломудрія, другая какая-либо слава наименована волосами, которыхъ если не имѣетъ жена, срамляетъ главу свою, какъ говоритъ Апостолъ (1 Кор. 11, 5). Если же такъ любомудрствовалъ о волосахъ Павелъ, то Апостолову мысль можно будетъ внести и въ похвалу, какая въ словѣ о волосахъ восписуется Церкви, по изреченію нами разсматриваемому, которое говоритъ: власи твои, яко стада козицъ, яже открышася отъ Галаада. Ибо Слово вмѣняеть симъ въ похвалу добродѣтельное житіе. Но къ слову о волосахъ слѣдуетъ присовокупить и то, что волосы лишены всякаго жизненнаго чувства. Ибо къ приращенію похвалъ немало служитъ и это, что въ волосахъ нѣть ощущенія ни утомленія, ни удовольствія. Тѣло, изъ котораго они вырастаютъ, чувствуетъ боль, когда ихъ выщипываютъ; самый же волосъ, рѣжутъ ли его, или жгутъ, или тщательно сводять какимъ-либо притираньемъ, не чувствуеть того, что съ нимъ дѣлается. А не имѣть чувства свойственно мертвымъ. Посему, въ комъ не возбуждаетъ никакого ощущенія вожделѣваемое въ этомъ мірѣ, кого не надмѣваютъ слава и честь, не оскорбляютъ обида и безчестіе, кто, напротивъ того, сохраняетъ себя одинаковымъ при томъ и другомъ изъ противоположныхъ на него дѣйствій, тотъ есть восхваляемый у невѣсты волосъ, содѣлавшійся совершенно мертвымъ и неподвижнымъ для всего, что въ мірѣ семъ такъ или иначе будетъ на него дѣйствовать.

Если же особенное преимущество волосовъ приравнивается стадамъ козицъ, яже открышася отъ Галаада, то, хотя не могли еще мы выразумѣть, что надлежитъ знать о семъ въ точности, однакоже догадываемся, что, какъ царь, ливанскія древа претворивъ въ золото, серебро и багряницу, уготовалъ себѣ одръ, такъ добрый Пастырь умѣлъ овладѣть стадами козъ, и въ стада овецъ превратить эти козьи стада съ горы Галаадъ. А это — имя горы иноплеменниковъ, открывающей въ себѣ такую благодать, что и тѣхъ, которые изъ язычниковъ послѣдовали за добрымъ Пастыремъ, содѣлалъ власами, украшающими невѣсту, которыми, на основаніи предварительнаго взгляда, означаются цѣломудріе, стыдливость, воздержаніе и умерщвленіе плоти.

Или, можетъ быть, подъ такой взглядъ на козъ подходитъ и долгое время любомудрствовавшій на горѣ Галаадъ Илія, который всего болѣе обучалъ воздержною жизнію, былъ нищъ по виду, обросъ волосами, вмѣсто мягкой какой-либо одежды прикрывался козьею кожею, Посему всѣ, подобно оному Пророку, преспѣвающіе въ своей жизни, дѣлаются украшеніемъ Церкви, по преобладающему нынѣ способу любомудрія, какъ бы стадами, другъ съ другомъ трудясь въ дѣлѣ добродѣтели. А что Галаадъ открываетъ такія стада, въ этомъ заключается еще большій избытокъ досточуднаго, потому что отъ языческой жизни обратились мы къ любомудрію по Богу. Не Сіонъ, святая Его гора, обучилъ таковому житію, но народъ, посвятившій себя идоламъ, столько измѣнился въ жизни, что преспѣяніями въ добродѣтели украсилъ главу невѣсты.

Потомъ въ ряду похвалъ Слово упоминаеть и зубы, умалчивая пока о похвалахъ устамъ и губамъ, чего не должно оставлять неизслѣдованнымъ. Такъ почему же въ похвалахъ зубы упоминаются прежде устъ? Иный, можетъ быть, скажетъ, съ намѣреніемъ въ большемъ изяществѣ показать красоту, что въ описаніи зубовъ скрытнымъ образомъ указуется на улыбку устъ; но я разсуждаю, что въ похвалахъ красота зубовъ по другимъ видамъ предшествуетъ хваламъ устъ. Ибо Слово послѣ этого не оставило не восхваленными и уста, сказавъ: яко вервь червлена устнѣ твои, и бесѣда твоя красна (Пѣсн. 4, 3). Посему чтó же заключаю объ этомъ? Въ наукахъ наилучшій порядокъ — сперва выучиться, а потомъ говорить. А кто назоветъ науки снѣдями души, тотъ не погрѣшитъ противъ истины. Какъ тѣлесную пищу, размягчая зубами, дѣлаемъ ее пригодною для желудка, такимъ же образомъ и въ душѣ есть нѣкая на мелкія части разлагающая уроки сила, посредствомъ которой наука дѣлается полезною для обучаемаго. Посему утверждаю, что наставниковъ, обсуждающихъ и разбирающихъ уроки, а тѣмъ дѣлающихъ для насъ ученіе удобопонятнымъ и полезнымъ, слово въ переносномъ смыслѣ называетъ зубами. Посему-то похвала зубамъ занимаетъ первое мѣсто, а потомъ уже воздается хвала устамъ. Ибо уста не украсились бы красотою слова, если бы эти зубы люботруднымъ уразумѣніемъ наукъ не вложили въ уста дара слова.

Итакъ, въ разсужденіи зубовъ постигли мы эту причину порядка похвалъ; теперь время изслѣдовать и самую похвалу, а именно, что красота зубовъ уподоблена остриженнымъ стадамъ, которыя всѣ, едва только вышли изъ купѣли, равно восхищаются двойничными родами. Похвала же буквально читается такъ: зубы твои, яко стада остриженныхъ, яже изыдоша изъ купѣли, вся двоеплодны, и неродящія нѣсть въ нихъ (Пѣсн. 4, 2). Посему, если примемъ во вниманіе одно то, что въ примѣрѣ понимается тѣлесно, то не знаю, почему кто-либо назоветъ служащимъ къ похвалѣ зубовъ это сравненіе ихъ съ многородящими стадами. Въ похвалу зубамъ ставится ихъ крѣпость и стройное положеніе, и то, что они твердо гладкимъ и стройнымъ рядомъ укоренены въ деснахъ. Какую же красоту зубовъ изображаютъ своимъ подобіемъ стада, выходящія изъ купѣли съ порожденіемъ двойней и разсыпавшіяся по лѣсистымъ холмамъ, сего невозможно понять съ перваго взгляда. Зубы поставлены въ рядъ, стройно касаясь другъ друга, а козы разсѣяны, отдѣляемыя одна отъ другой потребностію въ пастбищѣ. Притомъ, такъ какъ зубъ по природѣ обнаженъ, то не идетъ съ нимъ и въ сравненіе, чтó носитъ на себѣ руно.

