Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

 

 

 

 

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)

БЕСѢДЫ

Бесѣда 1. О постѣ 1-я.

Сказано: вострубите въ новомѣсячіи трубою, въ благознаменитый день праздника вашего (Псал. 80, 4). Это повелѣніе пророческое. Но всякой трубы велегласнѣе и всякаго музыкальнаго орудія внятнѣе указываетъ намъ чтенное на предшествовавшій днямъ симъ праздникъ; потому что отъ Исаіи, который отринулъ іудейскій образъ пощенія, показалъ же намъ истинный постъ, узнали мы изящество постовъ. Не въ судѣхъ и сварѣхъ поститеся, но разрѣшай всякъ соузъ неправды (Ис. 58, 4. 6). И Господь говоритъ: не будите сѣтующе, но умый лице твое, и помажи главу твою (Матѳ. 6, 16-17). Поэтому будемъ себя вести, какъ научены, не сѣтуя въ наступаюшіе дни, но срѣтая ихъ свѣтло, какъ прилично святымъ. Унывая, никто не вѣнчается; смущаясь духомъ, никто не пріобрѣтаетъ побѣды. Не сѣтуй, когда тебя врачуютъ. Ни съ чѣмъ несообразно — не радоваться душевному здравію, а скорбѣть ο перемѣнѣ пищи и показыватъ на самомъ дѣлѣ, что у насъ болѣе расположенія къ услажденію чрева, чѣмъ къ попеченію ο душѣ: потому что пресыщеніе угождаетъ одному чреву, а постъ приноситъ пользу душѣ. Радуйся, что Врачемъ дано тебѣ врачевство, истребляющее грѣхъ. Какъ черви, зарождающіеся во внутренностяхъ у дѣтей, уничтожаются какими-нибудь самыми острыми лѣкарствами: такъ и грѣхъ, живущій во глубинѣ души, умерщвляется въ ней принятіемъ такого поста, который подлинно достоинъ сего наименованія.

Помажи главу свою, и умый лице. Къ таинствамъ призываетъ тебя слово. Кто помазуетъ себя, тотъ умащается; кто моется, тотъ омывается. Приложи узаконеніе къ внутреннимъ членамъ. Омой душу отъ грѣховъ. Помажь главу святымъ помазаніемъ, чтобы стать тебѣ причастникомъ Христовымъ, и такъ приступай къ посту.

Не помрачай лица своего, якоже лицемѣри. Лице помрачается, когда внутреннее расположеніе затѣняется внѣшнею притворною личиною, закрываемое ложью, какъ завѣсою. Тотъ лицемѣръ, кто на зрѣлищѣ принимаетъ на себя чужое лице; будучи рабомъ, представляетъ не рѣдко лице господина, и будучи простолюдиномъ, — лице царя. Подобно сему, и въ этомъ мірѣ многіе, какъ на позорищѣ собственной жизни лицедѣйствуютъ, иное нося въ сердцѣ, а иное выставляя на показъ людямъ. Поэтому не помрачай лица. Каковъ ты самъ въ себѣ, такимъ и кажись. Не притворяйся сѣтующимъ, уловляя себѣ наружностію славу, что ты воздерженъ. Нѣть пользы отъ благотворительности, ο которой трубятъ трубою; нѣтъ выгоды и отъ поста, о которомъ всѣмъ разглашаютъ. Что дѣлается на показъ, то не приноситъ плода, который бы соблюдался до будущаго вѣка, но ограничивается людскою похвалою. Потому съ свѣтлымъ лицемъ притекай къ дару поста.

Постъ — даръ древній, не ветшающій, не старѣющійся, но непрестанно обновляемый и цвѣтущій во всей красотѣ. Думаешь ли, что древность его считаю со времени происхожденія закона? Постъ старше и закона. Если подождешь немного, то увѣришься въ истинѣ сказаннаго. Не думай, что день очищеиія, установленный для Израяля въ мѣсяцъ седьмый, въ десятый день мѣсяца (Лев. 16, 29), есть начало поста. Углубись въ исторію, и ищи древность его происхожденія. Постъ — не новое изобрѣтеніе, но драгоцѣнность отцевъ. Все отличающееся древностію почтенно. Уважь сѣдину поста. Онъ современенъ человѣчеству. Пость узаконенъ въ раю. Такую первую заповѣдь принялъ Адамъ: отъ древа, еже разумѣти доброе и лукавое, не снѣсте (Быт. 2, 17). Α сіе: не снѣсте есть узаконеніе поста и воздержанія. Если бы постилась Ева, и не вкусила съ древа; то мы не имѣли бы теперь нужды въ этомъ постѣ. Ибо не требують здравіи врача, но болящіи (Матѳ. 9, 12). Мы повреждены грѣхомъ; уврачуемся покаяніемъ; а покаяніе безъ поста не дѣйственно. Проклята земля: терніи и волчцы возраститъ тебѣ (Быт. 3, 17-18). Велѣно сокрушаться духомъ, а не предаваться роскоши. Постомъ оправдись предъ Богомъ.

Но и самое пребываніе въ раю есть образъ поста, не потому только, что человѣкъ, ведя жизнь равноангельную, въ уподобленіи Ангеламъ преуспѣвалъ тѣмъ, что довольствовался малымъ, но и потому, что жившимъ въ раю не приходило на мысль, что въ послѣдствіи изобрѣтено человѣческимъ примышленіемъ: ни употребленіе вина, ни закланіе животныхъ, ни все то, что дѣлаетъ мутнымъ человѣческій умъ.

Поелику мы не постились, то изринугы изъ рая. Потому будемъ поститься, чтобъ снова взойти въ рай. Не видишь ли, какъ Лазарь чрезъ постъ взошелъ въ рай?

Не подражай преслушанію Евы, не принимая опять въ совѣтники змія, который предлагаетъ снѣдь, поблажая плоти. Не ссылайся на недуги и немощь тѣла. Не мнѣ представляешь сіи предлоги, но Вѣдущему. Скажи мнѣ: поститься ты не можешь, а пресыщаться и подавлять тѣло бременемъ поядаемаго можешь? И больнымъ, сколько знаю, врачи предписываютъ не разнообразіе снѣдей, но неяденіе и малояденіе. Какъ же это выполнять можешь, а ο томъ говоришь, что не можешь? Что легче для чрева, провести ли ночь послѣ умѣреннаго вкушенія пищи, или лежать обременному обиліемъ яствъ, лучше же сказать, не лежать, а часто ворочаться: потому что яства тѣснятъ и распираютъ? Развѣ скажешь, что кормчимъ удобнѣе спасать перевозное судно, когда оно нагружено товарами, нежели когда грузъ его малъ и легокъ? Но и судно, когда нагружено много, заливаетъ мало поднявшаяся волна. Α если на немъ соразмѣрный грузъ товаровъ, то оно удобно идетъ по волнамъ, и ничто не препятствуетъ ему держаться надъ водою высоко. Подобно сему и тѣла человѣческія, обременяемыя всегдашнимъ пресыщеніемъ, удобно поглощаются недугами: а если употребляется пища умѣренная и легкая, то и ожидаемыхъ отъ болѣзни худыхъ послѣдствій они избѣгаютъ, какъ востанія бури, и начавшіеся уже припадки отражаютъ отъ себя, какъ порывъ вихря. Слѣдственно, по твоему мнѣнію, труднѣе не трогаться съ мѣста, чѣмъ бѣжать, и труднѣе оставаться въ покоѣ, чѣмъ бороться, если утверждаешь, что больнымъ приличнѣе роскошествовать, нежели принимать умѣренную пишу. Сила жизненная легко перевариваетъ пищу умѣренную и простую, и претворяеть ее въ плоть питаемаго; а принявъ дорогія и разнообразныя снѣди, потомъ будучи не въ состояніи переварить ихъ совершенно, производитъ разныя роды болѣзней.

Но пусть слово обратится къ исторіи и покажеть древность поста, покажетъ, что всѣ святые соблюдали постъ, какъ отеческое какое-то наслѣдіе, передаваемое отъ отца сыну и преемственно получаемое, такъ что стяжаніе сіе, по порядку преемства, сохранилось и до насъ.

Въ раю не было ни вина, ни закланія животныхъ, ни мясоястій. Послѣ потопа узнали вино: послѣ потопа сказано: ѣшьте все, яко зеліе травное (Быт. 9, 3). Когда не стало надежды на совершенство, тогда дозволено наслажденіе. Α доказательствомъ, что вино не было еще извѣдано, служитъ Ной, не знающій употребленія вина. Оно не вошло еще въ міръ, и не было привычнымъ для людей. Ной, не видавъ его, дѣйствія на другихъ, не испытавъ и на себѣ, неосторожно понесъ вредъ отъ вина. Ибо Ной насади виноградъ, и испи отъ плода, и упися (Быт. 9, 20-21) не потому, что былъ пристрастенъ къ вину, но потому, что не извѣдывалъ, въ какой мѣрѣ вкушать его. Такъ изобрѣтеніе винопитія гораздо позднѣе рая, и такую-то древность имѣетъ досточестность поста!

Но знаемъ также, что и Моѵсей во время поста взошелъ на гору. И не осмѣлился бы приступить къ дымящейся вершинѣ, не дерзнулъ бы взойти во мракъ, еслибъ не вооружилъ себя постомъ. Во время поста принялъ онъ заповѣдь, перстомъ Божіимъ начертанную на скрижаляхъ. И вверху горы постъ снабдѣвалъ закономъ, а внизу ненасытность чрева довела свое неистовство до идолослуженія. Ибо сѣдоша людіе ясти и пите, и восташа играти (Исх. 32, 6). Сорокадневное пребываніе съ Богомъ постящагося и молящагося служителя Его оказалось безполезнымъ отъ однократнаго упоенія. Ибо тѣ скрижали, начертанныя перстомъ Божіимъ, которыя принялъ постъ, сокрушило пьянство; потому что, по суду пророка, упившійся народъ недостоинъ былъ Божія законодательства. И этоть народъ, который великими чудесами наученъ богопознанію, ненасытностію чрева въ одно мгновеніе низринутъ въ египетское идолобѣсіе. Сравни же одно съ другимъ, какъ постъ возводитъ къ Богу, и какъ роскошь дѣлается предательницею спасенія!

Простираясь тѣмъ же путемъ, снизойди и до нижеслѣдующаго. Что очернило Исава и сдѣлало рабомъ брату? Не одна ли снѣдь, за которую онъ отдалъ первенство? Α Самуила даровала матери не молитва ли соединенная съ постомъ? Чтó великаго ратоборца Сампсона сдѣлало непреодолимымъ? Не постъ ли, съ какимъ онъ зачатъ во чревѣ матери? Постъ чревоносилъ его, постъ воздоилъ его, постъ сдѣлалъ его мужемъ; постъ, который предписалъ матери его Ангелъ: еже исходитъ изъ винограда, да не ястъ, и вина и сикера да не піетъ (Суд. 13, 14).

Постъ раждаетъ пророковъ, укрѣпляетъ сильныхъ; постъ умудряетъ законодателей. Постъ — добрая стража души, надежный сожитель тѣлу, оружіе людей доблественныхъ; училище подвижниковъ. Онъ отражаетъ искушенія, умащаетъ подвизающихся въ благочестіи; онъ сожитель трезвости, дѣлатель цѣломудрія; онъ во браняхъ совершаеть дѣла доблественныя, во время мира учитъ безмолвію; освящаетъ назорея, совершаетъ священика, ибо безъ поста не возможно отваживаться на священнодѣйствіе, не только въ нынѣшнемъ таинственномъ и истинномъ служеніи, но и въ подзаконномъ.

Постъ содѣлалъ Илію зрителемъ великаго видѣнія; ибо очистивъ душу сорокадневнымъ постомъ, удостоился онъ въ хоривской пещерѣ видѣть Господа, сколько можно видѣть Его человѣку. Постящійся Илія возвратилъ сына вдовицѣ, чрезъ постъ оказавшись врѣпче смерти. Изъ устъ постящагося исшедшій гласъ заключилъ беззаконному народу небо на три года и на шестъ мѣсяцевъ. Чтобы умягчить необузданное сердце жестоковыйныхъ, Илія рѣшился и себя осудить съ ними на злостраданіе. Потому сказалъ: живъ Господь, аще будетъ вода на землѣ, точію отъ устъ моихъ (3 Цар. 17, 1). И наступившимъ голодомъ наложилъ онъ постъ на весь народъ, чтобы исправить его отъ порока роскоши и распутной жизни.

Α какова жизнь Елисеева? Какъ пророкъ пользовался страннопріимствомъ Сунамитяныни? Какъ самъ угощалъ пророковъ? Не зелія ли дивія и нѣсколько муки (4 Цар. 4, 39. 41) удовлетворили страннолюбію, когда прикасавшимся къ яствѣ угрожала опасность отъ прибавленія яблока дивіяго, если бы молитва постника не уничтожила ядовитости? Однимъ словомъ, ты найдешь, что постъ руководилъ всѣхъ святыхъ къ жизни по Богу.

Есть одно вещество, называемое аміантомъ и не истребляемое огнемъ; будучи положено въ пламень, оно, повидимому, обугливается, но вынутое изъ огня, какъ будто вымытое въ водѣ, дѣлается чище. Таковы были тѣла трехъ отроковъ въ Вавилонѣ, отъ поста получившія свойство аміанта. Они въ великомъ пламени пещномъ, какъ будто слитые изъ золота, оказались недоступными поврежденію отъ огня. Подлинно, явились они крѣпче и самаго золота, потому что огонь не растопилъ ихъ, но соблюлъ неприкосновенными, когда ничто не могло устоять противъ сего пламени, который былъ такъ разжигаемъ нафѳою и смолою и хврастіемъ, такъ что разливался на сорокъ девять локтей, и пожирая все окружающее, истребилъ многихъ Халдеевъ (Дан. 3, 46-49). И сей-то пламень попирали отроки, которые вступили въ него, укрѣпившись постомъ; въ такомъ сильномъ огнѣ они вдыхали въ себя тонкій и орошенный воздухъ. Огонь не смѣлъ прикоснуться и къ волосамъ, которые были возращены постомъ.

Α мужъ желаній Даніилъ, который три седмицы хлѣба не ѣлъ и воды не пилъ, научилъ поститься и львовъ, сошедши къ нимъ въ ровъ. Ибо львы не могли вонзить въ него зубовъ, какъ будто онъ былъ изъ камня, или изъ мѣди, или изъ другого какого твердаго вещества. Какъ желѣзо закаляется чрезъ погруженіе, такъ постъ, закаливъ тѣло Даніилово, содѣлалъ его неприступнымъ для львовъ; и они не отверзли устъ на святаго. Постъ угасилъ силу огненную, заградилъ уста львовъ.

Постъ препосылаетъ молитву на небо, дѣлаясь для нея какъ бы крыльями, при восхожденіи горѣ. Постъ — приращеніе домовъ, матерь здравія, воспитатель юности, украшеніе старцевъ, добрый спутникъ путешественникамъ, надежный сожитель супругамъ. Мужъ не подозрѣваетъ измѣны въ супружеской вѣрности, видя, что жена свыклась съ постомъ. Жена не снѣдается ревностію, примѣчая, что мужъ возлюбилъ постъ. Кто истощилъ домъ свой во время поста? Сочти, что въ немъ теперь; сочти, что будетъ послѣ; отъ поста ничто не убудетъ въ домѣ. Ни одно животное не жалуется на смерть; нигдѣ нѣтъ крови; нигдѣ неумолимое чрево не изрекаеть приговора на животныхъ; ножъ поваровъ бездѣйственъ; столъ довольствуется тѣмъ, что не требуетъ приготовленій.

Іудеямъ дана была суббота: да почіетъ, сказано, оселъ твой и рабъ твой (Втор. 5, 14). Да будетъ постъ успокоеніемъ отъ непрестанныхъ трудовъ слугамъ, которые въ продолженіе цѣлаго года услуживаютъ тебѣ. Дай отдыхъ своему повару, дай свободу собирающему на столъ, останови руку виночерпія; пусть отдохнетъ когда-нибудь изготовляющій разныя печенья; пусть и домъ успокоится отъ тысячей тревогъ, отъ дыма и смрада, отъ бѣготни вверхъ и внизъ прислуживающихъ чреву, какъ неумолимому властелину. Конечно, и сборщики налоговъ позволяютъ иногда не надолго пользоваться свободою тѣмъ, которые въ ихъ рукахъ. Пусть дастъ нѣкоторый роздыхъ устамъ, пустъ заключить съ ними пятидневное перемиріе и это чрево, которое всегда требуетъ, и ни на чемъ не останавливается, нынѣ получаетъ, и завтра забываетъ; когда наполнено, любомудрствуетъ ο воздержаніи, а какъ скоро отощало, не помнитъ тѣхъ правилъ.

Постъ не знаетъ, что значитъ взятое въ заемъ: отъ трапезы постящагося не пахнетъ ростомъ. Сына постника и въ сиротствѣ не душать отцовскіе долги, какъ обвивающіяся змѣи.

Но съ другой стороны, постъ служитъ и поводомъ къ веселію. Какъ жажда придаетъ питію сладость, и предшествовавшій голодъ дѣлаетъ трапезу вкусною; такъ и постъ дѣлаетъ пріятнымъ вкушеніе яствъ. Когда займетъ онъ собою средину между наслажденіями, просѣкши ихъ непрерывность; тогда произведетъ то, что принятіе пищи, какъ бы находившееся съ тобою въ разлукѣ, покажется тебѣ вожделѣннымъ. Поэтому, если хочешь сдѣлать себѣ столъ привлекательнымъ, допусти чередованіе поста. Α ты, тѣмъ самымъ, что слишкомъ любишь наслажденіе непримѣтнымъ образомъ ослабляешь для себя оное и сластолюбіемъ уничтожаешь сладость. Сколько ни было бы что вожделѣнно, отъ непрерывности наслажденія оно дѣлается презрѣннымъ; а что имѣешь у себя въ рѣдкость, наслажденіе тѣмъ всего болѣе желательно. Такъ и Сотворившій насъ устроилъ, чтобы пріятность даровъ Его не уменьшалась, потому что одно смѣняется въ жизни другимъ. Не примѣчаешь ли, что и солнце свѣтлѣе послѣ ночи, и бодрствованіе пріятнѣе послѣ сна и здоровье вожделѣннѣе по испытаніи противнаго? Поэтому и трапеза пріятнѣе послѣ поста какъ богатымъ, имѣющимъ хорошій столъ, такъ и простымъ людямъ, которые довольствуются наскоро приготовленною пищею.

Убойся примѣра богача. Его предала огню роскошная жизнь; потому что не въ несправедливости, но въ сластолюбіи обвиненный, мучился онъ въ пламени пещномъ. Поэтому, чтобы погасить намъ сей огонь, нужна вода. И не для будущаго только полезенъ постъ; онъ драгоцѣненъ и для плоти. Самое крѣпкое здоровье подвержено перемѣнамъ и переворотамъ; потому что природа изнемогаетъ и не можетъ переносить бремени здоровья. Смотри же, чтобы тебѣ, гнушаясь теперь водою, въ послѣдствіи не просить и капли ея, какъ просилъ богачъ. Никто не пьянѣлъ съ воды; ни у кого не болѣла голова, обременившись водою; никто, привыкши пить воду, не имѣлъ нужды въ чужихъ ногахъ; ни у кого не отнимались ноги, не переставали дѣйствовать руки отъ того, что напитаны водою. Ибо безпорядокъ въ пищевареніи, который необходимо сопровождаетъ сластолюбцевъ, производитъ въ тѣлахъ жестокія болѣзни. У постящагося и цвѣтъ лица почтенный; онъ не переходитъ въ безстыдную багровость, но украшенъ цѣломудренною блѣдностію; взоръ у него кроткій, походка степенная, лице осмысленное, не обезображиваемое неумѣреннымъ смѣхомъ; у него мѣрность въ рѣчи, чистота въ сердцѣ.

Приведи на память святыхъ, бывшихъ отъ начала вѣка, ихже не бѣ достоинъ міръ, иже проидоша въ милотехъ, въ козіяхъ кожахъ, лишени, скорбяще, озлоблени (Евр. 11, 38, 37). Подражай ихъ образу жизни, если домогаешься части съ ними. Что упокоило Лазаря въ нѣдрахъ Авраамовыхъ? Не постъ ли? Α жизнь Іоаннова была единый постъ. У него не было ни одра, ни стола, ни воздѣланной земли, ни вола земледѣлателя, ни хлѣба, ни хлѣбника, ни инаго чего нужнаго для жизни. Потому не воста въ рожденныхъ женами болій Іоанна Крестителя (Матѳ. 11, 11). Α Павла между прочимъ и постъ, ο которомъ онъ также упоминаетъ, хвалясь своими скорбями, возвелъ на третіе небо.

Но важнѣе всего сказаннаго то, что Господь нашъ, постомъ укрѣпивъ воспринятую Имъ за насъ плоть, принялъ на Себя въ ней прираженія діавола, какъ насъ научая постомъ умащать и пріучать себя къ подвигамъ въ искушеніяхъ, такъ и противнику доставляя Своимъ алканіемъ удобство приступить къ Нему. По высотѣ Божества, Онъ былъ бы неприступенъ противнику, если бы чрезъ алканіе не снизошелъ до человѣческой немощи.

Онъ, восходя на небеса, вкушалъ пищу, чтобы удостовѣрить въ естествѣ воскресшаго тѣла; ты же не перестаешь утучнять себя и облагать плотію и нисколько не заботишься ο томъ, что умъ свой ты изнуряешь, не питая его спасительными и животворными ученіями. Или не знаешь, что какъ въ бою споборничество одному производитъ одолѣніе другаго, такъ передающійся на сторону плоти препобѣждаеть духъ, и перешедшій на сторону духа порабощаетъ плоть? Ибо они противоборствуютъ другъ другу. Поэтому, если хочешь сдѣлать крѣпкимъ умъ, обуздай плоть постомъ. Это и есть то самое, что сказалъ Апостолъ: въ какой мѣрѣ внѣшній человѣкъ тлѣетъ, въ такой внутренній обновляется (2 Кор. 4, 16), и еще: егда немощствую тогда силенъ есмь (2 Кор. 12, 10). Ужели не презришь снѣдей тлѣнныхъ? Ужели не возжелаешь трапезы во царствіи, которую, безъ сомнѣнія, предуготовляетъ здѣшній пость? Или не знаешь, что неумѣренностію въ пресыщеніи готовишь себѣ упитаннаго мучителя — червя? Ибо кто, при обильной пищѣ и непрестанной роскоши, принималъ какое-либо общеніе въ духовномъ дарованіи? Моѵсей, чтобы принять второе законоположеніе, имѣлъ нужду во вторичномъ постѣ. Если бы съ Ниневитянами не постились и безсловесныя, то имъ не избѣжать бы угрожавшаго превращенія. Чьи кости падоша въ пустыни (Евр. 3, 17)? Не тѣхъ ли, которые желали мясоястія? Пока довольствовались они манною и водою изъ камня, — побѣждали Египтянъ, путешествовали по морю, и не бѣ въ колѣнахъ ихъ боляй (Псал. 104, 37). Α когда вспомнили ο котлахъ съ мясами, и вожделѣніемъ своемъ возвратились въ Египетъ, тогда не увидѣли земли обѣтованія. Ужели не боишься сего примѣра? Не страшишься того, что объяденіе можетъ и тебя не допустить до чаемыхъ благъ? И мудрый Даніилъ не увидѣлъ бы видѣній, если бы не просвѣтлилъ душу свою постомъ. Изъ тучной пищи, на подобіе густаго облака, выходятъ какъ бы дымныя испаренія, и преграждаютъ путь озареніямъ Святаго Духа, осіявающимъ умъ. Если же и у Ангеловъ есть какая пища, то развѣ хлѣбъ, какъ говоритъ пророкъ: хлѣбъ ангельскій яде человѣкъ (Псал. 77, 25), а не мясо, не вино, не что либо такое, къ чему пристрастны рабы чрева. Постъ есть оружіе для ополченія противъ демоновъ, потому что родъ сей не исходитъ, токмо молитвою и постомъ (Матѳ. 17, 21). И столько благъ отъ поста!

Α пресыщеніе — начало всякаго вреда. Ибо вмѣстѣ съ роскошію, пьянствомъ и всякаго рода лакомствами, тотчасъ возникаютъ всѣ виды скотской невоздержности. Отъ сего люди, какъ скоро роскошь вонзитъ свое жало въ душу, дѣлаются кони женонеистовни (Іер. 5, 8). У упившихся и естество превращается: въ естествѣ мужескомъ вожделѣваютъ они женскаго, и въ женскомъ мужескаго. Но постъ указываетъ мѣру и въ дѣлахъ супружескихъ, удерживая отъ неумѣренности даже въ томъ, что дозволено закономъ: по согласію отдѣляетъ время на то, да пребываютъ въ молитвѣ (1 Кор. 7, 5).

Впрочемъ, пользу поста не ограничивай однимъ воздержаніемъ отъ снѣдей: потому что истинный постъ есть устраненіе отъ злыхъ дѣлъ. Разрѣшай всякъ соузъ недравды. Прости ближнему оскорбленіе; прости ему долги. Не въ судѣхъ и сварѣхъ поститеся. Не ѣшь ты мясъ, но поядаешь брата. Воздерживаешься отъ вина; но не удерживаешь себя отъ обидъ. Вкусить пищу дожидаешься вечера; но тратишь день въ судебныхъ мѣстахъ.

Горе вамъ піяніи не отъ вина (Ис. 28, 1). Раздраженіе есть упоеніе души; оно такъ же выводитъ ее изъ ума, какъ и вино. И скорбь также есть упоеніе; она потопляетъ разумъ. Страхъ — новое упоеніе, когда бываетъ, отъ чего не должно ему быть. Ибо сказано: отъ страха вражія изми душу мою (Псал. 63, 1). И вообще, всякую страсть, которая выводитъ умъ изъ себя, справедливо можно назвать упоеніемъ. Представь себѣ разгнѣваннаго: какъ онъ упоенъ страстію; онъ себѣ не господинъ, не узнаетъ себя, не узнаетъ присутствующихъ, какъ въ ночной битвѣ всѣхъ касается, на всякаго нападаетъ, говоритъ, что пришло на умъ: онъ неудержимъ, ругаетъ, бьетъ, грозитъ, клянется, кричитъ, разрывается.

Бѣгай сего опьяненія, не пристращайся и къ упоенію виномъ. Водопитія не предваряй многопитіемъ. Не пьянство должно тайноводствовать тебя къ посту. Не чрезъ пьянство входятъ въ постъ, какъ не чрезъ любостяжательность — въ справедливость, не чрезъ невоздержаніе — въ цѣломудріе, и кратко сказать, не чрезъ порокъ — въ добродѣтель. Другая дверь къ посту. Пьянство вводить въ невоздержность, а къ посту ведетъ трезвость. Борецъ предварительно упражняетъ тѣло; постникъ предварительно воздерживается. Этимъ пяти днямъ да не предшествуетъ у тебя пьянство, чтобы тебѣ напередъ вознаградить себя за нихъ, или перехитрить Законодателя. Ибо безъ толку трудишься; сокрушаешь тѣло, а годода не предотвращаешь. Это кладовая не надежна; ты наливаешь въ дырявую бочку. Вино вытекаеть, идя своимъ путемъ, а грѣхъ остается. Слуга бѣжитъ отъ господина, который бьетъ; а ты не оставляешь вина, которое ежедневно бьетъ тебя въ голову. Лучшая мѣра въ употребленіи вина — тѣлесная потребность. Α если выйдешь изъ предѣловъ: то будешь завтра ходить съ больною головою, страдая зѣвотою и головокруженіемъ, издавая изъ себя запахъ перегнившаго вина; тебѣ будетъ казаться, что все ходитъ кругомъ, что все колеблется. Упоеніе производитъ сонъ, который естъ братъ смерти, и пробужденіе, похожее на сновидѣніе.