Посему должно изслѣдовать, почему украшающій похвалами стройность зубовъ сравниваетъ красоту ихъ съ двоеплодными стадами, на которыхъ острижено руно и нечистота тѣла омыта въ купѣли. Поэтому, что же примыслимъ въ объясненіе сего? Тѣ, которые Божественныя тайны болѣе яснымъ истолкованіемъ дробятъ до того, что духовная сія пища дѣлается удобопріемлемою для тѣла Церкви, исправляють симъ должность зубовъ, пріемля въ уста свои жесткій и плотно сложенный хлѣбъ слова, и подробнымъ обозрѣніемъ дѣлая удобоснѣднымъ для душъ вкушающихъ. Такъ (ибо лучше мысль сію представить въ примѣрахъ) блаженный Павелъ сперва просто, безъ приготовленія, какъ неприправленный какой кусокъ, предлагаетъ намъ заповѣдь изъ закона, говоря: да не заградиши устенъ вола молотяща (1 Кор. 9, 9), потомъ, умягчивъ толкованіемъ, понятнымъ дѣлаеть намѣреніе закона, говоря: еда о волѣхъ радитъ Богъ? Или насъ ради всяко написася (1 Кор. 9, 10)? Много и иныхъ подобныхъ сему мѣстъ, напримѣръ: Авраамъ два сына имѣ, единаго отъ рабы, а другаго отъ свободныя (Гал. 4, 22). Вотъ хлѣбъ неприправленный!

Но Апостолъ, раздробляя его, нѣсколько удобоснѣднымъ дѣлаетъ для питаемыхъ, переноситъ сказаніе на два Завѣта: одинъ рождающій въ рабство, другій освобождающій отъ рабства (Гал. 4, 24. 26). Такъ и весь законъ (не будемъ длить времени, говоря о всемъ порознь), Апостолъ, взявъ, какъ дебелое какое тѣло, размягчаетъ своимъ на него взглядомъ, изъ плотскаго дѣлая его духовнымъ и говоря: вѣмы, яко законъ духовенъ есть (Рим. 7, 14). Посему, что примѣтили мы въ разсужденіи Павла, замѣняющаго собою для Церкви потребность зубовъ тѣмъ, что до тонкости уясняетъ догматы, то скажемъ и о всякомъ, въ подражаніе Павлу, уясняющемъ намъ тайну. Посему зубами служатъ для Церкви тѣ, которые размягчаютъ и пережевываютъ для насъ неприправленные злаки Божественныхъ словесъ. Какъ Божественный Апостолъ изображаетъ жизнь желающихъ добра дѣла епископства (1 Тим. 3, 1), перечисляя подробно, какимъ надлежитъ быть пріявшему на себя священство, а при всемъ томъ имѣть и даръ учительства, такъ и здѣсь Слово отъ поставленныхъ въ Церкви на сіе служеніе — быть зубами, требуетъ, чтобы прежде всего были пострижены, то есть обнажены отъ всякой вещественной тяготы, потомъ въ купѣли совѣсти омыты отъ всякой скверны плоти и духа, сверхъ же сего всегда восходили въ преспѣяніи и никогда не увлекались обратно въ бездну, а напослѣдокъ, чтобы они во всякомъ видѣ добродѣтели восхищались двоеплодіемъ благихъ порожденій, и ни въ какомъ родѣ добрыхъ предначинаній не были неродящими.

Двойной же приплодъ загадочно указываетъ на то, чтó заслуживаетъ одобреніе умопредставляемое въ насъ съ той и другой стороны, такъ что таковые зубы двоеплодны, рождая въ душѣ безстрастіе, а въ тѣлесной жизни благоприличіе. Къ сему Слово послѣдовательно присовокупляетъ похвалу, приличную устнамъ, красоту ихъ уподобляя верви червленой, на что толкованіе приводитъ само Слово, назвавъ вервь красною бесѣдою. А сіе, какъ служеніемъ зубовъ красится красота въ устахъ, обозрѣно уже предварительно въ сказанномъ прежде, потому что въ служеніи зубовъ, то есть въ наставленіи учителей говорятъ уста Церкви. Потому сперва зубы остригаются и омываются, перестаютъ быть неродящими, но дѣлаются двоеплодными, и тогда уже уста разцвѣтаютъ червленостію, когда вся Церковь, по согласію въ добрѣ, бываетъ едиными устами и единымъ гласомъ. Представленіе же красоты двояко. Ибо Слово не просто только вервію называетъ уста, но присовокупляетъ и видъ доброцвѣтности, такъ что тѣмъ и другимъ украшаются уста Церкви, и подобіемъ верви и червленостію, съ каждой стороны особо. Ибо Церковь подобіемъ верви обучается единомыслію; такъ что вся дѣлается единою вервію и одною цѣпью, свитою изъ разныхъ понятій; а червленостію научается взирать на ту Кровь, которою мы избавлены, и всегда имѣть въ устахъ исповѣданіе Искупившаго насъ Кровію. Ибо тѣмъ и другимъ приводится въ полноту благолѣпіе во устахъ Церкви: и когда вѣра предозаряетъ исповѣданіе, и когда любовь сообъемлется вѣрою. И если представленіе сіе надлежитъ очертать какимъ-либо опредѣленіемъ, то опредѣлимъ сказанное такъ: червленая вервь есть вѣра любовію поспѣшествуема (Гал. 5, 6), такъ что вѣрою обнаруживается червленость, а любовію истолковывается вервіе. Что ими украшаются уста невѣсты, свидѣтельствуетъ Истина. Сіе же: бесѣда твоя красна, не имѣетъ нужды въ какомъ-либо болѣе подробномъ обозръніи или иномъ истолкованіи. Ибо Апостолъ предварительно объяснилъ, что бесѣда сія есть глаголъ вѣры, егоже проповѣдаемъ: аще исповѣси усты твоими Господа Іисуса и вѣруеши въ сердцѣ твоемъ, яко Богъ Того воздвиже изъ мертвыхъ, спасешися. Сердцемъ бо вѣруется въ правду, усты же исповѣдуется во спасеніе (Рим. 10, 8-10). Вотъ та красная бесѣда, которою уста Церкви, подобно червленой верви, цвѣтутъ благолѣпно!