Знаешъ ли, кого готовишься принять къ себѣ? Того, Который обѣщалъ намъ: Я и Отецъ пріидемъ, и обитель у него сотворимъ (Іоан. 14, 23). Для чего же прибѣгаешь сперва къ пьянству и заключаешь входъ Владыкѣ? Для чего напередъ допускаешь врага занять твои твердыни? Пьянство не даетъ мѣста Господу; пьянство отгоняетъ Духа Святаго. Дымъ гонитъ прочь пчелъ, а неумѣренное винопитіе отгоняетъ духовныя дарованія.

Постъ — благообразіе города, благоустройство торжища, миръ домовъ, спасеніе имуществъ. Хочешь ли видѣть его досточестность? Сравни нынѣшній вечеръ съ завтрашнимъ, и увидишь городъ, изъ шума и волненій перешедшій въ глубокую тишину. Но желаю, чтобъ и нынѣшній вечеръ досточестностію уподоблялся завтрашнему и завтрашній нисколько не уступалъ въ свѣтлости нынѣшнему.

Господь же, приведшій насъ въ сей кругъ времени, да поможетъ намъ, какъ борцамъ, въ сихъ предварительныхъ подвигахъ показавъ твердость и силу терпѣнія, достигнуть и дня, готовящаго вѣнцы: нынѣ (дня) воспоминанія спасительнаго страданія, а въ будущемъ вѣкѣ (дня) мздовоздаянія за совершенное нами на праведномъ судѣ самого Христа: потому что Ему слава во вѣки вѣковъ. Аминь.

Печатается по изданію: Творенiя иже во святыхъ отца нашего Василiя Великаго, Архiепископа Кесарiи Каппадокiйскiя. — Новый исправленный переводъ Московской Духовной Академiи. Томъ II. — СПб.: Книгоиздательство П. П. Сойкина, 1911. — С. 76-85.

 

 

Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

 

 

 

 

 

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
БЕСѢДЫ

Бесѣда 4. О благодареніи.

Слsшали вы слова Апостола, съ которыми обращается онъ къ Ѳессалоникійцамъ, предписывая законъ для цѣлой жизни; потому что ученіе преподавалось тѣмъ, которые когда-либо обращались съ Апостоломъ, польза же ученія простирается на всю человѣческую жизнь. Всегда радуйтеся, говоритъ онъ, непрестанно молитеся. О всемъ благодарите (1 Сол. 5, 16-18). Что значитъ радоваться? Какая отъ того польза? Какъ возможно исправлять непрестанную молитву и воздавать за все благодареніе Богу? — Объ этомъ, по мѣрѣ возможности, поговоримъ; нѣсколько послѣ. Предварительно же нужно намъ заняться тѣмъ, что возражаютъ противники, клевеща, что предписанное закономъ не возможно. Они говорятъ: что за добродѣтель — проводить день и ночь въ изліяніи души, веселясь и радуясь? Да и какъ возможно успѣть въ этомъ, когда окружаютъ насъ тысячи не отъ насъ зависящихъ бѣдствій, которыя производятъ въ душѣ необходимое уныніе, и въ которыхъ радоваться и благодушествовать еще болѣе невозможно, нежели сожигаемому не чувствовать боли и пронзаемому не мучиться?

Α можетъ быть, иный и изъ окружающихъ насъ здѣсь, болѣзнуя сею немощію разсудка, въ извиненіе своихъ грѣховъ представляетъ такіе же предлоги; по причинѣ своего нерадѣнія ο соблюденіи заповѣдей, думаетъ обратить сіе въ укоризну законодателю, что предписываетъ невозможное. И онъ говоритъ: какъ можно мнѣ всегда радоваться, когда причины радости не въ моей власти? Ибо то, что производитъ радость, внѣ насъ, а не въ насъ; напримѣръ: прибытіе друга, свиданіе съ родителями послѣ долговременной разлуки, находка денегъ, почести отъ людей, возстановленіе здоровья послѣ тяжкой болѣзни, и прочее благоденствіе жизни: домъ всѣмъ изобилующій, сытный столъ, дружелюбные сообщники въ веселіи, доставляющіе удовольствіе слухи и зрѣлища, здоровье близкихъ родныхъ, благоуспѣшное теченіе жизни ихъ во всемъ прочемъ, потому что прискорбны не только насъ самихъ постигающія огорченія, но и тѣ, которыя опечаливаютъ друзей и родныхъ. Α потому все это необходимо для составленія радости и душевнаго самодовольствія. И сверхъ того, когда случается видѣть паденіе враговъ, пораженіе злоумышляющихъ, вознагражденіе благодѣтелей, и однимъ словомъ, когда ни настоящія, ни ожидаемыя затрудненія ни мало не возмущаютъ жизни нашей, тогда можетъ быть радость въ душѣ. Итакъ для чего же дана намъ заповѣдь, исполненіе которой не въ нашемъ произволеніи, но бываетъ слѣдствіемъ другихъ причинъ? Да какъ и молиться буду непрестанно, когда тѣлесныя нужды необходимо обращаютъ на себя помышленіе души, и невозможно, чтобы мысль въ одно и то же время дѣлилась между двумя заботами? Но мнѣ повелѣваютъ и благодарить за все. Ужели благодарить, когда меня мучатъ, издѣваются надо мною, растягиваютъ меня на колесѣ, выкалываютъ мнѣ глаза? Ужели благодарить, когда ненавистникъ наноситъ мнѣ безчестные удары, когда цѣпенѣю отъ стужи, когда мучусь голодомъ, когда привязанъ я къ дереву, когда вдругъ я обезчадѣлъ, или лишился и самой жены, когда отъ караблекрушенія внезапно потерялъ достатокъ, попался на морѣ разбойникамъ, или на сушѣ грабителямъ, когда я въ ранахъ, оклеветанъ, сталъ нищимъ, живу въ темницѣ? Все сіе и еще многое другое собираютъ вмѣстѣ обвиняющіе законодателя, думая обратить въ оправданіе своимъ грѣхамъ ту клевету, что предписанное намъ невозможно.

Чтó же скажемъ на сіе? То, что Апостолъ имѣетъ въ виду другое, и пытается дýши наши вознести съ земли на высоту и ввести въ небесный образъ жизни. Они, не постигая великой мысли законодателя, въ тѣлесныхъ страстяхъ, какъ черви около грязи, обвиваясь около земли и плоти, требуютъ возможности исполнять апостольскія предписанія. Апостолъ же приглашаетъ всегда радоваться не всякаго, но того, кто подобенъ ему самому, не живетъ уже во плоти, но имѣетъ живущаго въ себѣ Христа; потому что общеніе съ высочайшимъ изъ благъ никакъ не допускаетъ сочувствія съ тѣмъ, что безпокоитъ плоть; но хотя бы и разсѣкаема была плоть, расторженіе связи остается въ страждущей части тѣла, распространеніе же боли не можетъ доходить до силы въ душѣ. Ибо, если, по апостольскому совѣту, умертвили мы уды, яже на земли (Кол. 3, 5), и носимъ мертвость Іисусову въ тѣлѣ (2 Кор. 4, 10); то необходимо, чтобы ударъ, нанесенный умерщвленному тѣлу, не доходилъ до души, которая отрѣшена отъ общенія съ нимъ. Также безчестія, потери и смерть ближнихъ не будутъ восходить до ума и возвышенность души низводить до сочувствія съ здѣшнимъ. Ибо, если подвергшіеся непріятностямъ разсуждаютъ одинаково съ человѣкомъ къ себѣ внимательнымъ; то не причинятъ они скорбей другому, потому что и сами безпечально переносятъ приключившееся съ ними. Если же живутъ по плоти, то и въ этомъ случаѣ не причинятъ скорби, но будутъ признаны жалкими, не столько по тѣснотѣ своихъ обстоятельствъ, сколько потому, что избрали для себя не то, что дóлжно. Вообще, душа, однажды объятая любовію къ Создавшему и привыкшая увеселяться тамошними красотами, отъ разнообразнаго превращенія плотскихъ страданій не утратитъ своей радости и благодушія; но скорбное для друшъ увеличитъ ея веселіе. Таковъ былъ Апостолъ, который благоволилъ въ немощехъ, въ скорбехъ, во изгнаніихъ, въ бѣдахъ (2 Кор. 6, 4; 12, 19), хвалился своею нищетою, находясь во алчбѣ и жажди, въ зимѣ и наготѣ, во изгнаніяхъ и тѣснотахъ (2 Кор. 11, 27; 6, 4); при чемъ другіе скорбятъ и отрекаются отъ жизни, при томъ Апостолъ радуется. Поэтому непонимающіе апостольской мысли и не разумѣющіе, что онъ призываетъ насъ къ жизни евангельской, дерзаютъ обвинять Павла, будто предписываетъ намъ невозможное.

Но пусть узнаютъ, сколько Божіею великодаровитостію дано намъ поводовъ разумно радоваться. Мы изъ небытія приведены въ бытіе, сотворены по образу Создавшаго, имѣемъ и разумъ и слово, которые составляютъ совершенство нашей природы, и которыми познали мы Бога. Тщательно же изучая красоты творенія, по онымъ, какъ по нѣкоторымъ письменамъ, уразумѣваемъ великій Божій ο всемъ промыслъ и Божію премудрость. Мы имѣемъ способность различать доброе и худое; самою природою научены избирать полезное и отвращаться вреднаго. Будучи отчуждены отъ Бога грѣхомъ, снова воззваны мы къ общенію (съ Нимъ), освобожденные кровію Единороднаго отъ безчестнаго рабства. Α надежда воскресенія, а наслажденія ангельскими благами, царство на небесахъ, обѣтованныя блага, превосходящія силу разумѣнія и слова!

Какъ же всего этого не признавать достаточною причиною къ непрекращающейся радости и къ непрестанному веселію, а напротивъ того думать, что тотъ, кто пресыщаетъ чрево, забавляется звуками свирѣли, возлежитъ на мягкомъ ложѣ, тотъ одинъ проводитъ жизнь, достойную радости? Α я бы сказалъ, что имѣющимъ умъ прилично — ο немъ плакать. ублажать же дóлжно тѣхъ, которые настоящую жизнь проводятъ въ надеждѣ будущаго вѣка и настоящее обмѣниваютъ на вѣчное. Соединившеся съ Богомъ, хотя пребываютъ въ пламени, какъ три отрока въ Вавилонѣ, хотя заключены вмѣстѣ со львами, хотя поглощены китомъ, должны и нами быть ублажаемы, и сами проводить жизнь въ радости, не скорбя ο настоящемъ, но увеселяясь надеждою на уготованное намъ въ послѣдствіи. Ибо думаю, что добрый подвижникъ, однажды вступивъ на поприще благочестія, мужественно долженъ переносить удары противниковъ, въ надеждѣ славы — быть увѣнчаннымъ. И въ тѣлесныхъ подвигахъ, привыкшіе къ трудамъ ратоборства не теряютъ духа отъ боли удара, но продолжаютъ борьбу съ противникомъ, по причинѣ желанія, чтобы ихъ провозгласили побѣдителями, презирая настоящіе труды. Такъ и у ревнителя добродѣтели, хотя встрѣтится что-либо трудное, не омрачитъ сіе радости; потому что скорбь терпѣніе содѣловаетъ, терпѣніе же искусство, искусство же упованіе: упованіе же не посрамитъ (Рим. 5, 3-5). Посему тотъ же Апостолъ, и въ другомъ мѣстѣ, повелѣваетъ намъ въ скорби быть терпѣливыми и радоваться упованіемъ (Рим. 12, 12). Итакъ, надежда дѣлаетъ, что радость обитаетъ въ душѣ добродѣтельнаго.

Но сей же Апостолъ заповѣдуетъ намъ, что дóлжно и плакати съ плачущими (Рим. 12, 15). И пиша къ Галатамъ, онъ плакалъ ο врагахъ креста Христова. И нужно ли говоритъ, что Іеремія плакалъ, что Іезекіиль, по повелѣнію Божію, писалъ плачъ князей (Іез. 19, 1), и что многіе святые предавались плачу? Горе мнѣ мати! вскую мя родила еси (Іер. 15, 10)? И: у лютѣ мнѣ, яко погибе благочестивый отъ земли, и исправляющаго въ человѣцѣхъ нѣсть. И: у лютѣ мнѣ, понеже быхъ, аки собираяй сламу на жатвѣ (Мих. 7, 1-2). И вообще, изслѣдуй гласы праведныхъ, и если только найдешь, что кто-нибудь изъ нихъ издаетъ плачевный гласъ, то убѣдишься, что всѣ они оплакиваютъ міръ сей и эту бѣдственную въ немъ жизнь. Увы мнѣ, яко пришельствіе мое продолжися (Псал. 119, 5); ибо желаніе имѣетъ разрѣшитися и со Христомъ быти (Флп. 1, 23); потому огорчается продолженіемъ сего пришельствія, какъ препятствіемъ къ радости. Давидъ же и въ пѣсняхъ оставилъ намъ плачъ ο другѣ Іонаѳанѣ, въ которомъ оплакивалъ вмѣстѣ и врага своего. Болѣзную ο тебѣ, брате мой Іонаѳане! И: дщери Израилевы, плачите по Саулѣ (2 Цар. 1, 26. 24)! Саула оплакиваетъ, какъ умершаго во грѣхѣ, а Іонаѳана, какъ человѣка, который во всю жизнь былъ съ нимъ въ тѣсной дружбѣ. И нужно ли говорить ο чемъ другомъ? Самъ Господь плакалъ ο Лазарѣ (Іоан. 11, 35), плакалъ и ο Іерусалимѣ (Лук. 19, 41), и ублажаетъ скорбящихъ (Матѳ. 5, 4) и въ другомъ мѣстѣ — плачущихъ (Лук. 6, 21).

Говорятъ: «какъ согласить сіе съ словами: всегда радуйтеся? Ибо слезы и радость происходятъ не изъ тѣхъ же причинъ. Слезы, обыкновенно, раждаются отъ неожиданнаго впечатлѣнія, которое, подобно удару, поражаетъ и приводитъ въ уныніе душу, стѣсняя дыханіе въ предсердіи; а радость есть какъ бы скаканіе души, восхищающейся тѣмъ, что дѣла согласны съ ея желаніемъ. Отъ-сего и перемѣны въ тѣлѣ бываютъ различныя. У скорбящихъ тѣло блѣдно, синевато, холодно; а у веселыхъ состояніе тѣла цвѣтущее, видъ румяный, душа едва не скачетъ и не рвется наружу отъ удовольствія».

На сіе скажемъ, что плачъ и слезы у святыхъ бывали отъ любви къ Богу. Взирая всегда на Возлюбленнаго и возращая въ себѣ почерпаемое тамъ веселіе, они имѣли попеченіе ο судьбѣ подобныхъ имъ рабовъ, оплакивая согрѣшающихъ, исправляя ихъ слезами. Но какъ стоящіе на берегу, сострадая объ утопающихъ на морѣ, попеченіемъ ο бѣдствующихъ не утрачиваютъ собственной безопасности; такъ оплакивающіе грѣхи ближнихъ не уничтожаютъ тѣмъ своего веселія, а напротивъ того еще болѣе оное увеличиваютъ, за слезы ο братѣ удостоиваясь радости отъ Господа. Посему блаженны плачущіе, и блаженны скорбящіе, ибо они утѣшатся, и возсмѣются (Лук. 6, 21; Матѳ. 5, 4). Смѣхомъ же называетъ не шумъ, выходящій изъ щекъ при воскипѣніи крови, но веселость, не растворенную и не смѣшанную ни съ чѣмъ печальнымъ. Поэтому Апостолъ дозволяетъ плакать съ плачущими; потому что эти слезы бываютъ какъ бы сѣменемъ и залогомъ вѣчной радости. Востеки мыслію и созерцай ангельское состояніе. Прилично ли имъ другое состояніе, кромѣ состоянія радости и благодушія: потому что они удостоены предстоять Богу и наслаждаться неизреченною красотою славы Создавшаго насъ? Къ сей-то жизни побуждая насъ, Апостолъ заповѣдалъ намъ всегда радоватися.

О томъ же, что Господь плакалъ ο Лазарѣ и ο городѣ, можемъ сказать, что Онъ и вкушалъ и пилъ, не Самъ имѣя въ томъ нужду, но тебѣ оставляя мѣру и предѣлъ необходимыхъ ощущеній души. Такъ онъ и плакалъ, чтобы исправить излишнюю чувствительность и малодушіе склонныхъ къ сѣтованію и слезамъ. Ибо какъ все прочее, такъ и плачъ требуетъ соразмѣрности съ разумомъ касательно того, ο комъ, сколько, когда и какъ дóлжно проливать слезы. Α что слезы Господни пролиты не по страстному движенію, а для нашего наученія, сіе видно изъ сказаннаго: Лазарь, другъ нашъ, ýспе: но иду, да возбужу его (Іоан. 11, 11). Кто изъ насъ оплакиваетъ спящаго друга, ο которомъ надѣется, что онъ въ скоромъ времени пробудится отъ сна? Лазаре, гряди вонъ (Іоан. 11, 43), и мертвый ожилъ, связанный сталъ ходить. Чудо въ чудѣ — имѣть ноги связанныя погребальными пеленами и не встрѣчать въ томъ препятствій къ движенію! Здѣсь укрѣпляющее было сильнѣе препятствующаго. Почему жъ, намѣреваясь совершить это, призналъ настоящій случай достойнымъ слезъ? Не явно ли, что, во всемъ поддерживая нашу немощь, въ нѣкоторую мѣру и предѣлы заключилъ необходимыя страстныя движенія, предотвращая несострадательность, потому что это звѣронравно, и не дозволяя предаваться скорби и проливать много слезъ, потому что это малодушно? Посему, проливъ слезы надъ другомъ, и Самъ показалъ общеніе съ челавѣческой природой, и насъ освободилъ отъ излишествъ въ томъ или другомъ, повелѣвая, чтобы мы и не разслабѣвали въ страстныхъ движеніяхъ, и не съ безчувственностію встрѣчали скорби. Какъ Господь чувствовалъ голодъ, когда у него испарялась твердая пища, испытывалъ жажду, когда истощалась влажность въ тѣлѣ, и утомлялся, когда отъ путешествія чрезмѣрно напрягалъ мышцы и жилы; между тѣмъ не Божество утомлялось трудомъ, но тѣло испытывало зависящія отъ природы его перемѣны: такъ допустилъ и слезы, дозволивъ произойдти естественной для плоти перемѣнѣ.

Α это бываетъ, когда полости мозга, въ слѣдствіе скорби наполненныя испареніями, чрезъ глазныя скважины, какъ бы чрезъ какой водопроводъ, извергаютъ изъ себя влажное бремя. Отъ сего-то, при неожиданномъ прискорбномъ слухѣ, происходитъ какой-то шумъ въ ушахъ, головокруженіе и помраченіе въ глазахъ, въ слѣдствіе потрясенія, произведеннаго въ головѣ испареніями, какія возгоняетъ сосредоточеніе теплоты во внутренности. Потомъ какъ облака въ дождевыя капли, такъ, думаю, и густота испареній разрѣшается въ слезы. Отъ этого огорченные находятъ нѣкоторое удовольствіе въ пролитіи слезъ; потому что слезами непримѣтно истощается отягощавшее ихъ. Справедливость же сего разсужденія подтверждаетъ дѣйствительный опытъ; ибо знаемъ, что многіе въ безотрадныхъ бѣдствіяхъ насильно удерживались проливать слезы, а послѣ сего однихъ постигали неизлечимыя болѣзни, ударъ или параличъ, а другіе и совсѣмъ испускали духъ, потому что сила ихъ, какъ слабая подпора, сокрушалась подъ тяжестію скорби. Можно видѣть на пламени, какъ оно задушается собственнымъ своимъ дымомъ, если дымъ не уходитъ, но стелется около него. То же, говорятъ, бываетъ и съ жизненною силою, она истаиваетъ и угасаетъ отъ огорченій, когда нѣть никакого испаренія наружу.

Поэтому наклонные къ излишней печали не должны въ оправданіе собственной страсти указываетъ на слезы Господа. Ибо какъ пища, которую вкушалъ Господь, должна служить для насъ не поводомъ къ сластолюбію, а напротивъ того самымъ высокимъ правиломъ воздержанія и умѣренности: такъ и слезы предложены намъ не въ законъ, предписывающій плакать, но въ самую пристойную мѣру и въ точное правило, по которому должны мы, оставаясь въ предѣлахъ естества, переноситъ скорбное честно и благопристойно. Посему ни женщинамъ, ни мужчинамъ не дозволяется много сѣтовать и плакать, но можно опечалиться нѣсколько во время скорбя и лить не много слезъ, впрочемъ тихо, безъ рыданій и воплей, не раздирая на себѣ одежды, не посыпая себя пепломъ, безъ всякихъ другихъ подобныхъ симъ неблагопристойностей, допускаемыхъ людьми, которые не имѣютъ понятія ο приличіяхъ. Ибо тому, кто очищенъ божественнымъ ученіемъ, должно оградиться правымъ словомъ, какъ твердою стѣною, мужественно и съ силою отражать отъ себя устремленія подобныхъ страстей, и не допускать, чтобы полчище страстей наводнило уступчивую и податливую душу какъ бы нѣкое низменное мѣсто. Душѣ слабой и ни мало не укрѣпляемой упованіемъ на Бога свойственно чрезъ мѣру надрываться и падать подъ тяжестію скорби. Какъ черви всего чаще заводятся въ деревьяхъ менѣе твердыхъ, такъ скорби зарождаются въ людяхъ болѣе изнѣженнаго нрава.

Не адамантовое ли сердце было у Іова? Не изъ камня ли сдѣлана была внутренность его? въ короткое мгновеніе времени умираютъ у него четверо дѣтей, сокрушенныя однимъ ударомъ въ дому веселія, во время наслажденія; потому что діаволъ обрушилъ на нихъ домъ. Видитъ онъ трапезу смѣшанную съ кровію: видитъ дѣтей, рожденныхъ въ разныя времена, но постигнутыхъ общимъ концемъ жизни. Онъ не плачетъ, не рветъ на себѣ волосъ, не издаетъ какого-нибудь немужественнаго гласа, но произноситъ это славное и всѣми воспѣваемое благодареніе: Господь даде, Господь отъятъ: яко Господеви изволися, тако бысть: буди имя Господне благословенно (Іов. 1, 21). Не безчувственный ли онъ человѣкъ? но возможно ли это? Онъ же самъ ο себѣ говоритъ: азъ ο всякомъ угнетаемомъ восплакахся (Іов. 30, 25). Но не лгалъ ли онъ, говоря сіе? Впрочемъ нѣтъ, истина свидѣтельствуетъ ο немъ, что при другихъ добродѣтеляхъ онъ былъ и истиненъ; сказано: человѣкъ непороченъ, праведенъ, богочестивъ, истиненъ (Іов. 1, 1).

Α ты плачешь, напѣвая какія-то пѣсни, сложенныя для грусти, и унылыми напѣвами стараешься томить свою душу. Какъ лицедѣямъ, когда представляютъ что-нибудь печальное, свойственно переодѣванье и нарядъ, въ которомъ являются на зрѣлище; такъ думаешь, что и у плачущаго должны быть соотвѣственный видъ, черная одежда, всклокоченные волосы, въ домѣ темнота, нечистота, пепелъ и унылый напѣвъ, которымъ бы рана скорби постоянно сохранялась въ душѣ незаживленною. Предоставь поступать такъ неимѣющимъ упованія. Α ты ο почившихъ во Христѣ наученъ, что сѣется въ тлѣніе, востаетъ въ нетлѣніи; сѣется въ немощи, востаетъ въ силѣ; сѣется тѣло душевное, востаетъ тѣло духовное (1 Кор. 15, 42-44). Для чего же плачешь ο томъ, кто пошелъ перемѣнить одежду? Не плачь и ο себѣ, какъ лишающійся какого-нибудь помощника въ жизни; ибо сказано: благо есть надѣятися на Господа, нежели надѣятися на человѣка (Псал. 117, 8). Не сѣтуй и ο немъ, какъ ο потерпѣвшемъ бѣдствіе; ибо въ скоромъ времени пробудитъ его небесная труба, и увидишь его предстоящимъ судилищу Христову. Итакъ оставь сіи малодушные и невѣжественные возгласы: «увы! какое неожиданное несчастіе!» и: «кто бы думалъ, что это случится?» и еще: «когда ожидалъ я, что покрою землею любезнѣйшую для меня главу!» При такихъ словахъ, если мы слышимъ ихъ и отъ другаго, намъ слѣдуетъ краснѣть; потому что и памятованіемъ прошедшаго, и опытами въ настоящемъ научены мы необходимости сихъ страданій естества.

Поэтому ни безвременная смерть, ни другія неожиданно встрѣчающіяся злополучія не поразятъ насъ, наставленныхъ словомъ благочестія. Напримѣръ: былъ у меня сынъ юноша, единственный преемникъ имѣнія, утѣшеніе старости, украшеніе рода, цвѣть сверстниковъ, подпора дома, — и онъ-то въ самомъ прелестномъ возрастѣ внезапно похищенъ смертію; землею и прахомъ сталъ тотъ, кого недавно такъ сладко было слушать, кто составлялъ пріятнѣйшее зрѣлище для очей родителя! Что же мнѣ дѣлать? Раздеру на себѣ одежду, стану валяться по землѣ, вопить и жаловаться, покажу себя окружающимъ въ родѣ ребенка, который кричитъ и бьется подъ ударами? Или, обративъ вниманіе на необходимость приключившагося, на то, что законъ смерти неумолимъ, одинаково простирается на всѣ возрасты, разрушаетъ по порядку все сложное, не буду дивиться случившемуся, какъ чему-то небывалому, не стану сходить съ ума какъ пораженный неожиданнымъ ударомъ, издавна будучи предувѣдомленъ, что самъ я смертенъ и смертнаго имѣлъ сына, то все человѣческое непрочно и не остается навсегда у обладающихъ; напротивъ того, даже великіе города, знаменитые блистательностію зданій, могуществомъ обитателей и отличающіеся цвѣтущимъ состояніемъ страны и торговли во всемъ прочемъ, теперь въ однѣхъ развалинахъ сохраняютъ признаки древняго величія. И корабль, неоднократно спасавшійся на морѣ, послѣ тысячи быстрыхъ плаваній принеся купцамъ тысячи грузовъ, погибаетъ отъ одного прираженія вѣтра. И воинства, много разъ одолѣвавшія враговъ въ битвахъ, съ перемѣною счастія становятся жалкимъ зрѣлищемъ и притчею. Даже цѣлые народы и острова, достигшіе великаго могущества, и на сушѣ и на морѣ воздвигнувшіе себѣ множество побѣдныхъ памятниковъ, собравшіе великія богатства изъ военной добычи, или поглощены временемъ, или, подпавъ плѣну, обмѣняли свободу на рабство. И вообще, какое ни наименуешь изъ самыхъ великихъ и нестерпимыхъ бѣдствій, въ прошедшей жизни есть уже одинаковые съ нимъ примѣры.

Поэтому, какъ тяжести различаемъ по наклоненію вѣсовъ, и различіе золота пробуемъ треніемъ ο камень, такъ, приводя себѣ на память указанную намъ Господомъ мѣру, никогда не выйдемъ изъ предѣловъ благоразумія. Итакъ, если когда случится съ тобою что-либо напріятное, прежде всего, упорядочивъ свои мысли, не подвергайся смущенію, а потомъ упованіемъ на будущее облегчай для себя настоящее. Какъ больные глазами, отвращая взоры отъ предметовъ, слишкомъ блестящихъ, успокоиваютъ ихъ, останавливая на цвѣтахъ и зелени; такъ и душѣ надобно не смотрѣть непрерывно на скорбное и не заниматься настоящими горестями, но возводить взоръ свой къ созерцанію истинныхъ благъ. Такъ въ состояніи будешь всегда радоваться, если жизнь твоя всегда обращена будетъ къ Богу, и надежда на воздаяніе будетъ облегчать житейскія скорби. Обезчещенъ ты? Но взирай на славу, какая уготована за терпѣніе на небесахъ. Нанесенъ тебѣ убытокъ? Но простирай взоръ къ небесному богатству и сокровищу, которое собираешь себѣ добрыми дѣлами. Изгнанъ ты изъ отечества? Но имѣешь отечествомъ небесный Іерусалимъ. Лишился ты чадъ? Но имѣешь Ангеловъ, съ которыми будешь ликовать предъ престоломъ Божіимъ и веселиться вѣчнымъ веселіемъ. Такъ настоящимъ горестямъ противополагая ожидаемыя блага, соблюдешь душу свою безпечальною и невозмущенною, къ чему и призываетъ насъ законъ апостольскій. И счастливое теченіе дѣлъ человѣческихъ да не производитъ въ душѣ твоей неумѣренной радости, и скорби да не унижаютъ ея бодрости и возвышенности уныніемъ и стѣсненіемъ. Ибо кто не пріобученъ предварительно смотрѣть такъ на дѣла житейскія, тотъ никогда не будетъ жить безъ треволненій и смущеній. Но въ семъ легко успѣешь, ежели будешь имѣть при себѣ заповѣдь, которая совѣтуетъ тебѣ всегда радоваться, станешь устранять отъ себя безпокойства плоти, собирать же душевныя веселія, восходить выше ощущенія настоящаго, устремлять мысль къ упованію вѣчныхъ благъ, ο которыхъ и одного представленія достаточно, чтобы наполнить душу веселіемъ и вселить въ сердца наши ангельское радованіе, ο Христѣ Іисусѣ, Господѣ нашемъ, Которому слава и держава во вѣки. Аминь.

Печатается по изданію: Творенiя иже во святыхъ отца нашего Василiя Великаго, Архiепископа Кесарiи Каппадокiйскiя. — Новый исправленный переводъ Московской Духовной Академiи. Томъ II. — СПб.: Книгоиздательство П. П. Сойкина, 1911. — С. 100-108.

 

Беседа 5. На память мученицы Иулитты [1], и продолжение сказанного в предыдущей беседе: благодарении

Поводом к сему собранию служит сделанное провозглашение о блаженной мученице. Ибо наперед объявили мы вам о сем дне, что в оный совершается память великого подвига, подвига в женском теле самого мужественного, и тогда приводившего в изумление всех присутствовавших на зрелище, и в последствии изумительного для слышащих сказание о претерпенных мучениях, - подвига, каким подвизалась Иулитта, блаженнейшая из жен, если только прилично наименовать женою ту, которая под величием своей души скрыла немощи женского естества, и которою, как думаю, наипаче низложен общий наш противник, не терпящий победы от жен. Он хвалился делами великими, что сотрясет вселенную всю, объимет яко гнездо, и возьмет яко оставленая яица, и опустошит грады (Ис.10:14); но оказалось, что побежден доблестью жены. Он намеревался обличить сию жену во время искушения, что по естественной немощи не может она до конца сохранить веры в Бога; но на опыте дознал, что она мужественнее своей природы, и столько же посмеялась его страхованиям, сколько наделся он опасностями привести ее в ужас.

У нее началась тяжба с одним из сильных в городе, с человеком корыстолюбивым и наглым, собравшим себе богатство хищением и грабежом, который, отрезав множество земли у этой женщины, и ее поля, деревни, стада, рабов и всякую утварь, нужную в жизни, присвоив себе, явился в судебное место, подкрепляемый тайными доносчиками, лжесвидетелями и продажностью судей. Когда же наступил срочный день, глашатай вызвал, ходатаи по делам были готовы, и она начала обнаруживать самоуправство этого человека, намеревалась рассказать, как имение приобретено в начале, и как давность времени утвердила его во владении, и потом хотела принести жалобу на насилия и корыстолюбие сего человека: тогда он вышел и сказал, что суд производится незаконно; потому что не позволительно пользоваться общими правами тем, которые не служат богам царей и не отреклись от веры во Христа. Председатель рассудил, что он говорит справедливо и требует необходимого. Тотчас поданы ладон и жаровня, сделано предложение тяжущимся, что отрекшимся от Христа можно пользоваться законами и их выгодами, а упорно держащимся веры нет участия ни в судилищах, ни в законах, ни в прочих гражданских правах, как лишенным чести по законам [2] державствовавших тогда.

Что же после сего? Уловлена ли она приманкою богатства? Презрела ли полезное для себя в состязании с обидчиком? Устрашилась ли опасности, какою угрожали судьи? Ни мало. А напротив того она говорит: "Гибни жизнь! пропадай имение! Пусть не останется у меня тела, прежде нежели выговорю какое-нибудь нечестивое слово на создавшего меня Бога!" И чем более председатель раздражался сими словами и до крайности воспламенялся на нее гневом; тем более благодарит она Бога, что входя в тяжбу о тленном богатстве, оказывается утверждающею за собою обладание небесными благами, лишается земель, чтобы приобрести рай, осуждается на бесчестие, чтобы удостоится венцов славы, терпит телесные удары и лишается временной жизни, чтобы получить исполнение блаженных надежд, обретшись со всеми святыми в радости царствия. Поелику же много раз вопрошаемая многократно давала она один и тот же ответ, именуя себя рабою Христовою, и проклинала приглашавших ее к отречению; то судья неправедный не только лишил ее имения, отняв оное несправедливо и вопреки законам, но думал нанести вред и самой жизни, предав ее огню. А она не текла так поспешно ни к одному удовольствию в жизни, как шла к этому пламени, обнаруживая душевную радость в лице, во всей наружности, в словах и в веселом расположении духа. Увещевая стоявших около женщин не расслабевать для подвигов за благочестие и не отговариваться немощью природы, говорила: "И мы из одного с мужчинами состава; так же сотворены по Божию образу, как и они; жену, равночетно с мужем, Творец создал способною к добродетели. Да и не по всему ли однородны мы с мужами? Не одна только плоть взята для устроения жены, но и кость от костей. А поэтому наравне с мужами обязаны мы Владыке твердостью, бодростью, терпением". Сказав сие, прянула она на костер; и он, как светлый какой чертог, заключив в себя тело святой, препослал душу в небесную страну, в подобающее ей упокоение, честное же тело сохранил неповрежденным для ближних; и оно, почивая в прекраснейшем преддверии градского храма, освящает место, освящает и сходящихся на оное. Земля, благословенная пришествием Блаженной, из недр своих источила самого приятного вкуса воду, и Мученица, заступив место матери, живущих в городе напоевает как бы общим каким млеком. Вода сия служит предохранительным средством для здоровых, доставляет удовольствие наслаждающимся целомудренно, подает облегчение больным; потому что, какую благодать явил Елиссей Иерихонянам (4Цар.2:19-22), такую же и нам явила Мученица, соленость, вообще свойственную водам сего места, переменила благословением в ощущение сладкое и мягкое, и всем приятное.

Не попустите, мужи, чтоб вам оказаться в благочестии худшими жен! Не оставляйте жены, в пренебрежении сего примера, но неуклонно держитесь благочестия, испытав самым делом, что немощь природы нимало не препятствует нам к приобретению благ!

Многое желал бы сказать я о Мученице: но слово, начатое нами вчера и оставшееся неоконченным, не позволяет долее на сем останавливаться. А я, по природе, не люблю ничего недоконченного. Неприятно видеть и изображение, в половину доведенное до сходства; бесполезен и труд путешествия, когда путник не достигает предположенного конца и определенных мест отдохновения; добыть не много на лове значит то же, что и ничего не добыть; и бегущие на поприще не редко, отстав на один шаг, лишаются наград. Так и мы, напомнив себе вчера апостольские слова и надеясь кратко обозреть смысл их, как оказывается, более пропустили, нежели сколько сказали. Посему и почитаем необходимою уплату вам недостающего.

Итак у Апостола сказано: всегда радуйтеся, непрестанно молитеся, о всем благодарите (1Сол.5:17). О том, что надобно всегда радоваться, говорили мы в прошедший день, хотя и неудовлетворительно в отношении к предмету, однако же достаточно для нас самих. Но должно ли непрестанно молиться, и возможна ли такая заповедь? Это и вы готовы спросить, и я, по мере сил, постараюсь защитить.

Молитва есть прошение благ, воссылаемое благочестивыми к Богу. Прошение же, без сомнения, не ограничивается словами; ибо думаем, что Бог не имеет нужды в словесном напоминании, но знает полезное, когда мы и не просим. Поэтому, что же говорим мы? То, что надобно не в словах заключать молитву, а напротив того поставлять более силу молитвы в душевном произволении и в добродетельных делах, непрерывно продолжаемых чрез целую жизнь. Ибо сказано: аще ясте, аще ли пиете, аще ли ино что творите, вся в славу Божию творите (1Кор.10:31). Сидишь за столом, - молись; вкушаешь хлеб, - воздавай благодарение Давшему; подкрепляешь вином немощь тела, - помни Подавшего тебе дар сей на веселье сердцу и в облегчение недугов. Миновала ли потребность в снедях? да не прекращается памятование о Благодетеле. Надеваешь хитон, - благодари Давшего; облекаешься в одежду, - усугубь любовь к Богу, даровавшему нам покровы, пригодные для зимы и лета, сохраняющие жизнь нашу и закрывающие наше безобразие. Прошел ли день? Благодари Даровавшего нам солнце для отправления дневных дел и Давшего огонь освещать ночь и служить для прочих житейских потреб. Ночь пусть доставит тебе другие побуждения к молитве. Когда воззришь на небо и устремишь взор на красоту звезд, молись Владыке видимого, и поклонись наилучшему Художнику всяческих, Богу, Который вся премудростию сотворил (Пс.103:24). Когда увидишь, что вся животная природа объята сном, опять поклонись Тому, Кто посредством сна и против воли нашей разрешает нас от непрерывности трудов, и чрез малое успокоение опять приводит в бодрость сил. Поэтому ночь да не вся будет у тебя собственным и исключительным уделом сна; не попускай, чтобы от сонного бесчувствия сделалась бесполезною половина жизни, напротив того ночное время да разделится у тебя на сон и на молитву. Даже и самые сны да будут упражнением в благочестии; ибо и сонные представления часто бывают как бы отголосками дневных забот: каковы житейские наши занятия, таковы по необходимости и сновидения. Таким образом непрестанно будешь молиться, не в словах заключая молитву, но чрез все течение жизни приближаясь к Богу, чтобы жизнь твоя была непрерывною и непрестанною молитвою.

Но сказано также: о всем благодарите. Говорят: "Как можно быть тому, чтобы душа, мучимая бедствиями и как бы уязвляемая чувством скорбей, не плачу и слезам предавалась, но, что в действительности ненавистно, за то благодарила, как за благо? Ибо как мне будет благодарить, претерпевая то, чего мог бы пожелать мне враг? Безвременно похищено детище, и болезнующую о возлюбленном матерь мучат болезни, тягчайшие прежних мук рождения; как же ей, оставив плач, обратиться к словам благодарения?"

Возможно ли это? Возможно, если рассудишь, что рожденному ею детищу ближайший отец, разумнейший попечитель и домостроитель жизни - Бог. Почему же разумному Владыке не дозволяем распоряжаться Своим достоянием, как Ему угодно, но досадуем, как лишаемые собственности, и сожалеем об умирающих, как будто им делается обида? А ты рассуждай, что детище не умерло, но отдано назад, что друг не скончался, но отправился в путь и ушел от тебя несколько вперед по той же дороге, по которой и нам идти необходимо будет надобно.

Пусть заповедь Божья живет с тобою неразлучно, непрестанно сообщая тебе как бы некоторый свет и озарение для различия предметов. Она, заранее приняв на себя надзор над твоею душою, и предуготовив в ней верные мнения о каждой вещи, не попустит, чтоб ты изменялся от чего-либо с тобою случающегося, но сделает, что с предуготовленною мыслью, подобно утесу, находящемуся близ моря, безопасно и непоколебимо выдержишь удары сильных ветров и волн. Почему не приобык ты о смертном думать смертное, но принял образ детища, как нечто неожиданное? Когда в первый раз известили тебя о рождении сына; тогда, если бы кто спросил у тебя: что такое родилось? что отвечал бы ты? Сказал ли бы что иное, или, что родился человек? А если человек, то, конечно, и смертный. Что же тут необыкновенного, если смертный умер? Не видишь ли, что солнце восходит и заходит? Не видишь ли, что луна возрастает, потом убывает, что земля покрывается зеленью, потом высыхает? Что из окружающего нас постоянно? Что по природе своей неподвижно и неизменно? Возведи взор на небо, посмотри на землю: и они не вечны. Ибо сказано: небо и земля мимоидет: звезды спадут с небесе, солнце померкнет, и луна не даст света своего (Мф.24:35.29). Что ж удивительного, если и мы, составляя часть мира, испытываем свойственное миру?

Смотря на сие, когда и на тебя придет общая участь, переноси это, смежив очи, не бесстрастно и не бесчувственно (ибо какая награда за нечувствительность?), но с великим трудом и с тысячами болезней. По крайней мере переноси, как подвижник храбрый, показывающий крепость и мужество не в том одном, что поражает противников, но и в том, что с твердостью терпит их удары; и как кормчий мудрый, по великой опытности в мореплавании ничем не смущаемый, сохраняющий душу свою в положении прямом, непогружаемою и превозмогающею всякую непогоду.

Потеря возлюбленного сына, или дорогой жены, или кого-либо из любезнейших сердцу, соединенных всеми узами благорасположения, не страшна тому, кто предусмотрителен, имеет вождем жизни здравый разум и ходит не по какому-то навыку. Ибо и для бессловесных несносно уклонение от навыка. Видал я иногда, что вол плачет над яслями, по смерти другого вола, с которым он пасся и ходил в одном ярме. Можно видеть, что и другие животные сильно держаться навыка. Но ты не так учился, и не тому обучен. Напротив того, хотя ничего нет несообразного в том, чтоб полагалось начало дружеству долгим обращением и давнею привычкою; но совершенно неразумно плакать о разлуке по той причине, что много времени жили мы вместе.

Например, разделяла с тобою жребий общежития супруга, доставлявшая тебе все удовольствия в жизни. Она была виновницей твоего спокойствия, предуготовляла для тебя радости, приумножала твое имущество, в скорбях отвращала от тебя большую часть горестного; - и она оставляет тебя, внезапно похищенная смертью. Не ожесточайся в страдании; не говори, что есть какое-то случайное стечение происшествий, и нет попечителя управляющего миром. Не предполагай какого-то злого творца, от неумеренной скорби сам себе вымышляя лукавые учения, и не выступай из пределов благочестия. Поелику совершенно стали вы - два в плоть едину (Еф.5:32); то весьма извинительно тебе с болезнью принять рассечение и расторжение сего союза; но нет для тебя пользы по этой самой причине выдумывать или говорить что-нибудь несообразное.

Размысли, что устроивший и одушевивший нас Бог каждой душе дал особенный путь в этой жизни и для каждого положил свои пределы исшествия. По неизреченным законам Своей премудрости и правды, одному предуставил долее пребывать в сотовариществе плоти, а другому повелел скорее разрешиться от телесных уз. Как из ввергаемых в темницы одни большее время бывают заключены в обременительные узы, а другие находят для себя скорейшее освобождение от злострадания: так и души, одни на долго, а другие не надолго, удерживаются в настоящей жизни, по мере достоинства каждого, как о каждом из нас премудро, глубоко и неизследимо для ума человеческого предусмотрел Сотворивший нас. Не слышишь ли, что говорит Давид? Изведи из темницы душу мою (Пс.141:8). Не слышал ли о святом, что душа его отпущена? Ибо что говорил Симеон, когда держал в объятьях нашего Господа? Какое произнес слово? Не это ли: ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко (Лк.2:20)? Для поспешающего к горней жизни, всякого наказания и всякой темницы тяжелее пребывание с телом.

Поэтому не требуй, чтобы распоряжении Божии о душах клонились к твоему удовольствию. Напротив того о вступивших между собою в союз во время жизни, и потом разлученных смертью, рассуждай, что они подобны путникам, которые идут одною дорогою, и от непрерывного пребывания друг с другом стали соединены привычкою. Такие путники, прошедши общий путь, когда видят, что далее дорога делится, поелику каждому необходимо уже нужно разлучиться с другими, не оставляют в пренебрежении предлежащего пути, удерживаясь привычкою друг к другу, но вспомнив о причине, которая первоначально побудила их к путешествию, отправляются каждый к собственной своей цели. Как у них цель пути была различна, и сближение между ними произошло от привычки друг к другу во время путешествия: так и соединенным между собою супружеством, или другим каким общежитием, без сомнения, каждому предлежал свой предел жизни, и предназначенный конец жизни по необходимости разделил и разлучил вступивших в союз друг с другом.

Поэтому признательной душе свойственно не из терпения выходить при разлуке, но благодарить Сочетавшего жребии за прежний союз. А ты, когда и были у тебя жена, или друг, или детище, или другое что, о чем ныне сетуешь, не благодарил Даровавшего за настоящие блага, но роптал, что недостает еще других. Если жил с одною женою, ты жаловался, что нет детей, каких желал; а если были и дети, - что не богател и видел некоторых из врагов благоденствующими. Смотри же, чтобы самим нам не сделать для себя необходимою утрату людей наиболее нам любезным, оставаясь нечувствительными к настоящему и привязываясь к прошедшему. Поелику не благодарим за блага, подаваемые Богом; то необходимым делается отъятие благ для приведения нас в чувство. Как глаза не видят слишком близкого, но требуют соразмерного некоторого расстояния: так и неблагодарные души, обыкновенно, с лишением благ начинают чувствовать прежнюю милость. Ибо, не знав никакой благодарности к Давшему, пока пользовались дарами, по утрате ублажают прошедшее.

Напротив того никто из нас никаким обстоятельством жизни не освобождается от обязанности благодарить, если захочет с признательностью рассмотреть каждое из сих обстоятельств. Ибо в жизни каждого из нас увидишь, что она заключает в себе много и не совсем неприятного, если только примем на себя труд посмотреть на состояния низшие, и таким образом, чрез сличение с худшим, измерить, чего стоит благо находящееся у нас в руках. Ты раб? Есть и ниже тебя. Благодари, что имеешь преимущество, хотя перед одним, что не осужден вертеть жернова, что не принимаешь побоев. Но и у такого нет недостатка в побуждениях к благодарности, потому что на нем нет еще оков, он не носит на себе колодки. Узнику самая жизнь - достаточное побуждение к благодарению; он видит солнце, дышит воздухом, благодарит и за то. Наказывают тебя несправедливо? Увеселяйся надеждою будущего. Осужден ты справедливо? И в этом случае благодари за то, что здесь несешь казнь за преступления, а не блюдешься для вечных мук за грехи, не наказанные в жизни. По таким же причинам признательный, во всяком роде жизни и при всяком занятии, может воздавать Благодетелю великие благодарения за настоящее.

Но ныне многие впадают в порок людей злонравных, не уважая того, что у них есть, и желая, чего нет. Ибо, не считая тех, которые их ниже, не изъявляют благодарности Благодетелю за то, что имеют, а напротив того, при сравнении себя с теми, которые выше их, высчитывая, чего к них недостает, и лишаемые принадлежащего другим, печалятся и ропщут, как бы лишились своей собственности. Раб негодует, что он несвободен; воспитанный в свободе, - что не высокого происхождения, не из знатных по роду, не может в восходящем порядке насчитать седми дедов, которые бы славились множеством коней, или расточали богатство на единоборцев. Знатный родом жалуется, что не слишком богат; богатый скорбит и сетует, что не правитель городов и народов; военачальник, что не царствует; царь, что не обладает всей подсолнечною, но что есть еще народы не подклонившиеся под его скипетр. Из всего же этого выходит то заключение, что ни один не благодарит Благодетеля.

Но отложив скорбь о том, чего у нас нет, научимся воздавать благодарность за то, что есть. В трудных обстоятельствах жизни скажем мудрому Врачу: в скорби мале наказание Твое нам (Ис.26:16); скажем: благо мне, яко смирил мя еси (Пс.118:71); скажем: недостойны страсти нынешняго времене к хотящей славе явитися в нас (Рим.8:18); скажем: мало, о нихже согрешихом, уязвлени есмы (Иов.15:11); воззовем ко Господу: накажи нас, Господи, обаче в суде, а не в ярости (Иер.10:24); судими бо от Господа наказуемся, да не с миром осудимся (1Кор.11:32).

А при благополучном течении жизни будем говорить словами Давида: что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми (Пс.115:3)? Он привел меня из небытия в бытие; почтил разумом; споспешниками жизни даровал нам художества; из земли производит пищу; на служение нам дал скотов; для нас дожди, для нас солнце; ради нас украшены нагорья и равнины, уготовляющие нам убежище на горных высотах; для нас текут реки, для нас бьют ключи; нам открыто море для торговли. А изобилие металлов, повсюду готовые наслаждения, - потому что вся тварь приносит нам дары, по богатой и неоскудевающей к нам милости Благодетеля!

И нужно ли говорить о маловажном? Для нас Бог - с человеками! Для растленной плоти, Слово плоть бысть, и вселися в ны (Ин.1:14). С неблагодарными вселился Благодетель; к пленникам пришел Освободитель; к сидящим во тьме - Солнце правды; на кресте - Безстрастный, до смерти доводится - Жизнь, до ада - Свет; для падших воскресение, дух сыноположения, разделения дарований, обетования венцов и все прочее, что трудно даже исчислить, и чему вообще приличествует пророческое слово: что воздадим Господеви о всех, яже воздаде нам? Ибо и о сем не сказано, что Великодаровитый дал, но: воздаде, как будто не Он первый оказывает милость, но вознаграждает оказавших милость; потому что благодарность приемлющих вменяется в благодеяние Себе. Он дает тебе имущество, и Сам просит у тебя милостыни руками бедных; хотя и Свое берет, однако же приносит тебе полную благодарность, как бы за твою собственность. Поэтому, что воздадим Господеви о всех, яже воздаде нам?

Не могу расстаться с сими словами пророка, который прекрасно недоумевает и взвешивает свою нищету, потому что не имеет у себя ничего достойного для воздаяния. После столь великих и славных благодеяний, хотя они превосходят всякую меру, Господь обещает нам впоследствии еще большие: райское утешение, славу в царствии, равноангельские почести, познание Бога, в котором для удостоившихся состоит высочайшее благо, какого желает всякая разумная природа, какого - о если бы и нам сподобиться, очистив себя от плотских страстей!

"Как же, - скажут, - окажем свою общительность и любовь к ближним, это первое и совершеннейшее из благ, потому что исполнение закона любы (Рим.13:10), когда, приходя к кому-нибудь постигнутому великими бедствиями, станем не плакать с ним, не слезы проливать, но благодарить за случившееся? Собственное страдание переносить с благодарностью служит доказательством терпения и твердости; но за чужие бедствия благодарить Бога, значит радоваться о зле и огорчать скорбящих; между тем как и Апостол повелевает нам плакать с плачущими (Рим.12:15)".

Что же скажем на сие? Или опять нужно напомнить вам слова Господни, о чем заповедано нам радоваться, и о чем плакать? Сказано: Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех (Мф.5:12). И еще: дщери иерусалимски, не плачитеся о Мне, но плачите чад ваших (Лк.23:28). Следовательно, Божье слово повелевает нам скакать и веселиться с праведными, а плакать и сетовать с теми, которые проливают слезы покаяния, или оплакивать тех, которые живут беспечально, потому что не знают и о своей погибели.

Но не должно еще почитать исполнителем заповеди того, кто оплакивает смерть людей, и вопиет с плачущими. Не хвалю того врача, который не помогает страждущим, но сам заражается болезнями; не хвалю того кормчего, который не плывущими с ним управляет, не с ветрами борется, не волн избегает, не робких ободряет, но сам страждет морскою болезнью и теряет бодрость вместе с неизведавшими моря. Таков и тот, кто, приходя к плачущим, не пользу им подает словом своим, но принимает на себя безобразие чужих страстей. Сообразно с разумом - печалиться о бедствиях людей плачущих; ибо таким образом сблизишься с страждущими, не показывая ни веселья по причине бедствий, ни равнодушия к чужим горестям. Но неприлично вместе со скорбящими вдаваться в излишества, как то вопить, или плакать вместе со страждущими, или в чем другом подражать и соревновать омраченному страстью, на пример, вместе с ним затворяться, носить черное платье, падать наземь, не причесывать волос; ибо сими средствами можно более увеличить, нежели облегчить бедствие. Не видишь ли, что отверделости и перевязки, прилагаемые к ранам и к воспаленным местам, увеличивают боль, а руки легким своим прикосновением уменьшают ощущение боли? Потому и сам ты не ожесточай страданий своим присутствием, и не падай вместе в падшим. Кто поднимает лежащего, тому непременно должно находиться выше упадшего; а кто до такой степени пал, тот сам имеет нужду, чтоб другой его поднял.

Но как надобно трогаться происшествиями и молча печалиться со скорбящими, выражая душевное страдание видом глубокомыслия на лице и степенностью внушающею уважение: так в разговорах не должно вдруг приступать к выговорам, как бы кидаясь и нападая на лежащих; потому что несносны выговоры людям, у которых душа мучается скорбью; да и слова находящихся совершенно в бесстрастном состоянии худо принимаются страждущими, и не столько убедительны, чтоб могли утешить. Но дозволив скорбящему излить свои пустые и бесполезные вопли и жалобы, когда зло уже ослабеет и истощится несколько, тогда можешь осторожно и кротко коснуться и увещания. Объезживающие молодых коней, когда конь упрям, не вдруг стягивают его уздою и осаживают, - ибо в таком случае привыкает он брыкаться и сбрасывать с себя всадника, - но сперва уступают ему и сами предаются его стремительности; когда же увидят, что конь истощил свою рьяность в собственной своей стремительности и в усилиях, тогда уже, укротившегося, взяв в свои руки, с помощью искусства делают еще более послушным. Так да будет, по слову Соломонову, благо ходити в дом плача, нежели в дом пира (Еккл.7:3), если кто, искусно и кротко пользуясь даром слова, намерен страждущему сообщить собственное свое здоровье, а не заразиться чужою скорбью, как воспалением в глазах.

Итак, плачь с плачущими. Когда видишь брата сетующего в покаянии о грехах; плачь с таковым и состражди ему. Таким образом с чужими недостатками можно будет тебе исправить собственный свой недостаток; ибо кто о грехе ближнего источил горячие слезы, тот исцелил себя самого от того же, за что оплакивал брата. Таков был сказавший: печаль прият мя от грешник, оставляющих закон Твой (Пс.118:53). Проливай слезы о грехе: это - душевный недуг, это - смерть души бессмертной; грех достоин плача и неумолчных рыданий. О нем да прольются все слезы, и да не прекращаются стенания, воссылаемые из глубины сердца. Плакал Павел о врагах креста Христова (Фил.3:18); плакал Иеремия о погибших людях. Поелику недоставало ему естественных слез, то просил он источника слез и виталища последняго (Иер.9:1.2) Сяду, говорит он, и плачуся людей моих погибших, дни многи. Такие слезы и такой плач ублажает слово, а не расположение предаваться всякой печали и быть готовым плакать по всякому поводу.