Но Женихъ благоугождается при красотѣ устъ и румянцѣмъ ланиты. А эту часть лица обычай по неправильному употребленію слова называетъ яблокомъ. Поэтому яблоко ланиты уподобляетъ Слово оброщенію шипка [4] похвалу ему написавъ буквально такъ: яко оброщенія шипка ланиты твои, кромѣ замолчанія твоего (Пѣсн.4.2). Но что восхваляется стыдливость, нетрудно всякому заключить въ связи обозрѣваемаго. Ибо Слово, представивъ Церковь тѣлесно въ видѣ невѣсты, и добродѣтели раздѣливъ на части соотвѣтственно изображенію красоты въ лицѣ, теперь, подъ видомъ румянца, цвѣтущаго на ланитахъ, приличнымъ образомъ хвалитъ цѣломудріе, украсивъ стыдливостію подъ загадочнымъ именемъ шипка, потому что плодъ сей киселъ вкусомъ и воспитывается подъ негодною въ пищу поверхностію. Потому хорошо и удачно въ этомъ обозрѣніи употребляется къ изображенію преспѣянія въ цѣломудріи. Ибо какъ вяжущій вкусъ оброщенія шипка питаетъ и сберегаеть сладость заключающагося въ немъ плода, такъ жизнь воздержная, суровая и изнуренная бываетъ стражемъ добротъ цѣломудрія. Но и здѣсь похвала сей добродѣтели дѣлается сугубою и за проявляемое ея жизнію благообразіе, и за преспѣяніе въ душевномъ безстрастіи, чему, какъ говоритъ Апостолъ, похвала не отъ человѣкъ, но отъ Бога (Рим. 2, 29). Ибо стыдливость, просіявающая въ дѣлахъ, за то, что явно, имѣетъ свою похвалу; но похвала сія не касается умалчиваемыхъ и сокровенныхъ чудесъ, которыя усматриваются онымъ единымъ Окомъ, видящимъ тайное.

Изъ сказаннаго же послѣ сего дознаемъ, что все совершенное богоносными святыми служило нѣкіимъ образцемъ и наставленіемъ для преспѣянія въ добродѣтели. Супружества, переселенія, войны, построенія зданій, все въ нѣкоторомъ смыслѣ предъизображено было въ назиданіе послѣдующей жизни. Ибо сія, говорить Апостолъ, писана быша въ наученіе наше, въ нихже концы вѣкъ достигоша (1 Кор. 10, 11). Война съ иноплеменниками внушаетъ намъ быть мужественными противъ порока. Раченіе о супружеской жизни загадочно предлагаетъ намъ сожительство съ добродѣтелями. А также и переселеніе предполагаетъ водвореніе въ добродѣтельную жизнь. И все тщаніе, какое прилагалось ими о построеніи зданій, повелѣваетъ прилагать попеченіе о нашихъ домахъ, созидаемыхъ добродѣтелію. Почему, кажется мнѣ, и тотъ знаменитый столпъ, въ которомъ Давидъ, имѣя въ виду преспѣяніе Церкви, положилъ самое лучшее изъ добычъ, прообразовалъ симъ дѣломъ имѣющихъ раченіе о добродѣтели. Хотя столпъ сей оказывается воздвигнутымъ на высотѣ какой-то горы, однакоже въ то время признанъ былъ пригоднымъ для храненія добычь, какія царь, поработивъ иноплеменниковъ, съ прочими богатствами содѣлалъ собственнымъ своимъ достояніемъ. Посему Царь своею мудростію показалъ, какое благо для человѣческой жизни имѣя въ виду, Давидъ построеніемъ столпа какъ бы нѣкоторый совѣтъ предложилъ послѣдующей жизни. Ибо примѣненіемъ къ чему-либо и уподобленіемъ намѣреваясь восхвалить красоту каждаго изъ членовъ всего тѣла Церкви и по порядку описывая въ словѣ, какими должны быть тѣ, которые въ народѣ занимаютъ мѣсто выи, упоминаетъ о семъ столпѣ, которому придается имя Давидово, а извѣстенъ онъ также подъ именемъ укрѣпленій; потому что укрѣпленія называются Ѳалпіоѳъ.

А буквально читается сіе такъ: яко столпъ Давидовъ выя твоя, созданъ въ Ѳалпіоѳѣ: тысяща щитовъ виситъ на немъ, вся стрѣлы сильныхъ (Пѣсн. 4, 4). Поэтому вещественное построеніе столпа имѣетъ знаменитость; потому что оно — дѣло царя Давида, занимаетъ видное мѣсто, и въ немъ сложены оружія, щиты и стрѣлы, которыхъ множество показываетъ слово наименованіемъ: тысяща. А наша цѣль уразумѣть силу Божественнаго слова; почему столпу сему уподобляется та часть Церкви, которой имя — выя. Посему надлежитъ прежде изслѣдовать, какая часть въ нашемъ тѣлѣ называется симъ именемъ выя, а потомъ приложить именованіе къ члену Церкви.

Итакъ, что укоренено среди раменъ, поддерживаетъ собою голову и служитъ основаніемъ лежащему выше, то называется выею; задъ ея подпертъ костями, а передъ свободенъ оть костяной ограды. Да и кость по свойству своему не походитъ на такую, какая въ рукѣ или ногѣ, не какая-либо сама съ собою сомкнутая и нераздѣльная, но самое соединеніе одной съ другою костей, во многихъ мѣстахъ раздѣленыхъ въ видѣ позвонковъ, производится посредствомъ приросшихъ къ нимъ мочекъ, мышцъ и связокъ, и посредствомъ того мозжечка, который наподобіе трубки проходитъ по срединѣ, и котораго оболочка соединяется съ чувствилищною плевою, а содержимое ею — съ головнымъ мозгомъ. Спереди же выя содержитъ въ себѣ дыхательное горло, служащее пріемникомъ отвнѣ въ насъ втекающаго и вселяющагося воздуха, которымъ огонь въ предсердіи приводится въ естественную для него дѣятельность; она содержитъ въ себѣ также проходы для пищи, между тѣмъ, какъ все, вошедшее устами, гортань и горло препровождаютъ въ пріемлющую это пустоту. Но выя имѣетъ и иное нѣкое преимущество предъ прочими членами. По положенію дыхательнаго горла вверху есть въ немъ мѣсто для вырабатыванія голоса, гдѣ уготованы всѣ голосовыя орудія, отъ которыхъ порождается звукъ, когда дыхательное горло сообщаемымъ ему воздухомъ приводится въ круговое сотрясеніе. Такъ, по описаніи тѣлеснаго нашего члена, не трудно будетъ изъ обозрѣннаго уже здѣсь уразумѣть выю и тѣла Церкви, именно же, кто въ собственномъ смыслѣ по соотвѣтственнымъ тому дѣйствованіямъ пріемлетъ на себя это имя, называется выею и уподобляется столпу Давидову? Посему, во первыхъ (а это и есть самое первое), если кто носитъ на себѣ истинную Главу всего, разумѣю ту Главу, которая есть Христосъ, изъ Него же все тѣло составляемо и счинѣваемо (Ефес. 4, 16), то онъ въ собственномъ смыслѣ носить на себѣ имя сіе. А сверхъ того, онъ — выя, если способенъ принять въ себя Духа, возгрѣвающаго и дѣлающаго огнеподобнымъ сердце наше, и если благозвучнымъ гласомъ служитъ Слову, потому что Богъ не для инаго чего въ естествѣ человѣческомъ устроилъ голосъ, какъ для того, чтобы стать ему орудіемъ слова, изглашающимъ движенія сердца. Но выя сія пусть имѣетъ и питательную дѣятельность, разумѣю ученіе, которымъ соблюдается сила всего тѣла Церкви. Потому что, пока притекаетъ пища, тѣло остается въ бытіи, а при недостаткѣ въ пищѣ оно гибнетъ и разрушается. Да подражаетъ же и стройному положенію позвонковъ, чтобы изъ тѣхъ, которые въ народѣ составляютъ изъ себя каждый нѣчто особое, союзомъ мира содѣлать одинъ членъ, и преклоняемый, и возставляемый, и удобно обращаемый въ ту и другую сторону. Такою выею былъ Павелъ, и если кто другой, подражая ему, преуспѣлъ въ жизни. Содѣлавшись сосудомъ избраннымъ для Владыки, носилъ онъ имя Господа; въ такой точности соединена была съ нимъ Глава всяческихъ, что, если изглаголалъ что, то не онъ уже былъ глаголющимъ, но все это вѣщала его Глава, какъ коринѳянамъ указывалъ онъ на глаголющаго и вѣщающаго въ немъ Христа (2 Кор. 13, 3). Такъ доброгласно и благозвучно было у него орудіе дыханія, Духомъ Святымъ изглашающее слово истины! Такъ гортань его услаждалась всегда Божественными словесами, изъ себя питая все тѣло животворными оными ученіями! А если спросишь и о позвонкахъ, кто соединялъ такъ всѣхъ въ единое тѣло союзомъ мира и любви? Кто научилъ такъ выю преклоняться, занимаясь неважнымъ, и опять выпрямляться, мудрствуя горняя, проворно и свободно смотрѣть по сторонамъ, уклоняясь и обезопашивая себя отъ различныхъ діавольскихъ козней?