Видал я еще иных сластолюбцев, которые, по чрезмерному любострастию, под предлогом печали обращались к вину и пьянству, и покушались извинить свою невоздержанность словами Соломона, который говорит: дадите вина сущим в печалех (Притч.31:6). Но это - приточное слово, которым не позволение упиваться дано, но поддерживается жизнь человеческая. Не говорю уже о загадочном смысле сего изречения, по которому под вином разумеется умственное веселье; и по первому представляющемуся в речении смыслу не малое выражается в нем попечение о том, чтоб безутешные и горько плачущие, предавшись слишком плачу, не вознерадели о пище, но чтобы, как хлебом укреплялось сердце любителя грусти, так вином поддерживались упадшие силы. А винолюбцы и пьяницы не печаль утоляют, но обменивают одно зло на другое, и став какими-то неблагонамеренными посредниками, одни душевные болезни меняют на другие. Подражая тем, которые уравнивают тяжести на весах, они столько же убавляют печали, сколько прибавляют сластолюбия. Впрочем думаю, что вино должно подавать помощь природе, но не позволительно до того наливаться вином, чтобы оно производило помрачение рассудка; потому что скорбь не вытекает вместе с вином, а между тем в душе является новое зло - пьянство. Если же рассудок есть врач печали; то крайним злом будет пьянство, препятствующее врачеванию души.

Но совокупи в уме все по порядку мною сказанное, и найдешь возможность и пользу апостольского узаконения; поймешь, как тебе всегда радоваться, следуя здравому разуму, как непрестанно молиться, как о всем благодарить, каким образом утешать скорбящих, чтоб во всем быть тебе совершенным и уготованным при помощи Святого Духа, и при обитающей в тебе благодати Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава во веки веков! Аминь.

Примечания.
1. Сия святая Мученица пострадала в начале IV-го века по Р.Х. Святая Церковь празднует память ее 31-го июля.
2. Сей закон издан при Диоклетиане в 303 г. по Р.Х.

© Творения иже во святых отца нашего Василия Великаго Архиепископа Кесарии Каппадокийския, - М, Паломник, ч. IV 1993. Репринт 1846 г.

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
 

Беседа 6. На слова из Евангелия от Луки (12:18): разорю житницы моя, и большия созижду; и о любостяжательности

Два рода искушений; потому что, или скорби испытывают сердца, как золото в горниле, в терпении открывая их доброту, или нередко самое благоденствие жизни служит для многих вместо испытания. Ибо одинаково трудно - сохранить душу не униженною в затруднительных обстоятельствах жизни, и не превознестись до наглости в положении блистательном. Примером же искушений первого рода служит великий Иов, этот непреоборимый подвижник, который все насилия диавола, как стремление потока, выдержав с непоколебимым сердцем и неизменным рассудком, показал, что он тем выше искушений, чем, по-видимому, значительнее и труднее борьбы, на которые вызывал его враг. Искушений же благоденствием жизни есть и другие некоторые примеры, а также примером сего служит и этот богач, о котором читано нам ныне. Он одним богатством уже обладал, а другого надеялся. Между тем человеколюбивый Бог не осудил его в начале, за неблагодарность нрава, но к прежнему его богатству непрестанно прилагал новое богатство, в ожидании, что, насытив его когда-нибудь, обратит душу его к общительности и кротости. Ибо сказано: человеку богату угобзися нива; и мысляше в себе, глаголя: что сотворю? Разорю житницы моя, и большия созижду.

Для чего ж угобзися нива у человека, который не хотел сделать ничего доброго из сего урожая! Чтоб тем в большей мере открылось Божие долготерпение, когда даже до такой степени простерлась благодать Божия; потому что Бог дождит на праведныя и на неправедныя, и солнце Свое сияет на злыя и благия (Мф.5:45). Но таковая благость Божия навлекает большее наказание на лукавнующих. Бог послал дожди на землю, возделанную руками любостяжательными: Бог дал солнце, чтоб согреть семена и умножить плоды посредством урожая. И таковы были дары Божии: пригодность земли, благорастворенное состояние воздуха, обилие семян, содействие волов и все прочие условия, при которых обыкновенно процветает земледелие. Что ж присовокупил человек от себя? Злой нрав, человеконенавидение, скупость. Сим воздал он Благодетелю. Не помнил он общей природы, не думал, что избытки должно разделять не имущим, не обратил внимания на заповедь: не отрецыся благотворити требующему; и: милостыни и вера да не оскудевают тебе (Притч.3:27.3); и: раздробляй алчущему хлеб твой (Ис.58:7). Не услышаны им все пророки, все вопиющие учители; ломились у него житницы, затесненные множеством положенного в них, а скупое сердце было не полно. Непрестанно прикладывая к старому новое и ежегодными прибавлениями увеличивая обилие, впал он в это неразрешимое затруднение, по любостяжательности не соглашаясь высыпать старое, и по множеству не находя места, где положить новое. От того у него бесчисленные предприятия, мучительные заботы.

Что сотворю? Кто не пожалеет о человеке, который в таком стеснительном положении? Жалким делает его урожай, жалким делают настоящие блага, а еще более жалким делает ожидаемое. Земля ему приносит не дары, но произращает воздыхания; не урожай плодов доставляет она, но заботы и скорби и страшное затруднение. Он сетует подобно беднякам, и не то же ли самое слышим от него, что и от человека, стесненного нищетою? Что сотворю? Откуда возьму пропитание? Откуда возьму одежду? То же говорит и богатый, мучится в сердце, снедаемый заботою. Что веселит других, от того сохнет любостяжательный: не радует его, что все у него в доме наполнено; но текущее к нему и льющееся чрез края хранилищ богатство уязвляет душу его опасением, чтоб не перепало чего-нибудь посторонним, и чтоб это не обратилось в источник какого-либо добра для нуждающихся. И мне кажется, что болезнь души его подобна болезни людей прожорливых, которые скорее согласятся надорвать себя многоядением, нежели поделиться остатками с нуждающимися.

Познай, человек, Даровавшего. Вспомни себя самого, кто ты, к чему приставлен, от кого получил это, за что предпочтен многим? Ты служитель благого Бога; приставник подобных тебе рабов: не думай, что все приготовлено для твоего чрева; о том, что у тебя в руках, рассуждай, как о чужом. Оно не долго повеселит тебя, потом утечет и исчезнет; но у тебя потребуют строго в этом отчета. А ты все держишь взаперти, за дверьми и запорами, и приложив печати, не спишь от забот, и раздумываешь сам с собою, слушаясь безумного советника - себя самого. Что сотворю? Следовало бы сказать: "Наполню души алчущих, отворю свои житницы, созову всех нуждающихся. Буду подражать Иосифу, проповедуя человеколюбие; произнесу великодушное слово: все, у кого нет хлеба, приходите ко мне; как из общих источников приобщись дарованной Богом благости каждый, сколько кому нужно!" Но ты не таков! От чего же? От того, что завидуешь людям в наслаждении, и, сложив в душе лукавый совет, заботишься не о том, чтоб дать каждому, что нужно, но чтоб, все захватив, всех лишить возможной от того пользы.

Близко были пришедшие за его душою, а он рассуждал в душе о яствах. В эту ночь похищен он, а еще мечтал о наслаждении многие годы. Дано только ему время обо всем передумать и сделать явным свое расположение, чтоб потом услышать приговор, какого заслуживало его произволение. - Да не будет сего с тобою! Для того и написано сие, чтоб мы избегали подобных поступков.

Подражай земле, человек: приноси плоды, как она, чтоб не оказаться тебе хуже неодушевленной твари. Она возрастила плоды не для своего наслаждения, но на служение тебе. А ты, если и явишь плод благотворения, то соберешь его сам для себя; потому что благотворность добрых дел возвращается к дающим. Подал ты алчущему? И поданное тобою делается твоею собственностью, возвратившись к тебе с приращением. Как хлебное зерно, упав в землю, обращается в прибыль бросившего; так хлеб, поверженный алчущему, впоследствии приносит стократную пользу. Поэтому цель земледелия да будет для тебя началом небесного сеяния; ибо сказано: сейте себе в правду (Ос.10:12).

Для чего же ты беспокоишься? Для чего мучишь себя, усиливаясь заключить богатство свое в глину и кирпич? Лучше имя доброе, неже богатство много (Притч.22:1). А если уважаешь деньги за честь иметь их; то смотри, сколько дороже для славы именоваться отцом тысячи детей, чем иметь в кошельке тысячи монет? Деньги, и не хотя, оставишь здесь, а славу добрых дел принесешь с собою ко Господу, когда пред общим Судьею окружит тебя целый народ, и будут именовать своим кормителем, благодетелем, и станут приписывать тебе все имена человеколюбия. Не видишь ли, что на зрелищах, для небольшого почета, для народной молвы и для рукоплесканий, тратят богатства на борцов, на шутов и на людей, сражающихся со зверями, на которых иной погнушался бы и взглянуть? А ты скуп на издержки, когда можешь достигнуть такой славы! У тебя принимать будет Бог, хвалить тебя будут Ангелы; ублажать станут все люди, сколько их ни было от создания мира. Вечная слава, венец правды, царство небесное будут тебе наградою за доброе распоряжение сим тленным имуществом. Но ты ни о чем этом не заботишься, стараясь о настоящем, презираешь чаемое. Итак назначь богатство на разные употребления, поставляя великолепие и славу в издержках на нуждающихся. Пусть и о тебе будет сказано: расточи, даде убогим, правда его пребывает во век (Пс.111:9). Не дорожись, медля продажей до наступления нужды; не выжидай скупости в хлебе, чтоб отворить свои житницы: ибо продаяй пшеницу скупо, от народа проклят (Притч.11:26). Не жди голода для золота, ни общей скудости для собственного своего обилия. Не корчемствуй людскими бедствиями; гнева Божия не обращай в случай к умножению у себя денег. Не раздирай ран у тех, которые биты бичами.

Но у тебя в виду золото, а на брата не обращаешь внимания. Знаешь чекан монеты, и различаешь настоящую монету от поддельной; но вовсе не узнаешь брата в нужде. Тебя крайне веселит доброцветность золота, но не расчитываешь, сколько вздохов бедного сопровождает тебя.

Как представлю взорам твоим страдания бедного? Осмотрев внутренность дома, видит он, что золота у него нет, и никогда не будет; домашние приборы и одежда точно таковы, как и у всякого нищего; все они стоят не многих оволов. Что ж еще? Обращает, наконец, взор на детей, чтоб, отведя их на торг, в этом найти пособие против голодной смерти. Представь при этом борьбу неминуемого голода и отеческой любви. Голод угрожает самою бедственною смертью, а природа влечет к противному, убеждая умереть вместе с детьми. Много раз собирается он идти, много раз останавливается; наконец препобежден, вынужденный необходимостью и неумолимою нуждою. И над чем еще задумывается этот отец? "Которого прежде продать мне? На которого приятнее взглянет хлебопродавец? Пойти ли к самому старшему? Но уважаю его старшинство. Или к младшему? Но жаль его возраста, который не чувствует еще несчастий. Этот сохраняет в себе ясные черты родителей; а этот способен к учению. Увы, какое затруднение! Что со мною будет? На которого из них напасть мне? У какого зверя занять мне душу? Как забыть природу? Если всех удержу при себе, то увижу, как все будут истаивать от голода. Если продам одного, то какими глазами буду смотреть на остальных, сделавшись уже для них подозрительным, так что перестанут мне верить? Как буду жить в доме, сам доведя себя до безчадия? Как пойду за стол, на котором обилие произведено такими средствами?" И он после слез идет продавать любезнейшего сына!

А тебя не трогает страдание; ты не хочешь взойти в чувствования природы! Этого несчастного угнетает голод, а ты медлишь и смеешься, способствуя к тому, чтоб продлилось его бедствие! Он утробу свою предлагает тебе ценою за пищу, а у тебя не только не цепенеет рука, собирающая подать с таких несчастий, но даже ты еще домогаешься большего, и стараешься, как бы, взяв больше, дать меньше, чтоб для этого бедняка несчастие его сделать во всех отношениях более тягостным! Ни слезы не возбуждают в тебе жалости, ни воздыхания не смягчают сердца; ты непреклонен и неприступен! Во всем видишь золото, везде представляешь золото; о нем грезишь и во сне, о нем думаешь и во время бодрствования. Как сумасшедшие, в припадке бешенства, не действительные видят вещи, но представляют, что производит в них болезнь, так и у тебя душа, одержимая сребролюбием, во всем видит золото, во всем видит серебро. Приятнее тебе смотреть на золото, нежели на солнце. Ты желал бы, чтоб все превратилось в золотой состав, и, как только можно, придумываешь к тому способы. Чего не приводишь в движение ради золота? Хлеб у тебя делается золотом, вино сседается в золото, и шерсть обращается у тебя в золото; всякий торговый оборот, всякая выдумка приносят тебе золото. Золото само себя рождает, размножаясь чрез рост; в тебе нет сытости, не видно конца пожеланию. Детям, когда они жадны, не редко позволяем без меры есть, что они особенно любят, чтоб излишним пресыщением произвести отвращение; но не таков корыстолюбец: чем более он пресыщен, тем большего желает.

Богатство аще течет, не прилагайте сердца (Пс.61:11); а ты удерживаешь текущее и преграждаешь ему все пути. Но когда оно удержано и запружено, что тогда делает с тобою? Расторгает преграды. Так, конечно, и теперь, насильно будучи задержано и непрестанно прибывая, разоряет житницы богатого, сравнивает с землею его сокровищницы, подобно вторгшемуся неприятелю.

Но он построит большие? Не известно, не оставит ли их наследнику разоренными; ибо скорее сам отойдет, похищенный смертью, нежели они воздвигнутся по любостяжательному его замыслу. Но его конец согласен с злыми его преднамерениями; а вы, послушайте меня, и, растворив все двери своих сокровищниц, дайте богатству беспрепятственный выход; как будто великой реке, которая чрез тысячи протоков орошает многоплодную землю, дайте и вы богатству различными путями вливаться в домы бедных! В колодцах, чрез вычерпывание, вода делается лучшею; а если колодцы запущены, то вода в них загнивает: и застой богатства бесполезен; а движение его и перехождение из рук в руки общеполезно и плодоносно. Сколько похвал от облагодетельствованных! и ты не презирай их. Какая награда от праведного Судии! и ты не сомневайся в ней.

Всюду да будет перед тобою пример осуждаемого богача, который, охраняя настоящее, беспокоясь об ожидаемом, и не зная наверно, проживет ли завтра, сегодня уже грешит и на завтрашний день. Не приходил еще проситель, а он предварительно выказал уже свою жестокость; не собрал еще плодов, а заслужил уже осуждение за любостяжательность. Земля готовила ему богатый пир, заранее показывая на нивах обильную жатву, открывая на виноградных лозах множество гроздов, предлагая маслину, точащую плод, обещая всякое наслаждение в древесных плодах; а он был негостеприимен и бесплоден. Еще не собрал, и завидует уже нуждающимся. А сколько опасностей до собрания плодов? И град иногда побивает, и зной похищал почти из рук, и вода, неблаговременно излившаяся из облаков, портила плоды. Почему ж не молишься Господу, чтоб довершил милость, но предварительно делаешь себя недостойным принять, что имеешь уже в виду?

Ты в тайне говоришь сам с собою; но слова твои оцениваются на небе. Потому оттуда приходят к тебе ответы. Что же говорит богатый? Душе, имаши многа блага лежаща: яждь, пий, веселися ежедневно. Какое безумие! Если бы у тебя была душа свиньи: чем иным, кроме этого, порадовал бы ты ее? Сколько ты скотоподобен, до того несведущ в душевных благах, что предлагаешь душе плотские снеди! Что принимает в себя чрево, то назначаешь ты душе. Ежели в душе есть добродетель, ежели исполнена она благих дел, ежели близка к Богу; то имеет многа блага, и пусть веселится прекрасным душевным весельем. Но поелику мыслишь ты земное, чрево у тебя богом, весь ты стал плотским, поработился страстям; то выслушай приличное тебе наименование, которое дал тебе не кто-либо из людей, а сам Господь: безумне! в сию нощь душу твою истяжут от тебе: а яже уготовал еси, кому будут? Такое осмеяние безрассудства тягостнее вечного наказания!

Тот, кто в скором времени будет похищен, что предпринимает? Разорю житницы моя, и большия созижду. Прекрасно делаешь, сказал бы я ему; потому что сокровищницы неправды того и стоят, чтоб их разорить. Разрушь своими собственными руками, что худо тобою построено; разломай хлебные закромы, от которых никто никогда не отходил с утешением. Уничтожь все здание, которое охраняет любостяжательность; сломай кровли, разбери стены, открой солнцу покрытую плесенью пшеницу, освободи из-под стражи заключенное в узы богатство, отвори всем на показ темные убежища маммоны.

Разорю житницы моя, и большия созижду. А если и их наполнишь, что тогда придумаешь? Ужели будешь опять разорять, и опять строить? Но что безумнее этого - бесконечно трудиться, тщательно созидать и прилежно разорять? Ежели хочешь, есть у тебя житницы, - это домы бедных. Скрывай себе сокровище на небеси (Мф.6:20). Что там положено, того ни червь не поедает, ни тля не изводит, ни разбойники не расхищают.

Но тогда буду уделять нуждающимся, когда наполню вторые житницы. Долгие лета жизни ты назначил себе. Смотри, чтоб не предварил тебя поспешающий срок. Это обещание показывает не доброту, а лукавство; потому что обещаешь не с тем, чтоб давать впоследствии, но чтоб отказать на сей раз. Что ныне препятствует подаянию? Бедного ли нет? Житницы ли не полны? Награда ли не готова? Заповедь ли не ясна? Но голодный чахнет; нагой цепенеет; должник притеснен: а ты откладываешь милостыню до завтра! Послушай Соломона: не рцы: отшед возратися, и заутра дам: не веси бо, что породит находящий день (Притч.3:28).

Какие заповеди презираешь, заградив себе слух сребролюбием! Сколько благодарности должно тебе иметь к Благодетелю, как веселиться и отличаться честью, что не сам ты неотступно стоишь у чужих дверей, но другие приступают к твоим дверям! А теперь ты пасмурен и недоступен, уклоняешься от встреч, чтоб не принудили тебя выпустить из рук какой малости. У тебя одно натвержено слово: "нет у меня, не дам; потому что сам беден". Действительно, ты беден и скуден всяким добром; беден ты любовью, беден человеколюбием, беден верою в Бога, беден вечным упованием. Сделай, чтоб братья имели долю в твоей пшенице; что завтра сгниет, то ныне удели нуждающемуся. Самый худший род любостяжательности - не уделять нуждающимся и того, что может повредиться.

Скажешь: кому делаю обиду, удерживая свою собственность? - Скажи же мне, что у тебя собственного? Откуда ты взял и принес с собою в жизнь? Положим, что иной, заняв место на зрелище, стал бы потом выгонять входящих, почитая своею собственностью представляемое для общего всем употребления; таковы точно и богатые. Захватив всем общее, обращают в свою собственность, потому что овладели сим прежде других. Если б каждый, взяв потребное к удовлетворению своей нужды, излишнее предоставлял нуждающемуся, никто бы не был богат, никто бы не был и скуден. Не наг ли и опять возвратишься в землю? Откуда же у тебя, что имеешь теперь? Если скажешь, что это от случая: то ты безбожник, не признаешь Творца, не имеешь благодарности к Даровавшему. А если признаешь, что это от Бога; то скажи причину, ради которой получил ты? Ужели несправедлив Бог, неравно разделяющий нам потребное для жизни? Для чего ты богатеешь, а тот пребывает в бедности? Не для того ли, конечно, чтоб и ты получил свою мзду за доброту и верное домостроительство, и он почтен был великими наградами за терпение? А ты, захватив все в ненаполнимые недра любостяжательности, думаешь, что никого не обижаешь, лишая сего столь многих? Кто любостяжателен? Не удерживающийся в пределах умеренности. А кто хищник? Отнимающий у всякого, что ему принадлежит. Как же ты не любостяжателен, как же ты не хищник, когда обращаешь в собственность, что получил только в расположение? Кто обнажает одетого, того назовут грабителем; а кто не одевает нагого, хотя может это сделать, тот достоин ли другого какого названия? Алчущему принадлежит хлеб, который ты у себя удерживаешь; обнаженному - одежда, которую охраняешь в своих кладовых; необутому - обувь, которая гниет у тебя; нуждающемуся - серебро, которое зарыто у тебя. Поэтому всем тем делаешь ты обиду, кого мог бы снабдить.

Скажешь: хороши слова, но золото лучше. То же говорят и тем, которые пред невоздержанными рассуждают о целомудрии. И они, когда осуждается предмет их вожделения, самым напоминанием разжигаются к похоти. Как представлю твоему взору страдания бедного, чтоб узнать тебе, из скольких воздыханий составляешь свое сокровище? О, как драгоценно в день суда покажется тебе сие слово: приидите, благословении Отца Моего, наследуйте уготованное вам царствие от сложения мира. Взалкахся бо, и дасте Ми ясти; возжадахся и напоисте Мя; наг бех, и одеясте Мя (Мф.25:34-36)! Какой же трепет, какое изнемождение, какая тьма обнимут тебя, когда услышишь осуждение: идите от Мене, проклятии, во тьму кромешную, уготованную диаволу и аггелом его: взалкахся бо, и не дасте Ми ясти; возжадахся бо, и не напоисте Мене; наг бех, и не обеясте Мене (41-43)! Ибо не хищник там обвиняется, но осуждается не делившийся с другими.

Я сказал, что почитал полезным. Если послушаешься, известны блага, уготованные по обетованиям; а если преслушаешь, написана и угроза: но желаю, чтоб ты избежал и не дознал ее опытом, приняв лучшее намерение, и чтоб собственное твое богатство сделалось для тебя искупительной ценою, и ты достиг уготованных небесных благ, по благодати Призвавшего всех нас в царство Свое. Ему слава и держава во веки веков! Аминь.

© Творения иже во святых отца нашего Василия Великаго Архиепископа Кесарии Каппадокийския, - М, Паломник, ч. IV 1993. Репринт 1846 г.

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
 

Бесѣда 7. Къ обогащающимся.

И сегодня утромъ говорили мы о семъ юношѣ (Матѳ. 19, 16 и д.); трудолюбивый слушатель, конечно, помнитъ тогдашнія наши изслѣдованія. И во-первыхъ, о томъ, что юноша сей не одно лице съ законникомъ, упоминаемымъ у Луки (Луки 10, 25-27). Послѣдній былъ пытливъ, предлагалъ вопросы въ насмѣшку; а тотъ спрашивалъ здраво, но только принималъ не благопокорно; ибо не пошелъ бы отъ Господа, скорбя о такихъ Его отвѣтахъ, если бы вопросы дѣлалъ Ему презрительно. Почему и нравъ его представился намъ какою-то смѣсью: по указанію Писанія, частію стóитъ онъ похвалы, а частію весьма жалокъ и не подаетъ никакой надежды. Въ немъ заслуживаетъ похвалу то, что позналъ истиннаго Учителя, и, не остановивъ вниманія на гордости фарисеевъ, на самомнѣніи законниковъ, на толпѣ книжниковъ, приписалъ это имя единому истинному и благому Учителю. Въ немъ хорошо и то, что, по-видимому, былъ озабоченъ тѣмъ, какъ наслѣдовать животъ вѣчный. Но прочее, — именно то, что, выслушавъ у истиннаго Учителя спасительные уроки, не написалъ ихъ на сердцѣ своемъ, и наставленій Его не привелъ въ исполненіе, но отошелъ съ прискорбіемъ, омраченный страстію богатолюбія, — изобличаетъ въ юношѣ, что воля его не всецѣло обращена была къ истинному благу, но имѣла въ виду нравящееся большему числу людей. Симъ же доказываются неровность и взаимное между собою не согласіе его нравовъ.

Ты называешь Господа Учителемъ, а не дѣлаешь, что должно ученику! Исповѣдуешь Его благимъ, а пренебрегаешь даруемымъ отъ Него! Между тѣмъ Благій, безъ сомнѣнія, подаетъ блага. Ты спрашиваешь о вѣчной жизни, а на дѣлѣ оказывается, что весь ты привязанъ къ наслажденію жизни настоящей. Какое же трудное, тяжелое, неудобоносимое слово предложилъ тебѣ Учитель? Продаждь имѣніе твое, и даждь нищимъ (Матѳ. 19, 21). Если бы возложилъ на тебя труды земледѣльческіе, или опасныя предпріятія по торговлѣ, или что еще есть труднаго для ищущихъ прибытка; то надлежадо бы тебѣ опечалится, огорчившись симъ повелѣніемъ. Если же такимъ удобнымъ путемъ, не требующимъ ни труда, ни пота, обѣщаетъ сдѣлать тебя наслѣдникомъ вѣчной жизни: почему не радуешься удобству спасенія, а удаляешься съ болѣзнующею и сѣтующею душею, и дѣлаешь для себя безполезными всѣ прежніе свои труды? Ибо, если ты, какъ говоришь, не убилъ, не прелюбодѣйствовалъ, не укралъ, не свидѣтельствовалъ ни на кого свидѣтельства ложнаго; то тщаніе свое объ этомъ самъ для себя дѣлаешь безполезнымъ, не присовокупивъ остальнаго, чрезъ чтó одно могъ бы ты войдти въ Царство Божіе. Если бы врачъ обѣщалъ исправить поврежденія въ членахъ какія у тебя есть отъ природы или отъ болѣзни; не благодушно ли выслушалъ бы ты это? Но когда великій Врачъ душъ хочетъ сдѣлать совершеннымъ тебя, у котораго недостаетъ существеннѣйшаго; не принимаешь милости, а сѣтуешь и становишься унылымъ.

Видно, что далекъ ты отъ этой заповѣди, и ложно засвидѣтельствовалъ о себѣ, что возлюбилъ ближняго, какъ самого себя. Ибо вотъ повелѣваемое Господомъ вполнѣ изобличаеть тебя, что нѣтъ въ тебѣ истинной любви. Если бы справедливо было утверждаемое тобою, что отъ юности сохранилъ ты заповѣдь любви, и столько же воздавалъ каждому, сколько и себѣ: то откуда у тебя такое огромное имѣніе? Попеченіе о нуждающихся расточительно для богатства. Хотя каждый на необходимое содержаніе беретъ не много; однако же, поелику всѣ вмѣстѣ получаютъ часть изъ имѣнія, то издерживаютъ его на себя. Поэтому, кто любитъ ближняго, какъ самого себя, тотъ ничего не имѣетъ у себя излишняго передъ ближнимъ. Но ты оказываешься имѣющимъ стяжанія многа (Матѳ. 19, 22). Откуда же это у тебя? Не ясно ли изъ этого видно, что собственное свое удовольствіе предпочитаешь ты облегченію участи многихъ? Поэтому чѣмъ больше у тебя богатства, тѣмъ меньше въ тебѣ любви.

Давно бы ты позаботился разстаться съ деньгами, если бы любилъ своего ближняго. А теперь имѣніе тѣснѣе съ тобою связано, нежели тѣлесные члены; разлученіе съ нимъ для тебя столько же проскорбно, какъ и отсѣченіе самыхъ необходимыхъ членовъ. Если бы одѣвалъ ты нагаго, еслибъ отдавалъ хлѣбъ свой алчущему, еслибъ дверь твоя отверста была всякому страннику, еслибъ ты былъ отцемъ сиротъ, еслибъ отдавалъ ты всякому немощному: то о какомъ имѣніи сталъ бы ты скорбѣть теперь? Отъ чего бы огорчаться тебѣ, отдавая остальное, если бы издавна заботился ты раздѣлять это нуждающимся?

Сверхъ того, никто не скорбитъ, когда отдаетъ свою собственность на торжищѣ, и въ замѣнъ пріобрѣтаетъ, чтó для него нужно; напротивъ, того, чѣмъ за меньшую цѣну покупаетъ дорогія вещи, тѣмъ болѣе радуется, что удался ему такой славный промѣнъ. А ты скорбишь, раздавая золото, сребро и стяжанія, т. е. уступая камни и прахъ, чтобы пріобрѣсти на нихъ блаженную жизнь.

Но на что же употребишь богатство? Облечешь ли себя въ многоцѣнную одежду? Для тебя достаточно будетъ хитона въ два локтя; прикрытіе себя одной одеждой удовлетворитъ всѣмъ нуждамъ въ одѣяніи. Но ты станешь употреблять богатство на роскошный столъ? Одного хлѣба довольно, чтобы наполнить чрево. Отъ чего же скорбишь? Чего лишаешься? Славы ли, доставляемой богатствомъ? Но если станешь искать славы не на землѣ, то обрѣтешь ту истинную и свѣтлую славу, которая вводитъ тебя въ небесное Царство.

Но «самое обладаніе богатствомъ вожделѣнно, хотя бы отъ него и никакой не было пользы». — Всякому извѣстно, что попеченіе о безполезномъ не разумно. Но, можетъ быть, покажется тебѣ страннымъ, чтó намѣренъ я сказать; однако жъ это всего справедливѣе. Богатство, если расточать его такъ, какъ повелѣваетъ это Господь, остается во владѣніи; а если удерживать его у себя, отходитъ отъ владѣтеля. Если станешь беречь его, оно не будетъ твоимъ; если станешь расточать, не потеряешь. Ибо расточи, даде убогимъ: правда его пребываетъ во вѣкъ (Псал. 111, 9).

Но не ради одежды и не ради пищи многимъ вожделѣнно богатство; напротивъ того, діаволъ придумалъ какой-то хитрый способъ доставлять богатымъ тысячи случаевъ къ издержкамъ; поэтому они домогаются излишняго и безполезнаго, какъ чего-то необходимаго: и всего имъ мало на придумываемыя ими траты. Раздѣляютъ богатство на нужду настоящую и на нужду будущую: часть отлагаютъ себѣ, и часть дѣтямъ; потомъ и это дѣлятъ на покрытіе разныхъ тратъ. Послушай, какія у нихъ распоряженія: эта часть, говорятъ, пойдетъ въ употребленіе, а эта отложится въ запасъ; и часть, назначенная на покрытіе нуждъ, пусть превыситъ предѣлы необходимости; вотъ это послужитъ на домашніе расходы, а это отдѣлится на то, чтобы показать себя людямъ; этого станетъ на пышность въ дорогѣ, а это сдѣлаетъ, чтобы, и сидя дома, житъ свѣтло и знатно. — А мнѣ остается только дивиться такой выдумкѣ излишествъ. У нихъ тысячи колесницъ; на однѣхъ возятъ всякую рухлядь, на другихъ, покрытыхъ золотомъ и серебромъ, ѣздятъ сами. У нихъ множество коней, и они, какъ люди, ведутъ родословныя по родовитости отцовъ: одни возятъ ихъ во время прогулки по городу, другіе участвуютъ съ ними на охотѣ, иные объѣзжены для дороги. Узды, подпруги, хомуты — всѣ серебряные, всѣ осыпаны золотомъ; попоны изъ багряницы украшаютъ коней, какъ жениховъ. У нихъ множество муловъ, раздѣленныхъ по цвѣту; возничіе ихъ смѣняютъ другъ друга, одни впереди, другіе сзади. У нихъ неисчетное множество другихъ домашнихъ слугъ, чтобы стало для пышности всякаго рода: управители, ключники, землепашцы, обученные всякому ремеслу, и необходимому и изобрѣтенному для наслажденія и роскоши; повара, хлѣбники, виночерпіи, охотники, ваятели, живописцы, учредители удовольствій всякаго рода. У нихъ стада верблюдовъ, то перевозящихъ тяжести, то пасущихся, табуны лошадей, гурты быковъ, овецъ и свиней; при нихъ свои пастухи; у нихъ своя земля достаточная для прокормленія всего этого (скота), и еще пріумножающая богатство получаемыми съ нея доходами. У нихъ бани въ городѣ, бани на дачахъ. Домы сіяютъ мраморами всякаго рода, — одинъ изъ фригійскаго камня, другой изъ лакедемонской или ѳессалійской плиты; и одни домы согрѣваютъ зимой, другіе прохлаждаютъ лѣтомъ; полы испещрены разноцвѣтными камнями, потолки вызолочены; гдѣ нѣтъ по стѣнамъ мрамора, тамъ украшено живописными цвѣтами. А когда, по раздѣлѣ на безчисленныя траты, богатство остается еще въ избыткѣ; его кладуть въ землю, берегутъ въ тайныхъ мѣстахъ, потому что будущее неизвѣстно, какъ бы не постигли насъ какія нибудь неожиданныя нужды.

Точно, неизвѣстно, будешь ли имѣть нужду въ зарытомъ золотѣ, но не неизвѣстно наказаніе за безчеловѣчные нравы. Когда при безчисленныхъ выдумкахъ не могъ ты расточить богатства, тогда скрылъ его въ землю. Страшное же безуміе — копаться въ землѣ, пока золото еще въ рудокопнѣ; а когда оттуда вынуто, опять прятать въ землѣ!

А потомъ, думаю, бываетъ и то, что, зарывая богатство, зарываешъ съ нимъ вмѣстѣ и сердце. Ибо сказано: идѣже сокровище твое ту и сердце (Матѳ. 6, 21). Потому то заповѣди и тяжелы (для подобныхъ людей); ибо они дѣлаютъ себѣ и жизнь не въ жизнь уже тѣмъ, что заняты безполезными издержками.

И мнѣ кажется, что страсть сего юноши и подобныхъ ему походитъ на то, какъ если бы какой путникъ, при сильномъ желаніи увидѣть городъ, неутомимо дошедши до самаго сего города, потомъ остановился бы въ какой нибудь гостинницѣ подъ городскими стѣнами, по лѣности сдѣлать небольшой переходъ, обращая въ ничто предшествовавшій трудъ и лишая себя возможности видѣть красоты города. Таковы и тѣ, которые предпринимаютъ, правда, сдѣлать иное, но не соглашаются отказаться отъ своего имѣнія. Знаю многихъ, которые постятся, молятся, воздыхаютъ, оказываютъ всякое неубыточное благоговѣніе, но не даютъ ни одного овола тѣснимымъ нуждою. Какая же для нихъ польза отъ прочихъ добродѣтелей? Ихъ не пріемлетъ Царствіе Божіе. Потому сказано: удобѣе вельбуду сквозѣ иглинѣ уши проити, неже богату въ Царствіе небесное (Лук. 18, 25).

Но хотя приговоръ такъ ясенъ и Изрекшій не лживъ; однако же убѣжденныхъ не много. Говорятъ: «какъ же будемъ жить, оставивъ все? какой видъ пріиметъ жизнъ, если всѣ станутъ продаватъ, всѣ отказыватъся отъ имѣнія?» — Не спрашивай у меня разумѣнія Владычнихъ заподвѣдей; Законодатель знаетъ, какъ съ закономъ поставить въ соотвѣтствіе и возможность (его исполненія). А у тебя испытывается сердце, какъ бы на вѣсахъ, куда оно наклонно, къ истинной ли жизни, или къ настоящимъ наслажденіямъ. Разсуждающіе здраво должны держаться той мысли, что богатство можемъ употреблять, какъ приставники, а не какъ имѣющіе право имъ наслаждатъся. И отказывающіеся отъ него должны радоваться, какъ уступающіе чужое, а не огорчаться, какъ лишающіеся собственности. Для чего же скорбишь? Для чего сѣтуешь въ душѣ, слыша: продаждь имѣніе твое? Если бы оно послѣдовало за тобою даже въ будущую жизнь, и тогда не надлежало бы столько къ нему пристращаться, потому что оно затмѣвается тамошними почестями. А если необходимо ему остатъся здѣсъ; то почему жъ не продать его, и не взятъ туда съ собою вырученной отъ него прибыли? Но ты, отдавая золото и пріобрѣтая коня, не унываешь; а уступая тлѣнное, и получая въ замѣнъ небесное Царство, проливаешь слезы, отказываешь просящему, отрекаешься отъ подаянія, придумывая тысячи предлоговъ къ издержкамъ. Чтó будешь отвѣчать Судіи — ты, который одѣваешь тканями стѣны, а не одѣнешь человѣка; убираешь коней, а равнодушно смотришь на брата, одѣтаго гнусно; даешь гнить пшеницѣ, а не питаешь алчущихъ; зарываешь въ землю золото, а утѣсненнаго оставляешь безъ вниманія?

А если и сожительница твоя — женщина богатолюбивая; то двойная болѣзнъ. И прихоти она воспламеняетъ, и сластолюбіе увеличиваетъ, и раздражаетъ суетныя пожеланія, придумывая какіе-то камни, — жемчуги, изумруды, яхонты, употребляя золото, то кованое, то тканое, и усиливая болѣзнь глупостями всякаго рода: потому что не между дѣломъ занимаются этимъ женщины, но дни и ночи проводятъ въ заботахъ о семъ. И тысячи какихъ-то ласкателей, угождая ихъ пожеланіямъ, приводятъ красильщиковъ, серебряниковъ, мѵроваровъ, ткачей, набойщиковъ. Ни на минуту не даетъ вздохнуть мужу, муча его непрестанными своими приказами. На удовлетвореніе женскихъ пожеланій не станетъ никакого богатства, хотя бы оно текло рѣками; когда имъ захочется имѣть у себя привозимое отъ варваровъ мѵро, какъ масло съ рынка, морскіе цвѣты, раковины, морское перо, и въ бóльшемъ еще количествѣ, нежели овечью шерсть. А золото, служа оправой драгоцѣннымъ камнямъ, составляетъ у нихъ уборъ то на челѣ, то на шеѣ, то въ поясахъ, или оковываетъ собою руки и ноги. Ибо златолюбивымъ женщинамъ пріятно носить на рукахъ оковы, только бы оковывало ихъ золото. Поэтому, когда позаботиться о душѣ человѣку, который услуживаетъ женскимъ пожеланіямъ? Какъ отъ бурь и непогодъ тонутъ непрочные корабли, такъ отъ худыхъ наклонностей женъ гибнутъ немощныя души ихъ сожителей. А богатство, расточаемое на столько предметовъ и мужемъ и женою, которые превосхоятъ другъ друга въ изобрѣтеніи суетныхъ тратъ, естественнымъ образомъ не имѣетъ уже никакого случая перейдти къ постороннимъ. Если слышишь: продаждь имѣніе твое, и даждь нищимъ, чтобы имѣть напутіе къ вѣчному блаженству; отходишь скорбя. Если же скажутъ: отдай деньги роскошествующимъ женщинамъ, отдай каменотесцамъ, столярамъ, мозаикамъ, живописцамъ; ты радуешься, какъ пріобрѣтающій нѣчто драгоцѣннѣйшее денегъ.

Не видишь ли этихъ стѣнъ, разрушенныхъ временемъ, и которыхъ остатки, подобно какимъ-то курганамъ, возвышаются по всему городу? Когда воздвигали ихъ, сколько было въ городѣ бѣдныхъ, которыхъ тогдашніе богачи презрѣли, заботясь объ этихъ зданіяхъ? Гдѣ жъ сіи пышныя постройки? Гдѣ возбуждавшій соревнованіе такимъ великолѣпіемъ? Не обращено ли все въ кучу и не истреблено ли, подобно тому, чтó дѣти для забавы вылѣпливаютъ изъ песку; а строитель не въ адѣ ли раскаявается, что заботился о суетномъ? Старайся имѣть великую душу; а стѣны, малы ли, или велики, исполняютъ одну и ту же службу. Когда вхожу случайно въ домъ человѣка глупаго и не кстати богатаго, и вижу, что домъ испещренъ всякаго рода цвѣтами: тогда узнаю, что у этого человѣка нѣтъ другихъ драгоцѣнностей, кромѣ видимыхъ, что онъ украшаетъ бездушныя вещи, а душа у него не украшена. Скажи мнѣ, къ какому выгоднѣйшему употребленію служатъ серебряныя ложа и серебряные столы, постели и сѣдалища изъ слоновой кости, между тѣмъ какъ ради ихъ богатство не переходитъ къ бѣднымъ, хотя они тысячами стоятъ у дверей и оглашаютъ ихъ всякимъ жалобнымъ голосомъ?

Но ты отказываешь въ подаяніи, говоря, что невозможно удовлетворить просящихъ. Твой языкъ подтверждаетъ это клятвою, но рука обличаетъ въ противномъ; она безмолвно разглашаетъ твою ложь, сіяя дорогимъ камнемъ въ перстнѣ. Одинъ твой перстень сколько человѣкъ можетъ освободить отъ долговъ? сколько поправить падающихъ домовъ? Одинъ сундукъ твой съ одеждами можетъ одѣть цѣлый народъ, цѣпенѣющій отъ холода. Но ты съ ожесточеніемъ отсылаешь бѣднаго ни съ чѣмъ, не страшась праведнаго воздаянія отъ Судіи: ты не миловалъ, и не будешь допущенъ въ Царствіе; не далъ хлѣба, и не получишь жизни вѣчной.

Но ты называешь себя бѣднымъ; и я соглашаюсь. Точно тотъ бѣденъ, кто нуждается во многомъ. А нуждающимися во многомъ дѣлаетъ насъ ненасытность пожеланій. Къ десяти талантамъ стараешься приложить другіе десять; а когда стало двадцать, домогаешься еще двадцати; и непрестанно прилагаемое не останавливаетъ стремленія, а только разжигаетъ желаніе. Какъ для упивающихся прибавленіе вина служитъ побужденіемъ къ тому, чтобы пить; такъ вновь разбогатѣвшіе, пріобрѣтя иного, желаютъ еще большаго, постояннымъ приращеніемъ богатства питая свою болѣзнь. И эта ревность приводитъ ихъ къ противному; потому что не столько веселитъ то, чтó въ рукахъ, какъ оно ни велико, сколько печалитъ то, чтó еще не у нихъ, и чего, по ихъ мнѣнію, не достаетъ имъ; отъ того душа ихъ всегда снѣдается заботами, домогаясь бóльшаго и бóльшаго. Имъ надлежало бы радоваться и благодарить, что они достаточнѣе очень многихъ, а они недовольны и мучатся, потому что не сравнились съ тѣмъ или другимъ, которые ихъ богаче. Когда станутъ въ рядъ съ этимъ богачемъ, тотчасъ усиливаются сравниться съ болѣе богатымъ; а если и того дистигнутъ, то предметомъ своего соревнованія дѣлаютъ еще инаго богача. Какъ входящіе по лѣстницѣ непрестанно заносятъ ногу на высшуго ступень, и не прежде останавливаются, какъ достигнувъ верха; такъ и эти люди не успокоиваются въ стремленіи къ обладанію, пока, взошедши высоко, не разобьются отъ паденія сверху. Творецъ вселенной на благодѣяніе людямъ устроилъ, что птица селевкидъ ненасытна [1]; а ты, во вредъ многимъ, сдѣлалъ ненасытною свою душу. Что только видитъ глазъ, всего того желаетъ любостяжательный; не насытится око зрѣти (Еккл. 1, 8), и сребролюбецъ не удовольствуется тѣмъ, чтó получаетъ. Адъ не скажетъ: довлѣетъ (Прит. 30, 16); и любостяжательный никогда не говоритъ: «довольно».

Когда сдѣлаешь употребленіе изъ того, чтó у тебя есть? Когда станешь наслаждаться этимъ ты, непрестанно предающійся трудамъ пріобрѣтенія? Горе совокупляющимъ домъ къ дому и село къ селу приближающимъ, да ближнему отъимутъ что (Ис. 5, 8). А ты чтó дѣлаешь? Не изобрѣтаешь ли тысячи предлоговъ, чтобы захватить принадлежащее ближнему? Говоритъ: домъ сосѣда загораживаетъ мнѣ свѣтъ, безпокоитъ шумомъ, принимаетъ въ себя бродягъ; или жалуясь на все, къ чему только есть случай, гонитъ, тѣснитъ, непрестанно таскаетъ, терзаегъ, и не прежде успокоивается, какъ доведя до необходимости переселиться. Чтó довело до смерти Израильтянина Навуѳея? Не Ахаавово ли пожеланіе имѣть его виноградникъ? Любостяжательный — худой сосѣдъ въ городѣ, худой сосѣдъ въ полѣ. Море знаетъ свои предѣлы; ночь не преступаетъ издревле положенныхъ ей границъ; но любостяжательный не уважаетъ времени: не знаеть предѣла, не уступаетъ порядку преемства, но подражаетъ стремительности огня; все захватываетъ, все пожираетъ. И какъ рѣки, сперва выходя не большими истоками, потомъ отъ постепенныхъ приращеній увеличившись до неопредолимой силы, своимъ стремленіемъ уносятъ все преграждаюшее путь: такъ и достигшіе великаго могущества въ томъ самомъ, что притѣснили уже нѣкоторыхъ, пріобрѣтая силы дѣлать еще бóльшія обиды подобно прежде притѣсненнымъ, порабощаютъ и остальныхъ: и съ возрастающимъ могуществомъ возрастаетъ и лукавство. Ибо тѣ, которые прежде потерпѣли отъ нихъ зло, оказываютъ имъ невольную помощь, содѣйствуютъ въ томъ, чтобы дѣлать другимъ вредъ и обиды. Кто изъ сосѣдей, изъ живущихъ вмѣстѣ и изъ имѣющихъ съ ними дѣло не увлекается? Ничто не противится силѣ богатства: все преклоняется предъ его самовластіемъ, все трепещетъ его владычества; потому что всякій изъ обиженныхъ болѣе думаетъ о томъ, какъ бы еще не потерпѣть какого зла, нежели о томъ, какъ бы отмстить за претерпѣнное. Богатый приводитъ пары воловъ, пашетъ, сѣетъ, жнетъ на землѣ ему не принадлежащей. Если станешь противорѣчитъ, — тебѣ удары. Если станешь жаловаться: обвиняютъ тебя въ оскорбленіи; если подашь въ судъ, будешь сидѣть въ тюрьмѣ; готовы клеветники, которые доведутъ тебя до опасности лишиться жизни. Радъ будешь и еще что-нибудь отдать, только бы освободиться отъ тяжбы.

Желалъ бы я, чтобы отдохнулъ ты немного отъ дѣлъ неправды, далъ время своему разсудку размыслить, къ какому концу стремится попеченіе объ этомъ. Есть у тебя такое-то число десятинъ пахатной земли подъ садами, столько же какой-нибудь другой, горы, поля, лѣса, рѣки, луга. Что жъ послѣ сего? Не всего ли три локтя земли ожидаютъ тебя? Не достаточно ли будетъ тяжести немногихъ камней, чтобъ охранять жалкое тѣло? Для чего трудишься? Для чего поступаешь беззаконное? Для чего собираешь своими руками безплодное и, о если еще только безплодное, а не пищу для вѣчнаго огня! Отрезвишься ли когда-нибудь отъ сего упоенія? Будешь ли имѣть здравый разсудокъ? Прійдешь ли въ себя? Представишь ли предъ своими очами Христово судилище? Чѣмъ оправдишься, когда обиженные станутъ вокругъ тебя и возопіютъ на тебя праведному Судіи? Что тогда будешь дѣлать? какихъ наймешь себѣ ходатаевъ? Какихъ представишь свидѣтелей? Какъ увѣришь Судію, не поддающагося никакому обману? Тамъ нѣтъ витій, нѣтъ убѣдительнаго краснорѣчія, которое бы могло скрыть истину предъ Судіею. Туда не сопровождаютъ ни льстецы, ни деньги, ни величіе сана. Останешься одинъ безъ друзей, безъ помощниковъ, беззащитный, безотвѣтный, постыжденнный, печальный, унылый, покинутый, не смѣющій отверсть устъ. Куда ни обратишь взоръ, вездѣ увидишь ясныя изображенія злыхъ дѣлъ: здѣсь слезы сироты, тамъ стенанія вдовицы, тамъ бѣдные, тобою избитые, слуги, которыхъ ты мучилъ, сосѣди, которыхъ раздражалъ. Все возстанетъ противъ тебя; лукавый сонмъ злыхъ твоихъ дѣяній окружитъ тебя. Ибо какъ за тѣломъ тѣнь, такъ за душею слѣдуютъ грѣхъ, явственно изображающіе ея дѣла. Поэтому тамъ нѣтъ мѣста запирательству, но заграждаются уста даже самыя безстыдныя; потому что сами о себѣ свидѣтельствуютъ дѣла каждаго, не голосъ издавая, но являясь такими, какъ были нами содѣяны. Какъ изображу предъ твоими взорами сей ужасъ? Если только слушаешь меня, если только принимаешь сіе къ сердцу: то помни тотъ день, въ который открывается гнѣвъ Божій съ небесе (Рим. 1, 18); помни тотъ день, въ который открывается славное пришествіе Христово, когда востанутъ сотворшіи благая, въ воскрешеніе живота, а сотворшіи злая, въ воскрешеніе суда (Іоан. 5, 29). Тогда вѣчный стыдъ грѣшникамъ и огня ревность поясти хотящаго сопротивныя (Евр. 10, 27). Пусть это огорчаетъ тебя, но да не огорчаетъ заповѣдь. Какъ мнѣ подѣйствовать на тебя? Что сказать тебѣ? Царствія ты не желаешь, геенны не боишься. Гдѣ съищется врачеваніе для души твоей? Если ужасное не устрашаетъ, радостное не привлекаетъ; то каменному говорю я сердцу.

Всмотрись, человѣкъ, въ природу богатства. Что тебя удивляетъ такъ въ золотѣ? Золото — камень, серебро — камень, жемчугъ — камень, камень и всякій изъ камней: хризолитъ, бериллъ, агатъ, яхонтъ, аметистъ, яшма. Это цвѣты богатства, часть ихъ кладешь ты въ скрытность, самые прозрачные камни покрывая тьмою, а часть носишь на себѣ, тщеславясь блескомъ сихъ драгоцѣнностей. Скажи: какая тебѣ польза вертѣть руку, блестящую камнями? Не стыдно ли тебѣ, подобно женшинамъ во время беременности, прихотливо желать камней? Какъ онѣ гложутъ камни, такъ и ты жаденъ до этихъ цвѣтныхъ камней, разъискивая сардониковъ, яшмы, аметисовъ. Какой любитель нарядовъ могъ прибавить хотя одинъ день своей жизни? Щадила ли кого смерть ради богатства? Миновала ли кого болѣзнь ради денегъ? Долго ли золоту быть силками для душъ, удою смерти, приманкого грѣха? Долго ли богатству служить предлогомъ къ войнамъ, изъ-за котораго куютъ оружіе, изощряютъ мечи? Ради его родные не знаютъ естественныхъ узъ, братья смотрятъ другъ на друга убійствомъ. Ради богатства пустыни питаютъ въ себѣ убійцъ, море — разбойниковъ, города — ябедниковъ. Кто отецъ лжи? Кто виновникъ ложныхъ подписей? Кто породилъ клятвопреступленіе? Не богатство ли? Не стараніе ли о богатствѣ? Что съ вами дѣлается, люди? Кто вашу собственностъ обратилъ въ средство уловлять васъ? Имѣніе дано вамъ въ пособіе жизни, а не въ напутіе къ злу, на искупленіе души, а не въ поводъ къ гибели.

Но богатство необходимо для дѣтей. — Это благовидный предлогъ любостяжательности; ссылаетесь на дѣтей, а удовлетворяете собственному сердцу. Не вини невиннаго; у него свой есть Владыка, свой Домостроитель; отъ другаго получилъ онъ жизнь, отъ Него ожидаетъ средствъ къ жизни. Развѣ не для вступившихъ въ браки написаны евангелія? Аще хощеши совершенъ быти, продаждь имѣніе твое, и даждь нищимъ (Матѳ. 19, 21). Ужели, когда у Господа просилъ ты благочадія, когда молился, чтобы быть тебѣ отцемъ дѣтей, присовокуплялъ въ молитвахъ это: дай мнѣ дѣтей, чтобы преслушать заповѣди Твои; дай мнѣ дѣтей, чтобы не достигнуть небеснаго Царствія? Кто жъ будетъ поручителемъ за произволеніе сына, что онъ употребитъ данное, какъ должно? Богатство многимъ послужило къ распутству. Не слышишь ли, что говоритъ Екклесіастъ: видѣлъ я недугъ великій и страшный, богатство хранимо отъ стяжателя во зло ему (Еккл. 5, 12); еще: оставлю его человѣку будущему по мнѣ: и кто вѣсть, мудръ ли будетъ, или безуменъ (Еккл. 2, 18-19)? Итакъ, смотри, чтобы тебѣ съ многими трудами собравъ богатство не приготовить для другихъ средства для грѣховъ, и потомъ не понести двойнаго наказанія, — и за то, что самъ дѣлалъ неправду, и за то, что другаго снабдилъ къ тому средствами. Душа не ближе ли тебѣ всѣхъ дѣтей? Не въ ближайшемъ ли она съ тобою свойствѣ, нежели все прочее? Ей первой дай лучшую часть наслѣдія, ей доставь богатыя средства къ жизни, и тогда уже дѣли имѣніе дѣтямъ. Дѣти, и ничего не наслѣдовавъ отъ родителей, не рѣдко наживали себѣ домы; но кто сжалится надъ душою, если она тобой оставлена?

Доселѣ сказанное говорено было отцамъ. Бездѣтные же какую представятъ намъ благовидную причину бережливости? — «Не продаю имѣнія, не даю нищимъ, по причинѣ необходимыхъ нуждъ въ жизни!» Слѣдственно не Господь — твой Учитель; не евангеліе служитъ правиломъ для твоей жизни. Но самъ ты даешь себѣ законы. Смотри же, въ какую опасность впадаешь, разсуждая такъ! Если Господь предписалъ намъ сіе, какъ необходимое, а ты отвергаешь, какъ невозможное; то не иное утверждаешь, а то, что ты разумнѣе Законодателя.

Но «насладившись богатствомъ въ продолженіе всей жизни, по смерти сдѣлаю бѣдныхъ наслѣдниками своего имѣнія, письменно и въ завѣщаніяхъ объявивъ ихъ владѣтелями всего моего». Когда не будешь уже въ кругу людей, тогда сдѣлаешься человѣколюбивымъ. Когда увижу тебя мертвецомъ, тогда назову братолюбцемъ. Великая тебѣ благодарность за щедролюбіе, что, лежа въ гробницѣ и разрѣшившись въ землю, сталъ ты щедръ на расходы и великодушенъ! Скажи мнѣ, за какое время потребуешь награды? За время ли жизни, или за время послѣ смерти? Но пока былъ ты живъ, тратилъ жизнь на удовольствія, погружался въ роскошь? тебѣ несносно было и взглянуть на бѣдныхъ; а у умершаго какая дѣятельность? На какую награду имѣютъ право поступки его? Покажи дѣла и требуй воздаянія. Никто не торгуетъ, когда торгъ кончился; никто не увѣнчавается, если пришелъ по окончаніи борьбы; никто не показываетъ своего мужества послѣ брани. Поэтому, какъ очевидно, и послѣ жизни не возможно стать благочестивымъ. Обѣщаешься дѣлать благотворенія чернилами и на письмѣ. А кто скажетъ тебѣ время отшествія? Кто поручится, какой будетъ родъ смерти? Сколъко людей были похищены изъ жизни въ сильныхъ припадкахъ, такъ что отъ страданія не могли произнести и одного слова? Какъ многихъ горячка дѣлала не владѣющими умомъ? Для чего же ждешь времени, въ которое, какъ часто случается, не будешь господиномъ своихъ помысловъ? Глубокая ночь, тяжкая болѣзнь, а помощника нѣтъ; простирающій замыслы на наслѣдство готовъ, все устроилъ въ свою пользу, и свои намѣренія дѣлаетъ неисполнимыми. Тогда-то, озрѣвшись туда и сюда, и увидя окружаюшую тебя пустоту, почувствуешь, наконецъ, свое безразсудство, тогда-то воздохнешь о своемъ неразуміи, что до такого времени отлагалъ ты исполненіе заповѣди, когда и языкъ ослабѣваетъ, и дрожащая рука трясется уже отъ предсмертныхъ содроганій, и ты ни на словахъ, ни на письмѣ не можешь объявить своей воли. Да если и все явственно написано и всякое слово раздѣльно произнесено, одной вставленной буквы достаточно, чтобы перемѣнить твое распоряженіе; одна поддѣльная печать, два или три неправедные свидѣтеля могутъ передать все наслѣдство другимъ.