Посему такая выя дѣйствительно зиждется Давидомъ. Подъ Давидомъ же разумѣй Царя, Отца Царева, который первоначально уготовалъ человѣка къ тому, чтобы ему быть столпомъ, а не развалиною, и снова возсоздалъ его благодатію, обезопасивъ многими щитами, такъ что недоступенъ онъ больше нашествіямъ вражескимъ; потому что повѣшенные щиты видимы не на землѣ лежащими, но окружающими его на воздухѣ; а со щитами и стрѣлы сильныхъ приводятъ въ страхъ непріятелей, такъ что не рѣшаются начать приступъ къ столпу. Думаю же, что множествомъ щитовъ означается намъ Ангельская стража, вокругъ остѣняющая таковый столпъ. Да и упоминаніе о стрѣлахъ указываетъ на подобную мысль. Ибо Слово не просто сказало: стрѣлы, но присовокупленіемъ слова сильныхъ дало намъ видѣть преоборающихъ; такъ что сказанное согласно съ изреченіемъ псалмопѣнія: ополчится Ангелъ Господень окрестъ боящихся Его и избавитъ ихъ (Псал. 33, 8). Число же: тысяща, кажется мнѣ, въ точности не означаетъ десяти сотенъ; но взято въ словѣ въ показаніе множества. Ибо, по принятому словоупотребленію, Писанію обычно числомъ симъ показывать множество, какъ Давидъ вмѣсто множества говоритъ: тысяча гобзующихъ (Псал. 67, 18), и: паче тысящъ злата и сребра (Псал. 118, 72). Такъ поняли мы выю, утвержденную на раменахъ. А подъ раменами, на которыхъ выя, разумѣемъ усильныя старанія о дѣятельной жизни, при которыхъ мышцы наши содѣваютъ себѣ спасеніе. Возрастаніе же въ большую мѣру души, высящейся по Богу, безъ сомнѣнія, усмотрѣлъ тотъ, кто внимательно слѣдилъ за тѣмъ, что было сказано, потому что прежде пріятно было для невѣсты уподобляться конямъ, преоборовшимъ египетскаго мучителя, и благолѣпіемъ выи походить на монисты; теперь же о какомъ совершенствѣ ея въ добрѣ свидѣтельствуетъ Женихъ, потому что красоту выи не съ какими-либо монистами на шеѣ сравниваетъ, но по величію называетъ столпомъ, который, если смотрятъ на него вдали стоящіе, дѣлаетъ виднымъ не пышность только зданія, съ какою возведено оно до весьма большой высоты, но и положеніе мѣста естественно возвышающагося надъ сосѣдними мѣстами? Посему, когда столпъ былъ дѣломъ Царя и достигъ высокаго житія, тогда на немъ оказывается истиннымъ сказанное Господомъ: не можетъ градъ укрытися, верху горы стоя (Матѳ. 5, 14). Ты же вмѣсто града разумѣй столпъ.

Время приступить къ уразумѣнію, чтó значатъ эти два юнца серны, которые помѣщаются близъ сердца невѣсты и названы въ словѣ сосцами, какъ сказано: два сосца твоя яко два млада близнца серны, пасомая въ кринахъ (Пѣсн. 4, 5). Потому что положеніе сердца находится между сими двумя юнцами, для которыхъ кормомъ служитъ не сѣно и терніе, но крины, во все время пастбища предлагающіе свой цвѣтъ и не на время только цвѣтущіе, а въ другое время увядающіе, но долго симъ юнцамъ доставляющіе собою пищу, пока не перестануть превозмогать тѣни вожделѣннаго обольщенія жизнію; пока повсюду не возсіяетъ уже свѣть, а все озарится днемъ, разливающимъ свѣтъ, куда хочетъ. Ибо такъ продолжаетъ Слово: дондеже дхнетъ день, и подвигнутся сѣни (Пѣсн. 4, 6). Конечно же, научившись изъ Евангелія, знаешь, что Святый Духъ тѣмъ самымъ, что дышетъ, идѣже хощетъ, производитъ свѣтъ въ извѣдывающихъ, откуду приходитъ и камо идетъ (Іоан. 3, 8), о чемъ теперь Слово выражается такъ: два сосца твоя яко два млада близнца серны, пасомая въ кринахъ, дондеже дхнетъ день, и подвигнутся сѣни.

А что днемъ называется Духъ Святый, дышущій свѣтомъ для тѣхъ, въ комъ пребываетъ, въ этомъ, не думаю, чтобы вопреки слову усумнился кто-либо изъ имѣющихъ умъ. Ибо, если рожденные отъ Духа дѣлаются сынами свѣта и сынами дня, то чѣмъ инымъ надлежитъ представить себѣ Духъ Святый, какъ не свѣтомъ и днемъ, дыханіе котораго заставляетъ бѣжать тѣни суетности? Вполнѣ же необходимо при появленіи солнца не оставаться тѣнямъ, но удаляться и перемѣнять мѣсто.

Но благовременно будетъ къ изслѣдованію слова присовокупить и тайну о двухъ юнцахъ серны, которые рождены близнецами, и которымъ пищею служить кринъ, а мѣстомъ пажити — земля добрая и тучная, по слову же Господней притчи, самое сердце (Матѳ. 13, 19. 23). Пасущіеся на ней и собирающіе съ нее цвѣты чистыхъ помысловъ тучнѣютъ. Цвѣтъ же кринъ по природѣ имѣетъ двоякій даръ благоуханія, соединеннаго съ доброцвѣтностію; почему тѣмъ и другимъ бываетъ пріятенъ для собирающихъ, будутъ ли подводить его подъ чувство обонянія или наслаждать очи изяществомъ красоты. Ибо обоняніе исполняется Христова благоуханія, а наружнымъ видомъ показываются чистота и неоскверненность.

Посему сказаннымъ, можетъ быть, объясняется уже намъ подразумѣваемое словомъ, а именно, что, при подробномъ обозрѣніи двоякаго человѣка, одного тѣлеснаго и видимаго, а другаго духовнаго и невидимаго, по рожденію обоихъ находимъ близнецами, потому что вмѣстѣ другъ съ другомъ вступаютъ въ жизнь. Ни душа не существуетъ прежде тѣла, ни тѣло не приготовляется прежде души; напротивъ же того, одновременно появляются въ жизни; а также и пищею имъ по естеству служатъ чистота, благоуханіе и все сему подобное, чѣмъ плодоносны добродѣтели; но инымъ вмѣсто питательнаго бываетъ иногда вожделѣнно вредоносное, и они не питаются цвѣтами добродѣтели, но услаждаются терніями и волчцами, чѣмъ, какъ слышимъ, евангельская притча именуетъ грѣхи, злое прозябеніе которыхъ произвело злоумышленіе змія.

Итакъ, поелику потребны очи, умѣющія различать, способныя въ точности распознать кринъ и терніе и выбрать спасительное, и отринуть вредоносное, то посему, содѣлавшагося подобнымъ великому Павлу сосцемъ для младенцевъ, млекопитателемъ новорожденныхъ въ Церкви, Слово наименовало двумя сосцами, уподобляемыми вмѣстѣ другъ съ другомъ рожденнымъ юнцамъ серны, всѣмъ свидѣтельствуя о благоискусствѣ таковаго члена Церкви, потому что тѣмъ и другимъ способомъ успѣшно изводится на пажить чистыхъ криновъ, зорко отличая терніе отъ питательнаго, и потому, что держится владычественнаго въ душѣ, назнаменованіемъ котораго служитъ сердце, питающее собою сосцы, сверхъ сего и потому еще, что не въ себѣ замыкаетъ благодать, но имѣющимъ нужду въ словѣ даетъ сосцы, якоже доилица грѣетъ своя чада, какъ дѣлалъ и говорилъ Апостолъ (1 Сол. 2, 7).

Но доселѣ Слово, продолжая похвалу членамъ Церкви, въ послѣдующемъ восписываетъ хвалу цѣлому ея тѣлу, когда смертію упразднитъ имущаго державу смерти (Евр. 2, 14) и снова возведетъ Себя въ собственную Свою славу Божества, которую имѣло изъ начала, прежде міръ не бысть (Іоан. 17, 5). Ибо сказавъ: пойду Себѣ къ горѣ смѵрнѣй и къ холму Ливанску (Пѣсн. 4, 6), и тѣмъ указавъ на славу Божества, присовокупило: вся добра еси ближняя Моя, и порока нѣсть въ тебѣ (Пѣсн. 4, 7), научая сказаннымъ, во-первыхъ, что никтоже возметъ душу Его отъ Него, но область имѣетъ положити ю, и область имѣетъ паки пріяти ю (Іоан. 10, 18), пошедши Себѣ на гору смирнскую, не нашихъ ради заслугъ (никто да не хвалится!), но по собственной Своей благодати, пріявъ смерть за грѣшниковъ; а потомъ, что естеству человѣческому невозможно было иначе очиститься отъ порока, какъ только когда Агнецъ вземляй грѣхи міра (Іоан. 1, 29) Собою уничтожилъ всякую порочность. Посему, сказавъ: вся добра еси ближняя Моя, и порока нѣсть въ тебѣ, и продолжая рѣчь о таинствѣ страданія, загадочнымъ намекомъ о смирнѣ, потомъ упомянувъ о ливанѣ, которымъ указуетъ Божество, тѣмъ самымъ научаетъ насъ, что причащающійся съ Нимъ смирны, безъ сомнѣнія, пріобщится и ливана. Ибо, кто съ Нимъ страждетъ, тотъ безъ сомнѣнія съ Нимъ и прославляется. А кто однажды былъ въ Божественной славѣ, тотъ всецѣло прекрасенъ, ставъ внѣ сопротивнаго порока, отъ котораго да будемъ далеки и мы ради за насъ умершаго и воскресшаго Христа Іисуса, Господа нашего. Ему подобаетъ слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.
 