Для чего же обманываешь самъ себя? Теперь худо распоряжаешься богатствомъ на плотскія наслажденія, а въ послѣдствіи обѣщаешь то, надъ чѣмъ не будешь уже господиномъ. Худо, какъ показало слово, твое намѣреніе. Пока живъ, буду наслаждаться удоволствіями, а умирая исполню заповѣданное. И тебѣ скажетъ Авраамъ: воспріялъ еси благая твоя въ животѣ твоемъ (Лук. 16, 25). Путь узкій и тѣсный не пріемлетъ тебя, который не сложилъ съ себя бремени богатства; ты пошелъ, неся его на себѣ, а не сбросивъ, какъ было тебѣ повелѣно. Во время жизни, себя самого ты предпочиталъ заповѣди, а по смерти и разрушеніи предпочелъ заповѣдь врагамъ; — говоришь, чтобы не досталось такому-то, пусть возьметъ Господь. Чѣмъ же назвать это, — мщеніемъ ли врагамъ, или любовію къ ближнему? Прочитай свое завѣщаніе. Хотѣлось бы мнѣ еще пожить и насладиться своимъ имуществомъ. Благодарность — смерти, а не тебѣ: если бъ ты былъ безсмертенъ, то не вспомнилъ бы о заповѣдяхъ. Не льститеся, Богъ поругаемъ не бываетъ (Гал. 6, 7). Мертвое не приводится къ алтарю: принеси жертву живую. Кто приноситъ избытки, тотъ не пріемлется: а ты, что осталось въ избыткѣ послѣ цѣлой жизни, то приносишь Благодѣтелю. Если остатками трапезы не смѣешь угощать знаменитыхъ людей, то какъ же осмѣливаешься остатками умилостивлять Бога?

Видите, богатые, конецъ богатолюбія, и перестаньте пристращаться къ имѣнію. Чѣмъ болѣе ты любишь богатство, тѣмъ паче ничего не оставляй изъ своего имѣнія. Все обрати въ свою собственность; все бери съ собою, не оставляй богатства чужимъ. Можетъ быть, что и домашніе твои не облекутъ тебя въ послѣднее украшеніе, но откажутъ въ погребеніи, оказывая свое расположеніе уже наслѣдникамъ. Или еще станутъ тогда умствовать къ твоей невыгодѣ, и скажутъ: глупо наряжать мертваго, и съ большими издержками хоронить ничего уже не чувствующаго. Не лучше ли оставшимся наряжаться въ дорогую и блистательную одежду, нежели вмѣстѣ съ мертвецомъ гноить многоцѣнныя одѣянія? Какая польза въ великолѣпномъ памятникѣ, въ богатомъ погребеніи, въ безплодныхъ издержкахъ? Оставшееся надобно употребить на необходимое для жизни. Вотъ что скажутъ, чтобы и тебѣ отмстить за несносные твои поступки, и твоимъ имѣніемъ услужитъ наслѣдникамъ. Поэтому предварительно соверши надъ собой погребеніе; и прекрасное погребеніе — благочестіе. Отойди отсюда облекшись во все; обрати богатство въ собственное свое украшеніе, имѣй его при себѣ. Повѣрь прекрасному Совѣтнику, возлюбившему тебя Христу, насъ ради обнищавшему, да мы нищетою Его обогатимся (2 Кор. 8, 9), давшему Себѣ избавленіе за насъ (1 Тим. 2, 6).

Или повѣримъ Ему, какъ мудрому и знающему, чтó для насъ полезно, или потерпимъ Его, какъ возлюбившаго насъ, или воздадимъ Ему должное, какъ своему Благодѣтелю. Непремѣнно же исполнимъ повелѣнное намъ, чтобы стать наслѣдниками вѣчной жизни, о самомъ Христѣ, Которому слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.

Примѣчаніе:
[1] Птица сія, по мнѣнію древнихъ, истребляетъ саранчу.

Печатается по изданію: Творенiя иже во святыхъ отца нашего Василiя Великаго, Архiепископа Кесарiи Каппадокiйскiя. — Новый исправленный переводъ Московской Духовной Академiи. Томъ II. — СПб.: Книгоиздательство П. П. Сойкина, 1911. — С. 126-138.

 

 

Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

 

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)

Беседа 11. О зависти

Бог благ и подает блага достойным; диавол лукав и способствует в грехах всякого рода. И как за Благим следует беззавистность, так за диаволом всюду ходит зависть. Будем же, братия, остерегаться этой страсти - зависти, чтобы не стать нам сообщниками в делах сопротивника и впоследствии не подвергнуться одному с ним осуждению. Если разгордившийся в суд впадает диаволь (1Тим.3,6), то завистливому как избежать наказания, уготованного диаволу?

Другой страсти, более пагубной, чем зависть, и не зарождается в душах человеческих. Она менее вредит посторонним, но первое и ближайшее зло для того, кто имеет ее. Как ржавчина изъедает железо, так зависть - душу, в которой живет она. Лучше же сказать, как об ехиднах говорят, что они рождаются, прогрызая носившую их утробу, так и зависть обыкновенно пожирает душу, в которой зарождается.

Зависть есть скорбь о благополучии ближнего. Поэтому у завистливого никогда нет недостатка в печалях и огорчениях. Урожай ли на поле у ближнего? дом ли изобилует всеми житейскими потребностями? или нет у него недостатка в радостях? - все это - пища болезни и приращение скорби для завистливого. Поэтому нимало не разнится он с человеком, который ничем не покрыт, и в которого все мечут стрелы. Крепок ли кто или здоров? - это поражает завистливого. Красив ли другой лицом это - новый удар завистнику. Такой-то превосходит многих душевными преимуществами, обращает на себя взоры и возбуждает соревнование своим благоразумием и силою слова; другой богат, славится щедростию подаяний и общительностию с нуждающимися и получает много похвал от облагодетельствованных. Все это - удары и раны, наносимые в самое сердце завистника.

И тяжко в этой болезни то, что завистливый не может сказать об ней. Хотя потупляет он глаза, ходит унылый, смущенный, печальный и погибает от недуга; однако же, когда спросят о страдании, стыдится сделать гласным свое несчастие и сказать: "Я человек завистливый и злой; меня сокрушают совершенства друга; сетую о благодушии брата; не могу видеть чужих совершенств; напротив того, благоденствие ближнего считаю для себя несчастием". Так надлежало бы сказать ему, если бы захотел говорить правду. Но поелику не решается высказать сего, то в глубине удерживает болезнь, которая гложет и снедает его внутренности.

Поэтому не принимает он врачующего болезнь, не может найти никакого врачевства, избавляющего от страданий, хотя Писания полны таких целительных средств. Напротив, он ждет одного утешения в бедствии - видеть падение кого-либо из возбуждающих его зависть. Один предел ненависти - увидеть, что внушавший зависть из счастливого стал несчастным, и возбуждавший соревнование сделался жалким. Тогда примиряется и делается другом, когда видит плачущим, встречает печальным. С веселящимся не веселится вместе, но с сетующим проливает слезы. И если оплакивает переворот жизни, по которому человек из такого счастия впал в такое несчастие, то не из человеколюбия, не из сострадательности хвалит прежнее его состояние, но чтобы более тягостным сделать для него бедствие. По смерти сына, хвалит его, превозносит тысячами похвал, что он был и прекрасен, и понятен к учению, и способен ко всему; а если бы младенец был жив, язык не вымолвил бы доброго о нем слова. Как скоро видит, что многие с ним вместе начинают хвалить, опять переменяется, опять начинает завидовать умершему. Дивится богатству по разорении. Телесную красоту или силу и здоровье хвалит и превозносит уже по наступлении болезней. И вообще, он враг того, что есть, и друг того, что погибло.

Что же может быть пагубнее этой болезни? Это - порча жизни, поругание природы, вражда против того, что дано нам от Бога, противление Богу. Что виновника зла - демона - вооружило на брань против человека? Не зависть ли? В зависти явно изобличил себя богоборец, когда вознегодовал на Бога за щедрые дары Его человеку, но отмстил человеку, потому что не мог мстить Богу. То же делающим оказывается и Каин, первый ученик диавола, научившийся у него и зависти, и убийству - этим сродственным между собою беззакониям, которые сочетал и Павел, сказав: исполненных зависти, убийства (Рим.1,29). Что же сделал Каин? Видел честь от Бога и воспламенился ревностию, истребил облеченного честию, чтобы оскорбить Почтившего. Не имея сил к богоборству, впал в братоубийство. Будем, братия, избегать сего недуга, который делается учителем богоборства, матерью человекоубийства, извращением природы, забвением родства, бедствием самым неописанным. О чем скорбишь ты, человек, не потерпев ничего худого? Для чего идешь войною против человека, который имеет у себя несколько благ и не сделал ущерба твоим благам? Если же ты и облагодетельствованный негодуешь, то не прямо ли собственной своей выгоде завидуешь? Таков был Саул, который избыток благодеяний обратил в повод к войне против Давида. Сперва, его стройною и божественною игрою на гуслях освободившись от неистовства, покушался пронзить благодетеля копьем. Потом, спасенный от врагов с целым воинством, избавленный от позора, каким угрожал Голиаф, как скоро ликовствующие девы в победных песнях стали приписывать Давиду в десять раз большее участие в приобретении победы: победи Давид со тмами, и Саул с тысящами своими (1Цар.18,7), за одно это выражение, за это на самой истине основанное свидетельство сначала хотел убить Давида собственноручно и погубить хитростию, потом, принудив его стать беглецом, и после этого не прекратил вражды, но в заключение всего выступил против него с тремя тысячами избранных воинов и искал по пустыням. А если бы спросить его о причине войны, то, конечно, указал бы на благодеяния Давидовы; потому что в самое время гонения, когда застигнут был сонный и уготованный на убиение врагу, но спасен праведником, удержавшимся наложить на него руки, не тронулся и этим благодеянием, но снова собирал войско, снова продолжал гонение, пока в другой раз не был захвачен Давидом в пещере, где добродетели его показал в большем свете, и лукавство свое сделал очевиднейшим.

Зависть есть самый непреодолимый род вражды. Других недоброжелателей делают более кроткими благотворения. Завистливого же и злонравного еще более раздражает сделанное ему добро. Чем больше видит он себе благодеяний, тем сильнее негодует, печалится и огорчается. Он более оскорбляется силою благодетеля, нежели чувствует благодарность за соделанное для него. Какого зверя не превосходят и завистливые с жестокостию своих нравов? Не превышают ли свирепостию самого неукротимого из них? Псы, если их кормят, делаются кроткими; львы, когда за ними ходят, становятся ручными. Но завистливые еще более свирепеют, когда оказывают им услуги.

Что соделало рабом благородного Иосифа? Не зависть ли братьев? Потому и достойно удивления неразумие этого недуга. Убоявшись исполнения снов, продали брата в рабство, как будто рабу никогда не кланяются. Но если сны справедливы, можно ли сделать, чтобы предвещаемое ими вовсе не исполнилось. А если сонные видения лживы, в чем завидуете обманувшемуся? Но вот, по Божию усмотрению, мудрость их обращается в ничто. Чем думали воспрепятствовать исполнению предвещания, тем самым, как оказалось, проложили путь событию. Если бы не продан был Иосиф, то не пришел бы в Египет, не подпал бы, по своему целомудрию, наветам похотливой жены, не был бы заключен в темницу, не свел бы знакомства с служителями фараоновыми, не стал бы толковать снов, не получил бы за это начальства над Египтом, и не поклонились бы ему братья, пришедшие к нему по недостатку в хлебе.

Обратись мыслию к величайшей зависти, оказавшейся [1] в самом важном случае, какая по неистовству иудеев была к Спасителю! За что завиствовали? За чудеса. А что это были за чудодействия? Спасение нуждающихся. Алчущие были питаемы, - и на Питающего воздвигнута брань. Мертвые были воскрешаемы,- и Животворящий стал предметом зависти. Демоны были изгоняемы, - и на Повелевающего демонам злоумышляли. Прокаженные очищались, хромые начинали ходить, глухие слышать, слепые видеть, - и Благодетеля изгоняли. Напоследок предали смерти Даровавшего жизнь, били бичами Освободителя человеков, осудили Судию мира. Так на все простерлась злоба зависти. Этим одним оружием от сложения мира до скончания века всех уязвляет и низлагает истребитель жизни нашей - диавол, который радуется нашей погибели, сам пал от зависти, и нас низлагает с собою тою же страстию.

Премудр был тот, кто запрещал и вечерять с мужем завистливым (Прит.23,6), под сближением на вечери разумея и всякое также общение в жизни. Как удобовозгораемое вещество заботимся мы класть подальше от огня, так, по мере возможности, не надобно сводить дружеских бесед с завистливыми, поставляя себя вдали от стрел зависти. Ибо не иначе можно предаться зависти, как сближаясь с нею в тесном общении; потому что, по слову Соломонову, ревность мужа от подруга своего (Еккл.4,4). Действительно, так и бывает: не скиф завидует египтянину, но всякий своему соплеменнику; и из соплеменников завидуют не тому, кто неизвестен, но коротко знакомым; и из знакомых - соседям, людям того же ремесла и по чему-нибудь иному близким; и из них опять - сверстникам, сродникам, братьям. Вообще, как ржа есть болезнь хлебного зерна, так и зависть есть недуг дружбы.

И то разве одно похвалит кто в этом зле, что чем сильнее оно действует в человеке, тем тягостнее имеющему его в себе. Стрелы, брошенные сильно, когда попадают во что-нибудь твердое и упругое, отлетают назад к тому, кто их пустил; так и движения зависти, не делая вреда предмету зависти, наносят удары завистнику. Кто, огорчаясь совершенствами ближнего, уменьшил их чрез это? Между тем, снедаемый скорбию, он изнуряет сам себя.

Страждущих завистию почитают еще более вредоносными, нежели ядовитых зверей. Те впускают яд чрез рану, и угрызенное место предается гниению постепенно; о завистливых же иные думают, что они наносят вред одним взором, так что от их завистливого взгляда начинают чахнуть тела крепкого сложения, по юности возраста цветущие всею красотою. Вся полнота их вдруг исчезает, как будто из завистливых глаз льется какой-то губительный, вредоносный и истребительный поток. Я отвергаю такое поверье, потому что оно простонародно и старыми женщинами занесено в женские терема; но утверждаю, что ненавистники добра - демоны, когда находят в людях демонам свойственные произволения, употребляют все меры воспользоваться ими для собственного своего намерения; почему и глаза завистливых употребляют на служение собственной своей воле.

Поэтому ужели не придешь в ужас, делая себя служителем губительного демона, и допустишь в себя зло, от которого сделаешься врагом людей, ничем тебя не обидевших, и, кроме того, врагом благого и беззавистного Бога? Убежим от нестерпимого зла. Оно - внушение змия, изобретение демонов, посев врага, залог мучения, препятствие благочестию, путь в геенну, лишение Царствия.

Завистливых можно узнать несколько и по самому лицу. Глаза у них сухи и тусклы, щеки впалы, брови навислы, душа возмущена страстию, не имеет верного суждения о предметах. У них не похвальны ни добродетельный поступок, ни сила слова, украшенная важностию и приятностию, ни все прочее, достойное соревнования и внимания. Как коршуны, пролетая мимо многих лугов, многих мест приятных и благоухающих, стремятся к чему-либо зловонному, и как мухи, минуя здоровое, поспешают на гной, так завистливые не смотрят на светлость жизни, на величие заслуг, нападают же на одно гнилое. И если случится в чем проступиться (как часто бывает с людьми), они разглашают это, хотят, чтобы по одному этому узнавали человека, как и недобрые живописцы лицо изображаемого ими на картине отличают искривленным носом, или каким-нибудь рубцом, или другим недостатком природным либо происшедшим вследствие болезни. Они искусны сделать презренным и похвальное, перетолковав в худую сторону, и оклеветать добродетель, представив ее в виде порока с ней смежного: мужественного называют дерзким, целомудренного - нечувствительным, справедливого - жестоким, благоразумного - коварным. Кто любит великолепие, на того клевещут, что у него грубый вкус; о щедром говорят, что расточителен, и о бережливом опять, что он скуп. И вообще всякий вид добродетели не остается у них без такого имени, которое заимствовано от противоположного порока.

Что же? ограничим ли слово одним осуждением сего зла? Но это - как бы одна половина врачевания. Не бесполезно показать страждущему важность болезни, чтобы внушить ему должную заботливость об избавлении себя от зла; но оставить при сем страждущего, не дав руководства к приобретению здравия, не иное что значит, как предоставить его действию болезни.

Что же? Как можем или никогда не страдать сею болезнию, или, подпав ей, избежать ее? Во-первых, можем, если из человеческого не будем ничего почитать великим и чрезвычайным, ни того, что люди называют богатством, ни увядающей славы, ни телесного здоровья, потому что не в преходящих вещах поставляем для себя благо, но призваны мы к причастию благ вечных и истинных. Поэтому недостойны еще нашего соревнования - богатый ради его богатства, властитель ради величия его сана, мудрый ради обилия в слове. Это - орудия добродетели для тех, которые пользуются ими хорошо, но в самом себе не заключают блаженства. Потому жалок, кто пользуется сим худо, подобно человеку, который, взяв меч для отмщения врагам, добровольно ранит им самого себя. А если кто распоряжается настоящими благами хорошо и как должно, если остается он только приставником даруемого от Бога, и не для собственного наслаждения собирает сокровища, то справедливость требует хвалить и любить такого за братолюбие и общительность нрава. Опять, кто отличается благоразумием, почтен от Бога даром слова, кто истолкователь священных словес; не завидуй такому, не желай, чтобы умолк когда-нибудь пророк священного слова, если, по благодати Духа, сопровождают его какое-либо одобрение и похвала слушателей. Твое это благо, тебе чрез брата посылается дар учения, если хочешь принять его. При этом никто не заграждает источника ключевой воды, никто не закрывает взоров от сияющего солнца, никто не завидует им, но сам желает насладиться ими. Почему же, когда духовное слово источается в церкви и благочестивое сердце изливает струи дарований Духа, не приклоняешь с веселием слуха, не приемлешь с благодарностию пользы; а напротив того, рукоплескание слушателей угрызает тебя, и ты желал бы, чтобы не было ни того, кто получает пользу, ни того, кто хвалит? Какое извинение будет иметь это пред Судиею сердец наших? Правда, что душевное благо надобно почитать прекрасным по природе, но если кто превосходит других богатством, славится могуществом и телесным здоровьем, впрочем, что имеет, пользуется тем хорошо, то и его должно любить и почитать как человека, обладающего общими орудиями жизни, если только распоряжается он ими как должно, щедр в подаянии денег нуждающимся, собственными руками служит немощным, все же прочее, что ни имеет, не более почитает своею собственностию, как и собственностию всякого нуждающегося. А кто не с таковым расположением принимает сии блага, того должно признавать более жалким, нежели достойным зависти, если у него больше случаев быть худым. Ибо это значит погибать с большими пособиями и средствами. Если богатство служит напутствием к неправде, то жалок богач. А если он служит к добродетели, то нет места зависти; потому что польза богатства делается общею для всех, разве кто в избытке лукавства станет завидовать и собственным своим благам. Вообще же, если прозришь рассудком выше человеческого и устремишь взор к истинно прекрасному и похвальному, то очень будешь далек от того, чтобы достойным уважения и соревнования признать что-нибудь тленное и земное. А кто таков, кто не поражается мирским как чем-то великим, к тому никогда не может приблизиться зависть.

Но если непременно желаешь славы, хочешь быть виднее многих и не терпишь быть вторым (ибо и это бывает поводом к зависти), то честолюбие твое, подобно какому-то потоку, направь к приобретению добродетели. Ни под каким видом не желай разбогатеть всяким способом и заслуживать одобрение чем-либо мирским. Ибо это не в твоей воле. Но будь справедлив, целомудрен, благоразумен, мужествен, терпелив в страданиях за благочестие. Таким образом и себя спасешь, и при больших благах приобретешь большую знаменитость, потому что добродетель от нас зависит и может быть приобретаема трудолюбивым, а большое имение, телесная красота и высота сана не от нас зависят. Поэтому если добродетель есть высшее и достаточное благо, и по общему всех признанию имеет предпочтение, то к ней должны мы стремиться - к добродетели, которой не может быть в душе, не очищенной как от прочих страстей, так особенно от зависти.

Не видишь ли, какое зло - лицемерие? И оно - плод зависти, потому что двоедушие нрава бывает в людях по большей части от зависти, когда, скрывая в глубине ненависть, показывают наружность, прикрашенную любовию, и подобны подводным скалам, которые, будучи немного закрыты водою, причиняют неосторожным непредвиденное зло.

Поэтому если из зависти, как из источника, проистекают для нас смерть, лишение благ, отчуждение от Бога, смешение уставов, низвращение всех в совокупности житейских благ, то послушаемся Апостола, и не бываим тщеславни, друг друга раздражающе, друг другу завидяще (Гал.5,26); но будем паче блази, милосерди, прощающе друг другу, якоже и Бог простил есть нам во Христе Иисусе, Господе нашем (Еф.4,32), с Которым слава Отцу со Святым Духом, во веки веков. Аминь.

Примечания:
1. Обнаружившейся, проявившейся.

© Библиотека "Благовещение"
Святитель Василий Великий. Беседы. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2001
 

Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
 

Беседа 12. На начало книги Притчей (Прит.1,1-5)

Хороша награда за послушание. Поэтому послушаюсь доброго отца, который из словес Духа предлагает мне нечто для упражнения, и, по примеру опытных ловцов, хочет у меня, как у молодого пса, испытать скорость бега в местах непроходимых. Предложил же он мне для истолкования вступление в книгу Притчей. Но сколько неудобопостижим смысл сего чтения, известно это всякому, даже мало сведущему. Впрочем не должно отказываться от поручения, возлагая упование на Господа, Который по молитвам Пастыря, даст ми слово во отверзение уст моих (Еф.6,19).

Всех книг премудрого Соломона знаем три: книгу сих Притчей, книгу Екклесиаста и книгу Песнь Песней. Каждая составлена с особенной целию, все же написаны на пользу людям. Ибо книга Притчей есть образование нравов, исправление страстей, и вообще, учение жизни, заключающее в себе множество правил для деятельности. А Екклесиаст касается естествословия и открывает нам суету того, что в этом мире, чтобы не почитали мы для себя вожделенным преходящего и душевных забот не тратили на суетное. Песнь же Песней показывает способ душевного усовершенствования, потому что изображает согласие невесты и жениха, то есть близость души с Богом Словом.

Но возвратимся к предположенному.

Притчи Соломона, сына Давидова, иже царствова во Израили (Прит.1,1). Слово: притча - у внешних употребляется в означение изречений общенародных и произносимых, всего чаще на путях; потому что путь называется у них uoimoV от чего и притчу (paroimia) определяют так: речение припутное, самое обычное в народном употреблении и от немногого удобно прилагаемое ко многому подобному. А у нас притча есть полезное слово, выраженное с некоторой прикровенностью, но как с первого взгляда заключающее в себе много полезного, так и в глубине своей скрывающее обширную мысль. Потому и Господь говорит: сия в притчах глаголах вам: но приидет час, егда ктому в притчах не глаголю вам, но яве (Ин.16,25); потому что приточное слово не имеет открыто и общевразумительно высказанного смысла, но обнаруживает намерение свое косвенным образом и только людям более внимательным. Поэтому притчи Соломона, то есть изречения, возбуждающие внимание и доставляющие пользу на всем пути жизни.

А имя писателя наименовал с тем, чтобы знаменитостию лица привлечь слушателя; потому что достоверность поучающего как делает слово достойным вероятия, так располагает учащихся к большей внимательности. Итак, притчи Соломона, того Соломона, которому сказал Господь: се, дах ти сердце смыслено и мудро; якоже ты, не бысть муж прежде тебе и по тебе не востанет подобен тебе (3Цар.3,12). И еще: даде Господь смысл и мудрость Соломону многу зело, и широту сердца, яко песок, иже при мори: и умножися мудрость Соломонова… паче… всех древних человек и паче всех смысленных египетских (3Цар.4,29-30). Так необходимо присовокупление имени!

Притчи Соломона, сына Давидова. Присовокуплено и имя отца, чтобы знать тебе, что Соломон был премудр, произошел от отца также премудрого и пророка, с младенчества обучен был священным письменам, но по жребию получил власть; не силою присвоил себе царство, нимало ему не принадлежавшее; но принял отеческий скипетр по справедливому суду отца и по Божию определению.

Он был царем во Иерусалиме. И это сказано не напрасно, но главным образом для различения от других подобного имени царей, а сверх сего, и для того, чтобы поелику он построил пресловутый храм, то и ты знал соорудителя сего храма и виновника всякого гражданского устройства, уставов и благочиния. Много же содействует к принятию советов и то, что писатель книги - царь. Ежели царская власть есть законное правительство, то очевидно, что и правила, какие дает царь, истинно достойный сего наименования, имеют великую законность, будучи направлены к общей для всех пользе, а не составлены с намерением достигнуть царю собственной своей пользы. Тем и отличается злой властелин от царя, что один везде имеет в виду свои выгоды, а другой помышляет о пользе подданных.

Но перечисляется также, какая именно польза и в какой мере приобретается из сей книги учащимися.

И во-первых, из притчей можно познати премудрость и наказание [1] (Прит.1,2). А премудрость есть знание вещей Божественных и человеческих, также и их причин.

Посему, кто с успехом богословствует, тот познал премудрость, как и блаженный Павел говорит: премудрость же глаголем в совершенных: премудрость же не века сего, ни князей века сего престающих: но глаголем премудрость Божию в тайне сокровенную, юже предустави Бог прежде век (1Кор.2,6-7).

И кто из устройства мира уразумевает Зиждителя, тот познает также Бога из премудрости, видимой в мире. Невидимая бо Его от создания мира творенми помышляема видима суть (Рим.1,20). А к мысли о Боге приближает нас, когда говорит: Бог премудростию основа землю; и: егда готовяше небо, с Ним бех; и: бех при Нем устрояя; и: Аз бех, о нейже радовашеся (Прит.3,19; 8,27; 29,30). Ибо все сие говорит Соломон от имени олицетворенной им премудрости, чтобы доставить нам ясное о ней познание. И вообще в словах: Господь созда мя начало путей Своих [2] (Прит.8,22), разумеет премудрость, открывающуюся в мире, которая едва не выговаривает чрез видимое, что она произошла от Бога, и что в тварях не самослучайно сияет столько премудрости. Ибо как небеса поведают славу Божию, и творение руку Его возвещает твердь, возвещает же не издавая гласа; потому что не суть речи, ниже словеса, ихже не слышатся гласи их (Пс.18,2,4), таковы словеса и началородной премудрости, которая при творении прежде всего другого положена в основание твари: она молча вопиет о своем Творце и Господе, чтобы ты восходил чрез нее к мысли об едином Премудром.

Но есть и человеческая некая мудрость; это - опытность в делах житейских, по которой называем премудрыми сведущих в одном каком-нибудь из полезных искусств.