Великій Апостолъ, описавшій коринѳянамъ великія видѣнія, когда, какъ говорилъ, пришелъ въ недоумѣніе объ естествѣ своемъ, тѣломъ ли оно было или мыслію, во время тайноводства въ раю, свидѣтельствуя о семъ, говоритъ: себе не у помышляю достигша, но еще въ предняя простираюся, предавая забвенію предшествовавшее (Флп. 3, 13), то есть, и послѣ онаго третіяго неба, которое позналъ онъ одинъ (потому что Моисей ничего не повѣдалъ о немъ въ книгѣ міробытія), и по неизреченномъ слышаніи таинъ рая, простирается еще къ высшему и не прекращаетъ восхожденія, пріобрѣтеннаго блага не полагая предѣломъ вожделѣнію, а симъ, какъ думаю, научая насъ, что, хотя и много всегда обрѣтается онаго блаженнаго естества благъ, однако же непрестанно пріобрѣтаемаго въ безконечное число кратъ больше то, что еще выше, и это всегда бываетъ съ причащающимся благъ, по причинѣ во всю вѣчность вѣковъ продолжающагося въ причастникахъ приращенія все большихъ и большихъ благъ. Ибо чистый сердцемъ, по нелживому слову Владыки, видитъ Бога (Матѳ. 5, 8) всегда, по мѣрѣ силы, столько пріемлетъ разумѣнія, сколько можетъ вмѣстить. Неопредѣлимое и неуловимое въ Божествѣ остается за предѣлами всякаго постиженія, потому что великолѣпію славы нѣсть конца (Псал. 144, 3), какъ свидѣтельствуетъ пророкъ. Божество всегда тождественно и всецѣло умопредставляется на одной и той же высотѣ, какъ и великій Давидъ, полагавшій благія восхожденія (Псал. 83, 6) въ сердцѣ и восходившіи всегда отъ силы въ силу (Псал. 83, 8), воззвалъ къ Богу: Ты же вышній во вѣкъ Господи (Псал. 91, 9), симъ изреченіемъ, какъ думаю, давая разумѣть, что во всю вѣчность нескончаемаго вѣка стремящійся къ Тебѣ, хотя непрестанно дѣлается большимъ и высшимъ себя самого, соразмѣрно этому всегда возрастая въ восхожденіи благъ; но Ты тотъ же Вышній, во вѣкъ пребываешь, и никогда не можетъ показаться восходящимъ вверхъ, будто бы сталъ Ты ниже для нихъ, потому что Ты всегда въ равной мѣрѣ выше и превосходнѣе силы возвышаемыхъ, Итакъ, сему-то, по нашему понятію, учитъ Апостолъ объ естествѣ неизреченныхъ благъ, говоря, что онаго блага око не познаетъ, хотя бы и непрестанно видѣло, потому что видитъ не сколько есть, но сколько можно оку вмѣстить, и ухо не слышитъ въ полной мѣрѣ означаемаго, хотя бы слухомъ и непрестанно воспринимало слово; и на сердце человѣку не входитъ, хотя бы чистый сердцемъ и видѣлъ всегда сколько можно, потому что, хотя вновь постигаемое больше всего постигнутаго прежде, однакоже оно не опредѣляеть собою искомаго, но конецъ обрѣтеннаго служитъ началомъ для восходящихъ къ обрѣтенію высшаго. И восходящій никогда не останавливается, отъ одного начала заимствуя другое начало, и начало всегда большаго не заканчивается самимъ собою, потому что пожеланіе восходящаго не останавливается на познанномъ, но душа, въ слѣдствіе другаго еще большаго пожеланія, восходя по порядку къ новому высшему, шествуетъ всегда отъ высшаго къ высшему до безпредѣльности.

Но послѣ такого разъясненія сихъ понятій время присовокупить обозрѣніе божественныхъ словъ: гряди отъ Ливана, невѣсто, гряди отъ Ливана, пріиди и прейди изъ начала вѣры, отъ главы Санира и Аермона, отъ оградъ львовыхъ, отъ горъ пардалеовъ (Пѣсн. 4, 8). Посему, что же примѣчаемъ въ этомъ? Источникъ благъ всегда привлекаеть къ Себѣ жаждущихъ, какъ въ Евангеліи говорить Сей Источникъ: аще кто жаждетъ, да пріидетъ ко Мнѣ и піетъ (Іоан. 7, 37). Въ словахъ сихъ не положилъ Господь предѣла ни жаждѣ, ни стремленію къ Нему, ни наслажденію питіемъ, напротивъ того, не назначивъ опредѣленнаго времени въ повелѣніи, симъ самымъ подаетъ совѣтъ непрестанно и жаждать, и пить, и имѣть къ Нему стремленіе. А вкусившимъ уже и на опытѣ дознавшимъ, яко благъ Господь (Псал. 33, 9), вкушеніе сіе дѣлается какъ бы нѣкимъ убѣжденіемъ пріобщиться большаго. Посему никогда не оскудѣваетъ для восходящаго предлагаемый ему совѣтъ, привлекающій всегда къ большему. Ибо припомнимъ о побужденіи Слова, какое въ сказанномъ прежде уже неоднократно дѣлаетъ невѣстѣ: пріиди, ближняя Моя, — говоритъ Оно; и еще: пріиди, голубице Моя; и: пріиди въ покровѣ каменнѣ (Пѣсн. 2, 13-14). И другія подобныя воззванія, побуждающія и привлекающія къ вожделѣнію бóльшихъ благъ, сдѣлавъ душѣ; засвидѣтельствовавъ, что душа, восходящая къ Нему, уже во всемъ непорочна, сказавъ: вся добра еси и порока нѣсть въ тебѣ, чтобы, возгордившись симъ свидѣтельствомъ, не встрѣтила въ семъ препятствія въ восхожденіи къ большему, снова убѣдительнымъ симъ гласомъ повелѣваетъ восходить, вожделѣвая выспреннихъ благъ, и говоритъ: гряди отъ Ливана, невѣсто. А смыслъ сказаннаго таковъ: прекрасно въ предшествовавшее сему время послѣдовала ты Мнѣ, — говоритъ Слово, — и пришла за Мною къ горѣ смѵрнѣй: потому что спогреблась Мнѣ крещеніемъ въ смерть (Рим. 6, 7); сопровождала Меня и къ холму Ливанску; ибо совостала со Мною и возвысилась въ общеніи Божества, на которое указуетъ имя Ливана. Взойди же съ нихъ и на другія горы, преспѣвая и возвышаясь яснымъ вѣдѣніемъ. Посему гряди отъ Ливана, — говорить Слово (не уневѣщиваемая только, но уже невѣсто) — ибо невозможно сожительствовать Мнѣ съ тѣмъ, кто смѵрною смерти не измѣненъ въ божественность Ливана. Поелику стала ты уже на этой высотѣ, то не останавливайся въ восхожденіи, какъ будто чрезъ это достигшая уже совершенства. Началомъ вѣры служить тебѣ этотъ Ливанъ, котораго пріобщилась ты воскресеніемъ, — но и началомъ въ шествіи къ высшимъ благамъ. Посему изъ сего начала, которое есть вѣра, пріиди и прейди, то есть, и теперь продолжай идти, и, непрестанно продолжая шествіе, не прекращай таковыхъ восхожденій.

Буквально же читается такъ: пріиди и прейди изъ начала вѣры, отъ главы Санира и Аермона. Симъ указуетъ Слово на тайну рожденія свыше. Ибо отсюда, какъ сказываютъ, вытекаютъ источники Іордана; за ними лежитъ эта гора, раздѣляемая на два гребня, которымъ приданы сіи имена: Саниръ и Аермонъ. Итакъ, поелику изъ сихъ источниковъ составившійся потокъ сдѣлался для насъ началомъ обоженія, то посему-то невѣста слышитъ отъ призывающаго ее къ Себѣ сіи слова: гряди отъ Ливана, изъ начала вѣры, отъ главы сихъ высотъ, откуда проистекли для тебя источники таинства, Весьма же кстати присовокупляетъ Слово упоминаніе о львахъ и леопардахъ [1] чтобы прибавленіемъ скорбнаго сдѣлать болѣе пріятнымъ наслажденіе тѣмъ, что увеселяетъ. Человѣкъ, сложивъ съ себя нѣкогда Божественный образъ, по подобію безсловесной природы измѣнился въ звѣря, по причинѣ лукавыхъ своихъ предначинаній, ставъ леопардомъ и львомъ. Ибо, кто увлеченъ львомъ, подстерегающимъ въ оградѣ, какъ говоритъ Пророкъ (Псал. 10, 30), и въ сѣти его смиренъ, тотъ, какъ скоро превозможетъ естество звѣря, преобразуется въ его природу, по сказанному: подобни имъ да будутъ творящіи я, и вси надѣющiися на ня (Псал. 113, 16). А подобно сему делается леопардомъ, кто житейскими сквернами запятналъ душу. Итакъ, поелику было время, когда въ этомъ состояніи находилось человѣчество, содержимое въ заблужденіи идолослуженіемъ, іудейскимъ обольщеніемъ и разнообразною злобою грѣшниковъ, а послѣ Іорданомъ, Смѵрною и Ливаномъ возвышено до того, что уже превыспренно шествуетъ съ Богомъ, то по сей причинѣ Слово увеличиваетъ веселіе, доставляемое настоящими благами, присовокупленіемъ описанія бывшихъ нѣкогда печалей, какія ощущала душа прежде Ливана и начала вѣры, прежде нежели познаны нами Іорданскія таинства. Какъ мирная жизнь бываетъ пріятнѣе послѣ войны, услаждаемая грустными разсказами, и какъ благо здравія болѣе услаждаетъ чувствилища нашего тѣла, если природа изъ какаго-либо болѣзненнаго состоянія снова приходитъ сама въ себя, такъ добрый Женихъ, устрояя, чтобы блага веселія для приходящей къ Нему души получили большую силу и стали многочисленнѣе, не только показываетъ невѣстѣ ея красоту, но и напоминаетъ въ словѣ о страшномъ звѣриномъ видѣ, чтобы тѣмъ паче услаждалась настоящими добротами, дознавъ по сравненію, изъ чего и во что она измѣнена. А можетъ быть, что этимъ и другое нѣкое благо промыслительно уготовляется невѣстѣ. Поелику Слову угодно, чтобы мы, по природъ перемѣнчивые, своею перемѣнчивостію не увлекались въ зло, а напротивъ того, при непрестанномъ возрастаніи въ лучшемъ, измѣняемость сію обращали въ содѣйствіе себѣ при восхожденіи къ высшему, такъ чтобы по измѣняемости природы нашей преспѣвать намъ въ неизмѣняемости во зло, то по сему самому Слово, какъ бы наставникомъ и стражемъ какимъ для устраненія насъ оть худыхъ дѣлъ, придало намъ памятованіе объ обладавшихъ нѣкогда нами звѣряхъ, чтобы съ отвращеніемъ отъ худшаго преспѣвали мы неуклонностію и неизмѣнностію въ добрѣ, не останавливаясь при обращеніи къ лучшему, и не обращаясь къ злу. Посему-то Женихъ повелѣваетъ невѣстѣ придти отъ Ливана, напоминаетъ ей объ оградѣ львовъ, въ которой водворялась, и описываетъ въ словъ горы леопардовъ, на которыхъ пребывала, когда питалась вмѣстѣ съ звѣрями.

Но поелику гласъ Слова всегда есть гласъ силы, то, какъ при твореніи свѣтъ возсіялъ вмѣстѣ съ повелѣніемъ, также съ изреченіемъ повелѣнія составилась вмѣстѣ твердь, и подобно и прочая вся тварь появилась вмѣстѣ съ творческимъ Словомъ, такъ и нынѣ, когда Слово душѣ, соделавшейся лучшею, повелѣло придти къ Нему, душа, приведенная въ силу повелѣніемъ, немедленно дѣлается благоугодною Жениху, — претворившись въ Божественную, и отъ славы, въ какой была, добрымъ измѣненіемъ преобразившись въ высшую славу, такъ что дѣлается чудомъ для лика окружающихъ Жениха Ангеловъ; и всѣ благоговѣйно обращаютъ къ ней гласъ удивленія: сердце наше привлекла еси, сестро наша невѣсто (Пѣсн. 4, 9). Ибо черта безстрастія, одинаково сіяющая и въ ней, и въ Ангелахъ, въ родство и братство съ безплотными вводитъ и ее, еще во плоти преуспѣвшую въ безстрастіи. Посему-то говорятъ ей: сердце наше привлекла еси, сестро наша невѣсто. Тѣмъ и другимъ именемъ величаемая въ собственномъ смыслѣ, ты сестра наша по безстрастному сродству, и невѣста по союзу съ Словомъ. Означаемое же словами: привлекла еси сердце, какъ думаемъ, таково же, какъ и выражаемое словомъ: ты одушевила. Друзья Жениховы какъ бы такъ говорятъ невѣстѣ: ты вложила въ насъ сердце. Но для ясности, чтобы сказанное сдѣлалось для насъ еще болѣе понятнымъ, въ помощники къ истолкованію сихъ тайнъ возмемъ Божественнаго Апостола. Ибо въ одномъ мѣстѣ словесъ своихъ, пиша къ ефесеямъ, когда изображалъ великое домостроительство совершеннаго для насъ Богоявленія во плоти, говоритъ онъ, что не человѣческій только родъ наученъ былъ Божественнымъ сей благодати тайнамъ, но и Началамъ, и Властямъ небеснымъ содѣлана извѣстною многоразличная премудрость Божія, явленная домостроительствомъ Христовымъ у человѣковъ. Буквально же мѣсто сіе читается такъ: да скажется Началомъ и Властемъ на небесныхъ Церковію многоразличная премудрость Божія: по предложенію вѣкъ, еже сотвори о Христѣ Iисусѣ Господѣ нашемъ, о Немже имамы дерзновеніе и приведеніе въ надѣяніи вѣрою Его (Ефес. 3, 10-12). Ибо, дѣйствительно Церковію сказуется премірнымъ Силамъ многоразличная премудрость Божія, совершающая великія чудеса чрезъ противоположное. Какъ произошла жизнь отъ смерти, правда отъ грѣха, благословеніе отъ клятвы, слава отъ безчестія и сила отъ немощи? Въ предшествовавшія сему времена премірныя силы знали единую простую, единовидную Божію премудрость, сообразно съ естествомъ творящую чудеса. И никакого разнообразія не было въ видимомъ ими въ томъ, что естество Божіе есть сила, со властію совершаетъ всякую тварь, единымъ движеніемъ воли приводя въ бытіе естество существъ, и, что только истекаетъ изъ источника добротъ, творитъ добра зѣло (Быт. 1, 31). Многоразличному же сему виду премудрости, состоящей изъ соплетенія противоположностей, нынѣ ясно научены они Церковію, научены, почему Слово дѣлается плотію, почему жизнь входитъ въ общеніе съ смертію, почему собственною Своею язвою исцѣляетъ нашу язву, почему немощію Креста препобѣждаетъ силу сопротивника, почему невидимое является во плоти, какъ искупаетъ плѣнныхъ, Самъ будучи купцемъ, и Самъ служа платою за покупку; потому что Себя Самого отдалъ за насъ въ искупительную цѣну смерти; какъ и смерти предается, и жизни не оставляетъ, какъ и рабству пріобщается и пребываетъ Царемъ. Ибо всѣ сіи и подобныя симъ, подлинно разнообразныя и не простыя дѣла премудрости, отъ Церкви дознавъ друзья Жениховы, привлечены были сердцемъ, уразумѣвъ въ таинствѣ другую отличительную черту Божіей премудрости. И если не смѣло будетъ сказать, и они, съ помощію невѣсты увидѣвъ красоту Жениха, удивились, можетъ быть, тому, что для всѣхъ существъ невидимо и непостижимо. Ибо Тотъ, Кого никтоже нигдѣже видѣ (1 Іоан. 4, 12), какъ говоритъ Іоаннъ, ниже видѣти кто можетъ (1 Тим. 6, 16), какъ свидѣтельствуетъ Павелъ, содѣлалъ Церковь тѣломъ Своимъ и пріумноженіемъ спасаемыхъ созидаетъ ее въ любви, дондеже достигнемъ вси въ мужа совершенна, въ мѣру возраста исполненія Христова (Ефес. 4, 13). Посему, если Церковь есть тѣло Христа, а Христосъ — Глава тѣлу, и по Своимъ отличительнымъ чертамъ образуетъ лице Церкви, то, можеть быть, друзья Жениховы, съ помощію одного усматривая другое, привлеклись сердцемъ, потому что въ Церкви яснѣе видятъ Невидимаго. Какъ тѣ, которые не въ состояніи видѣть самый кругъ солнца, смотрятъ на него при помощи луча отъ воды, такъ и они: какъ въ чистое зеркало смотря въ лице Церкви, видятъ Солнце правды, уразумѣваемое по видимому ими.