Поэтому у писателя сего приглашением к премудрости и занята не малая часть книги. Премудрость во исходех поется, в стогнах же дерзновение водит, на краех же стен проповедуется [3] (Прит.1,20-21). Видя ревность людей, видя, что все мы естественным образом любим знаменитость премудрости, Соломон похвалами премудрости возбуждает души стремиться к ней без укоснения и нерадения. Говорит, что везде много о ней речей, на путях, на торжищах, на городских стенах. Для того именует врата, стогны, стены, чтобы наименованием исходов и стогн показать знаменитость премудрости, а наименованием ее стен - ее пользу и достаточность для всякой безопасности в жизни. И желая освоить нас с нею, говорит: нарцы премудрость сестру тебе быти; и еще: возжелей ея, и соблюдет тя (Прит.7,4; 4,6). Потом, показывая общеполезность ее, и что польза от нее простирается равно на всех, говорит: закла своя жертвенная, то есть уготовала твердую пищу для обучивших душевные чувствия долгим учением; раствори в чаши своей вино, веселящее сердце человека; а под чашею разумеет он общее и всенародное причащение благ, где всем дозволено с одинаковым правом почерпать сколько кто может, и сколько кому потребно; и уготова свою трапезу (Прит.9,2). Все говорит в высшем знаменовании, под образом телесного давая нам разуметь духовное. Ибо словесную пищу души называет трапезою, к которой созывает с высоким проповеданием, то есть учениями, не заключающими в себе ничего низкого и презренного. Иже есть безумен, да уклонится ко мне (Прит.9,4). Ибо как больные требуют врачевания, так безумные имеют нужду в мудрости. И: лучше бо сию куповати, нежели злата и сребра сокровища (Прит.3,14). И: честнейша же есть камений многоценных… всяко честное недостойно ея есть (Прит.3,15). И: сыне, аще премудр будеши, себе премудр будеши и искренним твоим (Прит.9,12). И: сыну же мудру благопоспешна будут дела (Прит.13,14). И вообще, в истине сего слова можешь ты увериться, собрав на досуге все, что сказано о премудрости у Соломона.

Поелику же в злохудожну душу не внидет премудрость (Прем.1,4), то прежде всего души, намеревающиеся беседовать с мудростию, очищает Божиим страхом. Ибо тайны спасения повергать пред всяким без разбора и принимать одинаково всех, даже не имеющих ни чистой жизни, ни разума испытанного и точного, походит на то же, что и в нечистый сосуд вливать многоценное миро. Посему начало премудрости страх Господень (Прит.1,7). А страх - очищение души по молитве пророка, который говорит: пригвозди страху Твоему плоти моя (Пс.118,120). Где обитает страх, там пребывает всякая душевная чистота; потому что оттуда бежит всякий порок и всякий нечестивый поступок; и телесные члены, пригвожденные страхом, не могут порываться на дела неблагоприличные. Как человек, в которого вонзены вещественные гвозди, будучи удерживаем болью, остается бездейственным, так и пригвожденный страхом Божиим, ожиданием угрожающих наказаний пронзаемый как бы некоторою болью, не может и глаз употреблять, на что не должно, и рук простирать на дела непозволенные, и вообще, ни в малом, ни в великом поступать вопреки своему долгу. Оскверненных же и подлых душою Соломон не допускает к слышанию Божественных речей, говоря: а бесстрашные во вратах водворятся (ср.: Прит.19,23). И: взыщете премудрости у злых и не обрящете (Прит.14,6). И еще: взыщут мене злии и не обрящут (Прит.1,28), потому что не очищены Божиим страхом. Поэтому кто намерен приступить к принятию премудрости, тот приходи, очистив срамоту греха спасительным страхом. Итак, из учения Притчей открылось нам и другое благо, а именно: восприятие страха, внушенное нам премудростию.

Вторым из обещанного было: познати наказание. А наказание есть некоторое полезное для души образование, которое часто очищает ее от пятен греха не без труда, и в это время не мнится радость быти, но печаль: последи же плод мирен наученым тем воздает во спасение (Евр.12,11). Поэтому познати сие наказание не всякому уму возможно; потому что многие, отказавшись от трудности настоящего, по невежеству не ждут полезного окончания дела, но, огорчаясь суровостию прилагаемого о них попечения, остаются в недуге невежества. Потому достойны удивления слова праведных, которые говорят: Господи, да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом Твоим накажеши мене (Пс.6,2). Они желают избыть не наказания, но гнева. Подобно сему и следующее: накажи нас, Господи, обаче в суде, а не в ярости (Иер.10,24). И: наказание Господне отверзает уши мои (Ис. 50, 5). Как малые дети, нерадивые к ученью, после лоз, которыми высечет их учитель или приставник, сделавшись внимательнее, начинают понимать уроки, и то же слово, которого до побоев не слыхали, после боли от лоз, как бы чрез это отверзались у детей уши, и слухом приемлется, и удерживается в памяти: так бывает и с теми, которые не внимают Божию учению и презрительно относятся к заповедям. Когда Бог нашлет на них наказание, тогда те особенно Божия повеления, о которых всегда им было говорено, и которые всегда оставляли они без внимания, приемлются ими, как в первый раз коснувшиеся их слуха. Поэтому сказано: наказание Господне отверзает уши мои...

Поелику же наказание вразумляет бесчинного, как сделал Павел, предавший сатане как мучителю, который вывертывает члены и бичует для того, да накажутся не хулити [4] (1Тим.1,20), и поелику мятежного возвращает оно к долгу, подобно тому, о ком сказано, что последи пленения его покаяхся (Иер.31,19), то нужно знать силу наказания, к чему оно полезно. Потому Соломон, зная пользу оного, советует: не преставай младенца наказовати: аще бо жезлом биеши его, не умрет… Ты бо побиеши его жезлом, душу же его избавиши от смерти (Прит.23,13-14). Который бо есть сын, егоже не наказует отец? (Евр.12,7). Сие наказание для рассуждающих здраво дороже множества денег. Потому Соломон говорит: приимите наказание, а не сребро (Прит.8,10), чтобы во время нужды, когда или тело больно, или домашние дела в расстройстве, не возыметь тебе лукавой мысли о Боге, но со многим терпением принимать Его удары, вразумляясь, в чем ты согрешил, и познав наказание, говорить: гнев Господень стерплю, яко согреших Ему (Мих.7,9). И: благо мне, яко смирил мя еси (Пс.118,71). Таков был Павел, который говорит: наказуеми, а не умерщвляеми (2Кор.6,9). И: обличаемые от Господа наказуемся, да не с миром осудимся (1Кор.11,32).

Поелику же и обучение наукам называется наказанием, по написанному о Моисее: и наказан бысть Моисей всей премудрости египетстей (Деян.7,22), то немаловажно для спасения не какими ни есть заниматься науками, но знать полезнейшее наказание. Ибо иные упражняясь в геометрии, которую изобрели египтяне, или в астрологии, которая была в уважении у халдеев, или вообще вдаваясь в выспренные умствования об образах и тенях, презрели изучение Божия слова. А многих занимали пиитика, риторика и изобретение софизмов, для которых содержанием служит ложь; потому что пиитика не может обойтись без басни, риторика - без искусства в слововыражении и софистика - без ложных умозаключений. Итак, поелику многие при тщательном изучении всего этого вознерадели о познании Бога, состаревшись в исследовании предметов пустых, то необходимо познание наказания, чтобы избирать обучение полезное, избегать же обучения неразумного и вредного.

Внимательно читая Притчи и неленостно извлекая из них пригодное, можно еще уразумети словеса мудрости (fronhsiV), ибо можно уразуметь полезное. Сказано: злобою младенствуйте, умы же совершенни бывайте (1Кор.14,20). О мудрости знаем, что она есть одна из родовых добродетелей, посредством которой мы, человеки, делаемся сведущими в том, что добро и зло, и что безразлично. А мудрым (fronimoV), очевидно, называется человек по производству сего имени от слова: мудрость (fronhsiV).

Но как же засвидетельствовано, что змий бе мудрейший (fronimwtatoV) всех зверей (Быт.3,1)? И еще Господь говорит: будите мудри (fronimoi) яко змия (Мф.10,16)? И строитель неправедный назван мудрым (Лк.16,8)? Не видно ли из сего, что слово "мудрость" берется трояко? В одном смысле она есть охранение собственной своей пользы, соединенное со злоумышлением против ближнего; такова мудрость змеи, которая бережет свою голову. Есть еще какая-то изворотливость нрава, которая скоро находит полезное для себя и овладевает людьми простодушными; такова мудрость строителя неправедного. Истинная же мудрость есть распознание того, что должно делать и чего не должно. Кто следует ей, тот никогда не отступит от дел добродетели и никогда не будет проникнут пагубою порока.

Посему разумевающий словеса мудрости знает, кто лжеумствователь и обманщик и кто внушает лучшие правила жизненной деятельности. Он, как искусный торжник, удержит у себя добротное, сам же удержится от всякого рода зла (1Фес.5,21-22). Сия-то мудрость созидающему храмину свою помогает положить основание ее на камени, то есть опереться на вере во Христа, чтобы оставаться незыблемым во время дождей, ветров и устремлений речных (Мф.7,24-25). Ибо подобными сими словами Господь изобразил нам в притче непоколебимость в искушениях как человеческих, так и свыше посылаемых. Он же учит не нерадеть о необходимом, но, заблаговременно запасшись напутиями жизни, с готовностию сердца ожидать пришествия Жениха. Ибо сказано, что мудрые (fronimoi) девы, поелику имели елей в светильниках, взошли вместе с женихом, а юродивые, по неготовности своей, лишены радости брачного чертога (Мф.25,1-12).

После сего посмотрим, что значит: прияти извития словес [5] (Прит.1,3). Истинное и от здравого разумения происходящее слово просто и единообразно, об одном и том же всегда говорит одно; а слово изукрашенное и искусственное, заключая в себе много хитросплетенного и изысканного, принимает тысячи видов и извивается в бесчисленных извитиях, будучи преобразуемо в угодность слушающим. Потому притчи доставляют нам великую пользу, делая способными крепко противостоять приражению искусственных слов. И кто внимателен к притчам и не с нерадением слушает их советы, тот, как бы вооруженный опытностию, безвредно приемлет извития словес, не совращаясь ими и ни в чем не отступая от истины. Когда иначе вещь существует в природе, а иначе уверяет о ней слово; тогда будет это извитие, лучше же сказать, извращение истины словом. И кто инаковым кажется, а инаков в действительности, тот употребляет извития словес, обманывая имеющих с ним дело, как зайцы и лисицы обманывают собак, одну сторону им показывая, а в другую оборачиваясь.

И противоположения лжеименного ведения суть какие-то извития словес. Ибо не приемлющие простоты духовного учения, изощренные же диалектикою на противоречия; правдоподобием лжеумствований превозмогают нередко твердость истины. Итак, огражденный притчами приемлет сии извития словес. Хотя и встретит он иногда такие спорные вопросы, что доводы с обеих сторон равносильны, и трудно различить, где более вероятности; однако же ум его, как упражнявшийся в притчах, не придет в замешательство, даже когда собеседники своими доводами наносят друг другу, по-видимому, совершенно почти равные удары.

Притча дает также уразумети правду истинную (Прит.1,3). Поелику правда есть способность воздавать за все по достоинству, а достигнуть сего трудно; потому что одни, по недостатку разумения, не могут дознать, как воздать каждому должное, а другие, будучи преобладаемы человеческими страстями, нарушают справедливость, как бедных презирают, а сильных обидчиков не обличают, то книга Притчей обещает ученикам своим дать ведение правды истинной.

И поелику многие, уловляя похвалу толпы, хотя на деле предпочитают неправду и любостяжательность, как нечто для них полезное, но по наружности и на словах хвалят равенство и правду, то обученный Притчам не останется в неведении о сих людях, но будет знать, какая правда поддельная и подложная, и какая истинная и не обманчивая.

Также, поелику и внешние мудрецы предлагали многие учения о правде, а они своими правдоподобиями вводят в обман людей, которые, при рассуждении об этом, не способны следовать истинному учению, то книга сия обещает сделать известною правду истинную, чтобы нам избегать вредных лжеумствований.

Даже и законы язычников, имея между собою большую разность, приводят в затруднение умы людей, не составивших себе точного понятия о правде. Некоторые языческие народы признают справедливым отцеубийство, а другие отвращаются всякого убийства как злодеяния. Одни выше всего ставят целомудрие, а другие предаются похоти с матерями, дочерями и сестрами. И вообще, многие, находясь под властию застарелых обычаев, не распознают гнусности дел своих. Но книга сия, научая правде истинной, избавляет человека от страстей, какие в нем от неразумия.

Но как есть правда, собственно в нас находящаяся, именно: присвоение каждому должного, и хотя мы не достигаем сего в точности, однако же, поступая с самым правдивым расположением, не уклоняемся далеко от цели, так есть правда, постигающая нас с небеси от праведного Судии, - правда то исправляющая, то вознаграждающая, в которой многое для нас неудобообъяснимо по высоте заключающихся в ней определений. О ней, думаю, говорит псалмопевец: правда Твоя, яко горы Божия (Пс.35,7). Итак, книга сия обещает эту подлинно истинную и Божию правду представить в ясности упражнявшимся в приточном учении.

Опять, поелику иные грехи бывают непроизвольны, а в ином случае грешим с лукавым намерением, то и определение Правосудного о сих грехах не одинаково. Ибо положим, что подвергается суду блуд и что на суде две блудницы; но одна, будучи продана содержателю развратного дома, по нужде бывает во грехе, доставляя собою прибыль лукавому господину, а другая по сластолюбию добровольно предает себя греху. Поэтому в одном случае находит себе извинение грех непроизвольный, а в другом осуждается грех худого произволения. Опять, иной согрешил, будучи сначала воспитан худо, потому что и на свет произведен родителями неправедными, и рос, слыша и видя речи и поступки беззаконные; а у другого было многое, что призывало его к добродетели - честное воспитание, советы родителей, взыскательность учителей, слышание словес Божиих, образ жизни упорядоченный и все прочее, чем душа руководится к добродетели, но и он впоследствии поползнулся в подобный грех; таковой не по справедливости ли будет признан достойным тягчайшего наказания? Один будет осужден вследствие спасительных побуждений, всеянных в умы наши, и именно за то, что не воспользовался ими здраво; а другой, сверх сего, и за то, что сделал напрасными все данные ему пособия и по невнимательности увлекся в порочную жизнь. Поэтому уразумети правду истинную подлинно есть дело великого ума и самого совершенного сердца.

А едва ли книга сия не обещает и того, что обучившийся притчам будет уже в состоянии заняться точным изучением богословия. Ибо истинная правда есть Христос, Иже бысть нам премудрость от Бога, правда же и освящение и избавление (1Кор.1,30).

С познанием правды истинной сопряжено и то, чтобы суд исправляти (Прит.1,3). Кто не изучил предварительно справедливого, тому невозможно правильно разбирать дела сомнительные. И сам Соломон, если б не имел точных понятий о справедливом, не мог бы так правильно и удачно произнести этого всем известного определения, которым решил спор двух бесчестных женщин о младенце. Поелику не было свидетелей тому, что говорили женщины, то Соломон обратился к природе и при ее помощи нашел неизвестное; потому что чужая женщина без сожаления соглашалась на истребление младенца, а настоящая мать по естественной любви не могла даже и слышать об его страдании. Поэтому, кто узнал правду истинную и чрез нее научился отдавать каждому его собственное, тот может исправляти суд. Как стрелок направляет стрелу в цель, нимало не погрешая в стрельбе, и стрела падает ни дальше, ни ближе, ни по ту, ни по другую сторону цели, так судья отгадывает справедливое, не взирая на лица (потому что знать лице на суде не добро; Прит.24,23), и ничего не делая по пристрастию, но произнося определения правые и непревратные. И когда у него двое подсудимых: человек любостяжательный и другой, имеющий у себя мало,- судья уравнивает их между собою и столько отнимает у имеющего больше, сколько находит недостаточным обиженного. А кто не запасся у себя в душе истинною правдою, но подкуплен деньгами, или поблажает дружбе, или мстит по вражде, или боится сильного, тот не может суд исправляти. Ему псалом говорит: аще воистинну убо правду глаголете, правая судите, сынове человечестии (Пс.57,2). Ибо правильность суда служит доказательством правдивого расположения. Почему и сам Соломон впоследствии говорит: вес велик и мал, и мера сугуба, нечиста пред Господем (Прит.20,10), наименованием весов приточно выражая несоблюдение равенства в суде.

Полезно же сие не только судьям, но и при избрании чего бы то ни было при жизни. Поелику в нас есть какое-то естественное судилище, на котором различаем доброе и лукавое, то при избрании того, что делать, необходимо нам составлять правильные суждения о вещах и, подобно судье, который беспристрастно и со всею справедливостию дает приговор тяжущимся, доверять добродетели и осуждать порок. Например, у тебя судятся блуд и целомудрие; высокий ум твой, которому вверено судилище, председательствует; сластолюбие защищает блуд, а страх Божий заступается за целомудрие. Итак, ежели осудишь грех и дашь победить целомудрию, то правильно рассудишь дело. А ежели, дав перевес сластолюбию, объявишь, что грех предпочтительнее, то рассудишь криво, подпав клятве сказавшего: горе глаголющим… горькое сладкое, и сладкое горькое, глаголющим свет тму, и тму свет (Ис.5,20)? Если же, по словам того же Соломона, мысли праведных судьбы [6] (Прит.12,5), то надобно стараться, чтобы внутри, в потаенном судилище помышлений, составлялись о деле суждения непревратные, а чтобы ум уподоблялся весам, неуклонно определяющим вес каждого поступка. Когда каждая заповедь судится у тебя с противоположным ей пороком, тогда закону Божию доставляй победу над грехом. Судятся ли алчность и справедливость? Произнеси осуждение на пожелание чужого, а добродетели дай одобрительный приговор. Вступают ли между собою в тяжбу укоризна и долготерпение? Постыди укоризну и предпочти долготерпение. Или препираются вражда и любовь? Вражду, предав бесчестию, гони, как можно дальше, а любовь, почтив, сделай к себе приближенною. Судятся ли лицемерие и искренность, мужество и трусость, благоразумие и неблагоразумие, справедливость и неправда, целомудрие и своеволие, короче сказать, судится ли всякая другая добродетель со всяким другим пороком? Тогда-то именно и покажи правость суда в потаенном судилище души твоей, и, заповедь соделав как бы заседающей с тобою в суде, окажи себя ненавистником лукавства, отвращающимся грехов и предпочитающим добродетели. Если сделаешь, что в каждом деле будет препобеждать у тебя лучшее, то будешь блажен в день оный, егда судит Бог тайная человеком, по благовестию нашему между собою помыслом осуждающим или отвещающим (Рим.2,16,15), не пойдешь осужденным за преклонность к худому, но почтен будешь венцами правды, какими в продолжение всей своей жизни сам ты увенчивал добродетель. Сколько же благ доставит тебе книга Притчей, научающая знать истинную правду и суд исправляти?

Что же еще, кроме сего? Сказано: да даст незлобивым коварство [7], отрочати же юну чувство же и смысл (Прит.1,4). Незлобие понимаем двояко. Или разумеем отчуждение от греха, совершаемое рассудком. И когда долговременным попечением о добре и упражнением в оном как бы подсекаем в себе какой-то корень злобы, тогда по совершенном ее отъятии, принимаем наименование незлобивого. Или незлобие есть неизведание еще зла, как иные, всего чаще по молодости или по роду жизни, не знают по опыту каких-нибудь пороков. Например: дитя не знает надмения, не знает притворства и плутовства. Опять, есть люди, живущие в деревне, которым неизвестны обманы в торговле и судебные кляузы. Таких называем незлобивыми не по тому, что они по произволению далеки от порока, но по тому, что опытом не доведены до лукавого навыка.

Незлобивый в собственном смысле, каков был Давид, который говорит: аз же незлобою моею ходих (Пс.25,11), чрез упражнение в добродетели изгнал из души своей всякое лукавство и удостаивается наследия благ, потому что Господь не лишит благих ходящих незлобием (Пс.83,12). Таковой с уверенностию скажет: суди ми, Господи, яко аз незлобою моею ходих (Пс.25,1); и еще: суди ми, Господи, по правде моей и по незлобе моей на мя (Пс.7,9). Отличительные же черты незлобивого - простота, благородство, безыскусственность нрава. Таков был Иаков. Сказано: нелукав, живый в дому (Быт.25,27), то есть, обнаруживая в себе естественное простодушие, он не налагал на себя искусством прикрашенного вида, наподобие какой-нибудь личины, чтобы ввести в обман имевших с ним дело.

Впрочем, здесь Соломон, кажется мне, называет незлобивым не изведавшего зла опытно, потому и говорит, что он имеет нужду в похвальной хитрости (panourgia), чтобы при естественной невинности приобрести ему и житейскую опытность и, этою прекрасною хитростию оградившись как бы каким-то оружием, сделаться недоступным злоумышлению противников. Ибо, думаю, что совершенный должен быть разумен в рассуждении добра и невинен в рассуждении зла. Отсюда, как из некоторого источника, да почерпают незлобивые спасительную хитрость. Ибо муж хитрый, престол чувствия; и: хитрый злым находящим укрывается; и: храняй же обличения хитрейший (Прит.12,23; 27,12; 15,5). Поэтому хитрость (panourgia) есть действование во всем с искусною попечительностию, как злодеяние (kakourgia) есть упражнение в одном зле.

Но поелику хитрый берется за всякое дело, в числе же всяких дел бывают и дела негодные, то наименование хитрого имеет два значения. Кто промышляет дела свои ко вреду других, тот лукавый хитрец; а похвально хитр, кто скоро и смышлено отыскивает свойственное себе благо и избегает всякого вреда, коварно и злонамеренно замышляемого против него другими. Поэтому тщательно вникай в слово "хитрость", и знай что есть среднее какое-то состояние, в котором человек, с здравым расположением к собственной своей пользе и к пользе ближнего пользующийся хитростию, достоин одобрения. Но кто направляет хитрость ко вреду ближнего, тот осужден; потому что уменье свое употребляет в средство к погибели. История же полна примеров, как тем и другим образом употреблять свое уменье. Прекрасна хитрость евреев, которые перехитрили египтян, взяли с них плату за постройку городов и запаслись веществами, нужными на скинию. Похвально хитрили повивальные бабки, спасавшие еврейских младенцев мужского пола. Прекрасна хитрость Ревекки, приобретшей сыну великое благословение. Прекрасно хитрила Раав, прекрасно хитрила Рахиль, когда одна спасла соглядатаев, а другая перехитрила отца и освободила его от идолослужения. Лукаво хитрили с израильтянами гаваониты. Лукава хитрость Авессалома, который под видом правдивости подущал подданных, и собирал многих изменников в заговор против отца. А некоторые обвиняются за то, что на люди Божия лукавноваша волею (Пс.82,4).

Впрочем, здесь Писание одобряет хитрость, употребляемую на пользу, служащую как бы оружием в делах житейских и ограждающую собою души людей простого нрава. Если бы хитрость сию имела Ева, то не была бы уловлена обольщениями змея. Поэтому незлобивого, у которого мысли, по доверчивости его ко всякому слову, удобно растлеваются, предлагаемое учение ограждает, как бы на вспоможение ему в делах житейских предлагая пользу хитрости.

Следует рассмотреть, как отрочати юну дает чувство и смысл. Поелику человек, как Апостол говорит, двойствен, а именно: есть человек внешний и есть человек внутренний (2Кор.4,16), то и возрасты, как в человеке видимом, так и в умопредставляемом втайне, надобно нам понимать приблизительно к тому и другому. Сказать, что новорожденный младенец приобретает телесное чувство, недалеко от смешного, потому что какое из чувств может дать книга, когда зрение, и слух, и обоняние, и вкус, и осязание прирождены уже нам, и не вследствие учения появляются, но сама природа наделяет ими живое существо? Поэтому и слово: отроча, надобно разуметь не телесно, и под чувством понимать не одно из сих перечисленных чувств.

А напротив того, возрасты должно принимать относительно ко внутреннему человеку. Ибо из многих мест Писания знаем и состояние души детское, и состояние цветущее, и состояние уже старческое. Например, как узнаем от Павла, коринфяне были младенцы, почему и имели еще нужду в молоке, предуготовительном и простом учении Евангелия, а не были в состоянии преодолевать твердую пищу учений. А юноша душою тот, кто доведен до совершенства во всех частях добродетели, духом горящ, исполнен ревности к делам благочестия, имеет силы со всем напряжением делать добрые дела. Его и Евангелие называет хищником, могущим восхитить Небесное Царство (ср.: Мф.11,12). Его и Дух Святой как способного употребляет к песнопениям; ибо сказано: юноши и девы… да восхвалят имя Господне (Пс.148,12-13). И у Иоиля обещано юношам, что видения увидят (Иоил.2,28). Старец же душою тот, кто совершен в благоразумии. Таков был Даниил, который в юношеском теле показывал степенную разумность, внушавшую уважение более всякой седины; почему и говорят ему старцы, исполненные дней лукавых: гряди, сяди посреде нас и возвести нам, яко тебе даде Бог старейшинство (Дан.13,50).

Следовательно, и здесь притча называет отрочатем юным возрожденного банею пакибытия [8], воскормленного, сделавшегося, яко отроча, и в этом состоянии способного уже к Небесному Царству. Такому новорожденному младенцу, возжелавшему словесного и нелестного млека, книга Притчей, чрез упражнение в ней, дает чувство и смысл, чувство для настоящего, а смысл для будущего; ибо обучает тому, что свойственно человеку, и делает людей чувствительными к предметам, чтобы не порабощались удовольствиям неприличным и не приходили в изумление пред суетною славою мира сего; также сообщает и понятие о будущем веке, и тем, что говорит, приводит к вере в обетования.

А поелику различия возрастов объяснили мы о внутреннем человеке, то следует и наименования чувств приложить к способностям душевным. Посему, когда Соломон говорит: ко словесем моим прилагай твое ухо (Прит.22,18), надобно знать нам, что требует он благопослушной души, как и Господь: имеяй уши слышати, да слышит (Мф.13,9); и: слово премудро во ухо благопослушно (Прит.25,12). Итак, этими словами и подобными им дает отрочати юну здравое чувство слуха. Когда же говорит: не внимай злей жене; и еще: ниже утверди ока своего к ней; и: очи твои право да зрят, тогда, очевидно, дает отрочати как бы душевное зрение (Прит.5,3; 9,18; 4,25). И когда увещевает: яждь мед, сыне… да насладится гортань твой (Прит.24,13), медом в переносном смысле называя Божественное учение; ибо сказано: коль сладка гортани моему словеса Твоя, паче меда устом моим (Пс.118,103), тогда увещанием сим образует в душе духовный вкус, о котором говорится: вкусите и видите, яко благ Господь (Пс.33,9). А есть и осязание душевное, чрез которое прикасается к душе премудрость, как бы объемлющая своего любителя. Ибо сказано: возжелей ея, да тя объимет (Прит.4,6,8). И еще Екклесиаст говорит: время обымати и время удалятися от обымания (Еккл.3,5). Тела нечистыми объятиями оскверняются, а душа, объятием премудрости вся и всецело с нею соединившись, исполняется святыни и чистоты.

Так дает чувство отрочати юну. А как сообщает смысл? Когда говорит: не упользуют имения в день зол [9] (Прит.11,4). Ибо сим в сердце твое влагает помышление о том дне, в который множество имений не поможет тебе и не избавит тебя от вечного наказания. И когда говорит: незлобивии наследуют землю (Прит.2,20), ту землю, которой наследники и кроткие, как по словам псалмопевца: кротцыи же наследят землю (Пс.36,11), так и по ублажению Господню, ибо сказано: блажени кротцыи, яко тии наследят землю (Мф.5,5); и еще, когда говорит: славу премудрии наследят (Прит.3,35), тогда возбуждает душу к вожделению обетованных благ. Сей-то смысл дает отрочати юну, то есть боязнь того, что угрожает грешным и вожделение того, что уготовано праведным.

Сих бо послушав, мудрый премудрее будет [10] (Прит.1,5). Писание свидетельствует о великой силе притчей, а именно, что они превосходят мудрость мудрых и что преподанное в сей книге важнее уроков, какие найдешь у мудрых. Почему ученики у других учителей люди неискусные, а слушатели сей книги мудрые. Поелику же слово "мудрый", имеет не одно значение, и мудрыми называются как мудрецы века сего, так приявшие истинную мудрость - Господа нашего Иисуса Христа чрез веру в Него, то людям, которые вне нашего учения, когда приступят к здравому учению притчей, Писание обещает, что сделаются они премудрейшими, презрев знание суетного и обратившись с удивлением к истине.