По сей-то причинѣ неоднократно друзьями сказано невѣстѣ: сердце наше привлекла еси, то есть, вложила ты въ насъ собою нѣкую душу и смыслъ къ уразумѣнію свѣта, но и снова произносятъ они то же слово, повтореніемъ придавая достовѣрность сказанному. Ибо, то же повторяя, говорятъ: сердце наше привлекла еси единымъ отъ очію твоею (Пѣсн. 4, .9), то есть, сіе всего болѣе произвело въ друзьяхъ чудное расположеніе къ невѣстѣ. Поелику зрительная дѣятельность души двояка: одна усматриваетъ истину, а другая блуждаетъ вкругъ суетнаго, то, такъ какъ чистое око невѣсты отверсто на одно естество добра, другое же ея око, безъ сомнѣнія, остается бездѣйственнымъ, посему самому друзья восписують хвалу единому оку, которымъ однимъ созерцаетъ Единаго, разумѣю онаго Единаго, въ непремѣнномъ и вѣчномъ естествѣ сообъемлемаго, истиннаго Отца, Единороднаго Сына и Святаго Духа. Ибо въ подлинномъ смыслѣ едино созерцаемое въ единомъ естествѣ, такъ что различіе по ѵпостасямъ не производитъ никакого отдѣленія или отчужденія. Между тѣмъ какъ иные разными очами, во вредъ себъ изощренными до того, что видятъ несуществующее, въ представленіяхъ извращенныхъ очей единое дѣлятъ на многія естества. Таковы, такъ называемые, многовидящіе, которые, потому, что имѣютъ въ виду многое, ничего не видятъ. И всѣ тѣ, которые, хотя теперь и взираютъ на Бога, но снова вводятся въ заблужденіе вещественными представленіями, недостойны хвалы ангельской, какъ безумно представляющіе себѣ не существующее. А кто острозрителенъ для одного Божества, тотъ слѣпъ для всего инаго, на что только обращены взоры многихъ. Посему невеста единымъ окомъ творитъ чудо для друзей. Какъ слѣпъ многоочитый, который многими очами смотритъ на суетное, такъ острозрителенъ и прозорливъ, кто однимъ душевнымъ окомъ смотритъ на одно — на доброе.

Кто же сія единая, или что значитъ монистъ выи невѣстиной, не трудно заключить по изъслѣдованному, хотя чтеніе и кажется нѣсколько неяснымъ по связи рѣчи. Ибо Писаніе говоритъ такъ: сердце наше привлекла еси единымъ отъ очію твоею, единою, монистомъ выи твоея (Пѣсн. 4, 9), такъ что слово единою соотвѣтствуетъ выраженію единымъ отъ очію твоею, потому что разумѣемъ оное съ дополненіемъ: единою душею. Ибо много бываетъ душъ въ каждомъ изъ людей невѣжественныхъ, въ которыхъ страсти, по причинѣ обладанія ими, занимаютъ мѣсто души, отличительное ея свойство превращая въ печаль, удовольствіе, раздражительность, боязнь, робость, дерзость. О той же, которая обращена къ Слову въ единообразіи добродѣтельной жизни, свидѣтельствуется, что живетъ одною душею. Посему рѣчь должна быть раздѣлена такъ, что слово: единою по понятію соединено съ предыдущимъ, и, по нашему разумѣнію, значитъ или единою душею, или единою настроенностію духа, а слѣдующее за симъ выраженіе: монистомъ выи твоея имѣетъ другій смыслъ. Почему иный, цѣлую рѣчь прелагая въ болѣе ясную, могъ бы сказать: и око у тебя одно, потому что на одно взираетъ, и душа одна, потому что не дѣлится на разныя расположенія, имѣетъ совершенство и положеніе выи Твоей, подъявшей на Себя Божественное иго. Посему, въ монистѣ выи твоея видимъ иго Христово, а въ расположеніи къ дѣйствительно доброму — одно око и одну душу. И по этому сознаемся, что привлекла ты сердце наше чудесами своими, показывая одно око и одну душу монистомъ выи твоея. Монистъ же выи невѣстиной, какъ сказано, есть иго.

Итакъ, вотъ похвала Ангеловъ, какую воздали они красотѣ невѣсты; ибо понимаемъ такъ, что друзья Жениховы суть Ангелы. А чтобы не подумалъ кто, будто бы похвала ихъ безразсудна и погрѣшительна, сужденіе друзей о красотѣ невѣсты подтверждаетъ Слово Своимъ приговоромъ, и въ засвидѣтельствованіе красоты Само присовокупляетъ еще большія чудеса, описывая въ рѣчи своей красоту видимую въ самыхъ членахъ, каковую, дастъ Богъ, и представимъ въ послѣдующемъ, если при содѣйствіи свыше достанетъ у насъ силы къ уразумѣнію таинъ, къ познанію красоты Церкви и къ похвалѣ славы благодати Божіей о Христѣ Іисусѣ. Ему подобаетъ всякая слава во вѣки! Аминь.