Или поелику мудрым человек называется в различных значениях, и тот, кто вожделевает мудрости, и тот, кто преуспевает уже в умозрениях мудрости, и тот, кто усовершился в навыке, именуются подобно, то сих послушав мудрый, любитель ли он мудрости или уже оказал в ней некоторые успехи, премудрее будет, как наставленный многому из Божественных догматов, так обученный многому из свойственного человеку; потому что книга сия различными средствами изгоняет порок и опять многими способами вводит добродетель. Она обуздывает язык неправдивый, исправляет глаз, который смотрит лукаво, не дозволяет начинать рукам неправедным, отгоняет праздность, наказывает неуместные вожделения, учит благоразумию, учит мужеству, превозносит целомудрие. Поэтому, кто обучен сему, кто имеет в себе самом сильное отвращение от худого, и при великом стремлении, как бы при одобрительных каких-то восклицаниях, приобрел любовь к добру, тот, будучи мудр, по собственному своему стремлению, делается мудрейшим чрез усовершение учением.

Разумный же строительство [11] стяжет [12] (Прит.1,5). Кто хочет приняться за какое-нибудь искусство, тому надобно иметь готовыми естественные способности, борцу - хорошее сложение и крепость тела, скороходу - стройность и легкость членов, также и правителю - остроту и быстроту ума. Потому и Писание не всякого призывает к правлению, но разумного.

Что же такое - управление? Не без всякого ли сомнения, оно есть сознание души о непостоянстве дел человеческих и о том, как надобно переплыть непостоянную жизнь. Ибо во многих местах Писания находим, что настоящая жизнь называется водами и морем; например, в псалме: низпосла с высоты и прият мя, восприят мя от вод многих (Пс.17,17). Ибо ясно, что псалом водами называет житейский мятеж; потому что, как счастливое и вожделеваемое многими не имеет твердости и постоянства, так несчастное и плачевное не установляется в неподвижности, но все подвержено колебанию, волнению и неожиданным переменам. Поэтому, как море не может оставаться надолго в том же положении,- если теперь оно гладко и незыблемо, то в непродолжительном времени увидишь, что изрыто будет порывами ветров, а если теперь свирепеет и кипит от бури, то вскоре восстановится на нем глубокая тишина,- так и житейские дела удобно принимают тот и другой оборот. Для этого нужен правитель, который бы и в благоведрие жизни, как все у него несется попутным ветром, ждал перемен и не успокаивался настоящим как бессмертным, и в горестном состоянии дел не терял надежды и не утопал поглощенный излишнею скорбию; потому что ни телесное здравие, ни цветущая юность, ни домашнее обилие, ни всякое другое благоденствие жизни не бывают продолжительны; а напротив того, и среди этого благоведрия жизни ожидай иногда непогоды. Придет болезнь, придет нищета; ветер не всегда дует в корму; но и такого человека, который по всем отношениям обращает на себя взоры и достоин соревнования, постигает нередко неожиданное бесславие; также и всякое благоденствие жизни возмущают непредвидимые обстоятельства, подобные каким-то бурям. Самая непрерывность зол для тебя то же, что волны, которые одна за другой возвышаются, бороздят твою жизнь, и воздвигают страшное волнение. Со временем увидишь, что и это минуется, жизнь переменится в радость и истинно приятную тишину. Посему тот разумный правитель, кто, вникая в действительную природу, управляет приключениями жизни, остается всегда сам себе равен, не превозносится в благодушии, не упадает духом в несчастиях.

Еще и в других случаях полезно для нас благо управления. Ибо знаю другие волны и страшное обуревание, восстающее в душе - обуревание плотских страстей. Раздражение и страх, удовольствия и скорби, наносимые нам плотским мудрованием, как будто сильною какою-то бурею, нередко потопляют неуправляемую душу. Посему должно, чтобы ум, как кормчий, восседая выше страстей, правя плотию как кораблем, искусно направляя помыслы, как кормило, мужественно попирал волны, высоко держась над ними, недоступен будучи страстям, нисколько не принял в себя их горечи, подобной соленым морским водам, но всегда говорил в молитве: да избавлюся от ненавидящих мя и от глубоких вод. Да не потопит мене буря водная, ниже да пожрет мене глубина (Пс.68,15-16).

Хочешь ли, опишу тебе и другое плавание, для которого необходим нам дар управления. Подобно есть Царствие Небесное человеку купцу (Мф.13,45). Поэтому все мы - купцы, все, которые идем евангельским путем, и чрез исполнение заповедей приобретаем себе обладание небесным. Нам должно собрать великое и разнообразное небесное богатство, чтобы, при объявлении прибыли на полученные таланты, не остаться постыженными, и не услышать: лукавый рабе и ленивый (Мф.25,26), но, нагрузившись товарами, отважиться безопасно переплыть жизнь сию. Многие, собрав в молодости многое, когда достигли они средины жизни, и духами злобы воздвигнуты были на них искушения, не перенесли тяготы сей непогоды, потому что не было у них управления, и они подверглись ущербу во всем ими собранном. От этого одни потерпели кораблекрушение в вере (1Тим.1,19); другие погубили целомудрие, приобретенное ими в юности, как скоро, подобно какой-то неожиданной буре, подуло на них лукавое сластолюбие. Подлинно, самое жалкое зрелище - после поста, после суровой жизни, после продолжительных молитв, после обильных слез, после двадцатилетнего или даже тридцатилетнего воздержания по невнимательности и по нерадению души оказаться вдруг лишенным всего. Жалкое зрелище - тому, кто обогатился исполнением заповедей, уподобиться какому-то богатому купцу, который, восхищаясь множеством товаров, когда корабль его, носимый попутным ветром, переплыл уже страшное море, вдруг остается без всего, потому что корабль разбивается у самой пристани,- уподобиться, если и он приобретенное многими трудами и потом губит при одном приражении беса, потопленный грехом, как некою бурею! Такому человеку, у которого вся добродетель подвергается вдруг кораблекрушению, прилично сказать: приидох во глубины морския, и буря потопи мя (Пс.68,3).

Потому твердо держись за кормило жизни. Управляй своим глазом, чтобы когда-нибудь чрез зрение не вторглись в тебя стремительные волны вожделения; управляй слухом и языком, чтобы одним не принять в себя всего вредного, а другим не выговорить чего запрещенного. Смотри, чтобы не опрокинула тебя буря раздражительности, чтобы не обрушились на тебя ужасы страхов, чтобы не потопила тебя тягота скорби. Страсти суть волны; держись выше их, будешь надежным кормчим жизни. А если не уклоняешься каждой из них благоразумно и постоянно, то, подобно кораблю без груза, увлекаясь всем, что ни приключится, погрязнешь в море греха. Поэтому выслушай, как может прийти к тебе знание управления. У мореходцев в обычае смотреть на небо, и там находить путеуказание кораблю, днем в солнце, а ночью в Медведице или в другой какой из постоянно видимых звезд, и по оным всегда угадывать прямизну пути. Посему и ты имей око, обращенное к небу, по слову сказавшего: к Тебе воздвигох очи мои, живущему на небеси (Пс.122,1). Взирай на Солнце правды и, как ясными звездами, руководясь Господними заповедями, имей неусыпное око, не давай сна очима и веждома дремания (Пс.131,4), чтобы в заповедях иметь тебе достаточное путеуказание. Ибо сказано: светильник ногама моима закон Твой, и свет стезям моим (Пс.118,105). Если никогда не задремлешь у кормила, пока находишься в сей жизни, в этом непостоянстве мирских дел, то получишь и содействие Духа, Который поведет тебя вперед и безопасно понесет кроткими и мирными веяниями, пока не спасешься в оную неволнуемую и тихую пристань Божией воли. Богу слава и держава в нескончаемые веки веков! Аминь.

Примечания:
1. Познать мудрость и наставление.
2. Господь имел меня началом пути Своего.
3. Премудрость возглашает на улице, на площадях возвышает голос свой, в главных местах собраний проповедует, при входах в городские ворота говорит речь свою.
4. Чтоб они научились не богохульствовать.
5. Усвоить правила благоразумия, правосудия, суда и правоты.
6. Помышления праведных - правда.
7. Panourgian уменье все делать с искусством, как ниже объясняет сие слово святитель Василий. Поелику же слово panourgoV в славянском переводе Библии переводится словом "хитрый", то в настоящем толковании и слово panourgia впоследствии переводится словом "хитрость".
8. Таинством крещения.
9. Не поможет богатство в день гнева.
10. Послушает мудрый - и умножит познания.
11. KubernhsiV, управление.
12. Разумный найдет мудрые советы.

© Библиотека "Благовещение"
Святитель Василий Великий. Беседы. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2001
 

Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)

Беседа 13. Побудительная к принятию святого крещения

Премудрый Соломон, разбирая времена для житейских дел, и всему, что ни бывает, определяя собственное свое время, сказал: всем время и время всякой вещи: время раждати и время умирати (Еккл.3,1-2). А я, возглашая вам спасительную проповедь, изменил бы несколько изречение премудрого и сказал: время умирать, и время рождаться.

Что же основанием сего изменения? То, что Соломон, рассуждая о подлежащем рождению и тлению, и следуя порядку телесной природы, рождение предпоставил смерти. Ибо невозможно испытать смерти тому, кто не родился прежде. А я, намереваясь вести слово о духовном возрождении, полагаю смерть прежде жизни. Ибо, только умерши плотию, рождаемся мы духом, как и Господь говорит: Аз убию и жити сотворю (Втор.32,39). Итак, умрем, чтобы нам жить; умертвим мудрование плотское, которое не может покорятися закону Божию, чтобы родилось в нас крепкое мудрование духовное, следствием которого бывают, обыкновенно, живот и мир (Рим.8,6-7). Спогребемся умершему за нас Христу, чтобы и восстать с Виновником нашего воскресения.

Поэтому для каждого дела есть свое пригодное время; свое время - сну, свое - бодрствованию, свое - войне и свое - миру, но время крещению - вся жизнь человеческая. Телу невозможно жить без дыхания, и душе невозможно существовать, не зная Творца, ибо неведение Бога - смерть для души. Но не крестившийся не просвещен; а без света, как глаз не видит того, что можно ему видеть, так и душа не способна к созерцанию Бога. Поэтому ко спасению посредством крещения благопотребно всякое время, будет ли это ночь, или день, или час, или мгновение, или и еще кратчайшая часть времени.

Но гораздо благопотребнее к сему должно быть время более тому свойственное. А какое время так удобно для крещения как день Пасхи? Ибо этот день есть память воскресения; а крещение есть сильное средство (dunamiV) к воскресению. Посему в воскресный день приимем благодать воскресения. Для того и Церковь высоким проповеданием задолго прежде сзывает своих питомцев, чтобы тех, которыми давно уже болезновала, породить в это время, и воскормив, как молоком, словами оглашения, дать для вкушения твердую пищу догматов.

Иоанн проповедовал крещение покаяния, и к нему выходила вся Иудея. Господь проповедует крещение сыноположения, и кто из возложивших на Него упование не будет повиноваться? То крещение предначинательное, а это совершительное; то удаление от греха, а это - присвоение Богу. Там была проповедь одного человека - Иоанна, и всех влекла к покаянию, а тебя учат пророки: измыйтеся, чисти будите (Ис.1,16); тебя вразумляют псалмы: приступите к Нему и просветитеся (Пс.33,6); тебе благовествуют Апостолы: покайтеся, и да крестится кийждо вас во имя Господа Иисуса Христа во оставление грехов, и приимете обетование Святаго Духа (Деян.2,38); тебя приглашает к Себе Сам Господь, говоря: приидите ко Мне, вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы (Мф.11,28); ибо все это предлагалось ныне в чтении.

И ты откладываешь, раздумываешь, медлишь? С младенчества оглашаемый учением, доселе еще не приступил к истине? Всегда учась, не пришел еще в познание? Всю жизнь испытываешь, до старости высматриваешь; когда же сделаешься христианином? Когда узнаем, что ты наш? За год ждал ты настоящего года. Смотри, чтобы обещания твои не оказались простирающимися за пределы жизни. Не веси бо, что родит находяй день (Притч.27,1). Не обещай того, что не твое.

К жизни призываем тебя, человек: почему уклоняешься от призвания? Призываем к приобщению благ: зачем проходишь мимо дара? Царство Небесное отверсто; Призывающий не лжив; путь удобен, не нужно ни времени, ни расходов, ни хлопот. Что медлишь? Зачем отступаешь назад? Что боишься ига, как юница, не изведавшая ярма? Оно благо, легко (Мф.11,30); не трет шеи, но украшает, потому что не ремнем привязывается к вые, но требует, чтобы влекущий его был свободен. Видишь ли, что Ефрем обвиняется, якоже юница стрекалом стречема [1] (Ос.4,16); потому что бесчинно блуждает, презрев иго закона? Подклони свою необузданную выю; будь подъяремником [2] Христовым, чтобы, в противном случае, ослабив ремень и своевольствуя в жизни, не сделаться тебе удобоуловимым от зверей.

Вкусите и видите, яко благ Господь (Пс.33,9). Как не знающим объяснить сладость меда? Вкусите и видите. Чувство в опыте яснее всякого слова.

Иудей не отлагает обрезания по причине угрозы, что всякая душа, которая не обрежется в день осьмый, погубится из среды людей своих (Быт.17,14). А ты откладываешь обрезание нерукотворенное в совлечении… плоти, совершаемое в крещении (Кол.2,11), слышав от Самого Господа: аминь, аминь глаголю вам, аще кто не родится водою и Духом, не внидет во Царствие Божие (Ин.3,5). Там боль и язва, а здесь орошение души и врачевство для язвы сердечной.

Поклянешься Умершему за тебя? Поэтому решись спогребстись Ему крещением (Рим.6,4). Если не будешь сообразен подобию смерти Его, то как сделаешься причастником воскресения (Рим.6,5)?

Израиль крестился в Моисея во облаце и в мори (1Кор.10,2), тебе представляя прообразования и предначертывая ту истину, которая открылась в последние времена. А ты убегаешь крещения, не морем прообразуемого, но совершаемого в действительности, крещения не в облаке, но в духе, не в Моисея тебе сослужебного, но во Христа тебя сотворившего. Если бы Израиль не перешел чрез море, то не был бы отлучен от фараона; и ты, если не пройдешь чрез воду, не выйдешь из-под горького диаволова мучительства. Он не пил бы от духовного камня, если б не крестился прообразовательно; а тебе никто не даст истинного пития, если не крестишься истинно. Он, по крещении, хлеб ангельский яде (Пс.77,25); как же ты вкусишь Хлеба животнаго (Ин.6,51), если не приимешь прежде крещения? Он чрез крещение взошел в землю обетования; как же ты возвратишься в рай, не запечатлевшись крещением? Или не знаешь, что приставлено пламенное оружие… хранити путь древа жизни (Быт. 3, 24), для неверных страшное и опаляющее, а для уверовавших удобоприступное и приятно озаряющее? И Владыка соделал его обращающимся: когда видит оно верного, обращается задом, а когда видит кого-либо из незапечатленных, встречает его острием.

Илия не ужаснулся приближающихся к нему колесницы огненной и коней огненных, но, вожделевая горняго шествия, отважился на страшное, и с радостию взошел на колесницу, хотя жил еще во плоти (4Цар.2,11). А ты, когда надобно не на огненные восходить колесницы, но водою и Духом взойти на небо, не спешишь на призвание?

Илия показал силу крещения на жертвеннике всесожжений, попалив жертву не огнем, но водою. В иных случаях природа огня противоборствует воде; но, поелику в сие время вода таинственно возлита на жертвенник троекратно, то стала началом огню, и возжгла пламень, подобно елею. Принесите ми, говорит он, четыре водоносы воды, и возливайте на всесожжение и на полена… И рече: удвойте. И удвоиша. …Утройте. И утроиша (3Цар.18,34). А сим Писание показывает, что приходящий к Богу усвояется Ему крещением и что в душах, приступающих чрез веру в Троицу, воссиявает чистый и небесный свет. Если бы золото раздавал я в церкви, не сказал бы ты мне: завтра приду, завтра дашь; но, прося поспешить раздачей, потребовал бы теперь же, и негодовал бы на замедление. Но когда Великодаровитый предлагает тебе не доброцветность вещества, но душевную чистоту, придумываешь предлоги и вычисляешь причины, между тем как надлежало спешить к дару.

О чудо! Тебя обновляют без переплавки, вновь созидают без предварительного сокрушения, врачуют без ощущения боли: и ты ни во что ставишь сию благодать!

Если бы ты был рабом у людей, и объявлена была свобода рабам: не явился ли бы ты в назначенный день, не нанял ли бы за себя ходатаев, не стал ли бы умолять судей, чтобы всеми средствами выйти на свободу? Конечно, стерпел бы я пощечину, этот последний удар, наносимый рабам [3], только бы после этого освободиться от оскорблений. А когда тебя, раба не людей, но греха, призывает к свободе проповедник, чтобы избавить от плена, сделать согражданином Ангелов, объявить сыном Божиим, усыновленным по благодати, и наследником благ Христовых,- говоришь, что тебе не время еще принять даруемое.

Какие лукавые препятствия! Какие гнусные и пустые недосуги! Долго ли еще будут эти удовольствия? Долго ли эти забавы? Много времени жили мы для мира; будем наконец жить сами для себя. Что равноценно душе? Что равновесно Небесному Царству? Какой советник более достоин веры, нежели Бог? Кто благоразумнее Премудрого? Кто благопотребнее Благого? Кто ближе к нам Творца? Не было пользы Еве, что больше поверила совету змия, нежели совету Владыки. Какие безрассудные слова: "Мне некогда исцелиться; не показывай мне света: не приближай меня к Царю!" Не это ли прямо говоришь ты или даже не безумнее ли этого?

Если бы на тебе числились общественные долги, и состоящим в долгу была объявлена уступка долга, а между тем кто-нибудь старался по злобе лишить тебя части в этом прощении,- конечно, ты вознегодовал бы и возвысил свой голос, как лишаемый принадлежащей тебе доли в общей милости. А когда проповеданы тебе не только прощение прошедшего, но и будущие дары,- сам себе нанося обиду, какой не сделал бы тебе ни один враг, полагаешь, что надлежащим образом обсудил свое дело и придумал для себя полезное, то есть не воспользоваться прощением, но умереть в долгах? Притом знаешь, что и должному десятью тысячами талантов был бы прощен долг, если бы сам бесчеловечием к своему сослужителю не возобновил на себя иска (Мф.18,23-35). И нам надобно беречься, чтобы не потерпеть сего же, если, по получении сей благодати, не прощаем долгов должникам нашим: надобно беречься для того, чтобы дар оставался у нас неотъемлемо.

Войди в таинницу души своей, приведи себе на память дела свои. Если много у тебя грехов; не падай духом по причине их множества. Идеже умножися грех, преизбыточествова благодать (Рим.5,20), если только приимешь сию благодать. Ибо много задолжавшему и прощено будет много, чтобы больше возлюбил (Лк.7,41-43). А если грехи твои не велики, не важны и не к смерти, для чего беспокоишься о будущем ты, который не без мужества перенес прошедшее, и притом еще не будучи руководим законом?

Представляй, что душа твоя стоит теперь как бы на весах, и с одной стороны влекут ее к себе Ангелы, а с другой - демоны. К кому из них преклонишь свое сердце? Что одержит у тебя победу? Удовольствие ли плоти или святыня души? Наслаждение ли настоящим или вожделение будущего; Ангелы ли тебя приимут или удержат те, которые доселе обладают тобою?

Во время военных действий военачальники сообщают подчиненным условный знак, чтобы и союзники могли удобнее призывать друг друга, и от неприятелей, когда перемешаются с ними во время схватки, можно было отделиться без замешательства. Никто не узнает тебя, наш ли ты или из числа противников, если таинственными знаками не докажешь единения с нами, если не знаменался на тебе свет лица Господня (Пс.4,7). Как будет оспаривать тебя Ангел себе, как исхитит у врагов, если не знает печати? Как скажешь: "Я Божий", если не носишь на себе признаков? Или не знаешь, что Погубляющий миновал дома запечатленные, и убивал первенец в домах незапечатленных (Исх.12,23-29)? Незапечатленное сокровище удобно похищается ворами; непомеченную овцу безопасно можно отманить.

Ты юн? Приведи в безопасность свою юность уздою крещения. Миновались твои цветущие годы? Не утрать напутствия, не погуби охранительного средства, не рассчитывай на одиннадцатый час, как на первый; потому что и начинающему жизнь надобно иметь пред очами кончину.

Если бы кто из врачей обещал какими-нибудь средствами и промышлениями сделать тебя из старого молодым,- не желал ли бы ты, чтобы наступил тот день, в который бы ты увидел себя возвратившимся в цветущий возраст? А когда крещение обещает, что процветет у тебя душа, которую довел ты до обветшания и чрез беззакония сделал дряхлою и оскверненною,- презираешь Благодетеля и не спешишь воспользоваться обещанием. Ужели не пожелаешь видеть, что значит это великое чудо обетования? как человек возрождается без матери? как устаревший и тлеющий в похотех прелестных (Еф.4,22) опять приходит в силу, юнеет и возвращается к истинно цветущей юности?

Крещение - искупление пленных, прощение долгов, смерть греха, пакибытие [4] души, светлая одежда, неприкосновенная печать, колесница на небо, предуготовление Царствия, дарование сыноположения. Ужели для тебя, несчастный, так многих и великих благ предпочтительнее плотское удовольствие?

Понимаю твою медлительность, хотя и прикрываешь словами; самые дела вопиют, хотя и не слышно твоего голоса. "Оставь меня; воспользуюсь плотию для гнусных наслаждений, буду валяться в тине удовольствий, обагрять руки кровию, отнимать чужое, жить обманом, нарушать клятвы, лгать,- и тогда прииму крещение, когда, наконец, перестану делать худое". Поэтому, если грех прекрасен, держись его до конца; а если вреден тому, кто грешит, для чего закосневаешь в делах пагубных? Кто старается освободиться от желчи, тот не станет умножать ее в себе беспорядочным и невоздержным образом жизни. Надобно очистить тело от того, что беспокоит его, а не увеличивать болезнь сверх силы. Корабль виден над водою, пока поднимает груз товаров; а положи в него сверх этого, он тонет. Бойся и ты, чтобы не потерпеть тебе подобного и, сделав грехи, превышающие меру прощения, не подвергнуться кораблекрушению прежде, нежели войдешь в чаемую пристань.

Разве Бог не видит того, что делается, не знает твоих помышлений? содействует тебе в беззакониях? Сказано: вознепщевал еси беззаконие, яко буду тебе подобен (Пс.49,21). Ты же сам, домогаясь дружбы человека смертного, привлекаешь его к себе благодеяниями, говоришь и делаешь то, чему он, как догадываешься, будет рад; а желая вступить в общение с Богом и надеясь, что будешь принят Им в достоинстве сына, и между тем, делая противное Богу и бесчестя Его преступлением закона, надеешься тем самым достигнуть общения с Ним, чем наипаче оскорбляешь Его? Смотри, чтобы, в надежде искупления собирая себе множество зол, не сделать тебе того, что грехи скопишь, а прощения не получишь. Бог поругаем не бывает (Гал.6,7). Не торгуй благодатию; не говори: "Закон прекрасен, но грех приятнее". Удовольствие - диавольская уда, влекущая в пагубу. Удовольствие - матерь греха, а грех - жало смерти (1Кор.15,56). Удовольствие - пища вечного червя; оно на время утешает наслаждающегося, а впоследствии дает такие отпрыски, в которых больше горечи, чем в желчи.

Эта медленность не иное что выражает, как следующее: "Пусть сначала царствует во мне грех, после будет когда-нибудь царствовать и Господь". Сначала уды мои представлю оружия неправды греху, а потом, со временем, представлю их и оружия правды Богови (Рим.6,13). Так и Каин приносил жертвы; что было лучшего, то - в услаждение себе самому, а что похуже, то - сотворившему и даровавшему Богу. Пока способен ты к трудам - проводишь юность свою в грехах; а как скоро члены ослабели, тогда приносишь их в дар Богу, когда уже ни на что нельзя употребить их и по необходимости надо оставлять в бездействии, потому что сила утрачена от долговременного истощения. Целомудрие в старости - уже не целомудрие, а невозможность предаваться невоздержанию. Мертвого не увенчают; не тот праведник, кто не в силах делать зло. Пока есть у тебя силы, преодолевай грех разумом; ибо вот добродетель - уклоняться от зла и делать добро. А когда порок от усталости приходит в недеятельность, это само по себе не заслуживает ни похвал, ни наказаний. Если перестанешь грешить по причине возраста, это будет по милости твоей немощи. А мы хвалим тех, которые добры по произволению, а не тех, которые вынуждены какою-либо необходимостию.

Да и кто тебе твердо назначил предел жизни? Кто определил срок твоей старости? Кто у тебя достоверным поручителем за будущее? Не видишь ли, что смерть похищает и детей, увлекает и приходящих в возраст? Не один срок положен жизни. Для чего ждешь, чтобы крещение было для тебя даром горячки, когда не в состоянии уже будешь произнести спасительных слов, а может быть, нельзя тебе будет и выслушать их ясно; потому что болезнь поселится в самой голове; когда не станет у тебя сил ни воздеть руки к небу, ни стать на ноги, ни согнуть колена для поклонения, ни научиться с пользою, ни исповедание проговорить твердо, ни с Богом сочетаться, ни от врага отречься, ни даже, может быть, с сознанием следовать за порядком тайноводства, так что и присутствующие останутся в сомнении, ощутил ли ты благодать или бесчувствен к совершаемому; если даже и с сознанием приимешь благодать, то будешь иметь у себя талант, однако же не принесешь на него прибыли?

Подражай евнуху. Нашел он огласителя и не пренебрег учением: богач возводит на колесницу бедного, гордый и надменный берет человека простого и низкого и, научившись Евангелию Царствия, и веру приемлет сердцем, и не отлагает приять печать Духа. Ибо как скоро встретили они воду; се, говорит, вода. От радости вырвалось это слово! Вот искомое! Что возбраняет ми креститися? (Деян.8,36). Где произволение готово, там нет никаких преград. Призывающий человеколюбив; служитель готов; благодать неоскудеваема; будь только усердие, препятствия не будет.

Один у нас запинатель, заграждающий нам пути к спасению: его препобедим благоразумием. Он внушает нам медлительность,- восстанем на делание. Он обольщает сердца наши пустыми обещаниями,- не останемся в неведении об его замыслах. Не он ли, хотя не советует нам сегодня делать грех, однако же убеждает нас спрятать правду до завтра? Поэтому Господь, разрушая его лукавые советы, говорит: днесь аще глас Мой услышите (Пс.94,7). Тот учит: "сегодня" - мне, а "завтра" - Богу. Господь вопиет против сего: днесь услышите глас Мой. Пойми врага: не смеет он советовать, чтобы совершенно отпали мы от Бога; знает, что христианам тяжко это слышать; но обольстительными средствами достигает своего предприятия. Он мудр, еже творити злая (Иер.4,22). Видит, что мы, люди, живем настоящим, и что всякое дело у нас делается ради настоящего; потому, ухищренно похищая у нас "сегодня", оставляет нам надежды на "завтра". Потом, когда настает завтра, опять приходит этот злой наш половинщик, и требует "сегодня" - себе, а "завтра" - Господу. Так и всегда, отнимая у нас настоящее посредством удовольствий и представляя нашим надеждам будущее, незаметно уводит нас из жизни.

Такую хитрость видел я однажды в догадливой птице. Птенцов ее по слабости их сил поймать было легко: она сама кинулась, как готовая добыча, и вертясь под руками у охотников, и себя не давала взять ловцам без труда, и их не приводила в отчаяние остаться без добычи, но разными способами маня их надеждами, пока занимались ею, дала время птенцам на безопасное бегство, а потом наконец и сама улетела. Бойся, чтобы и тебе не испытать подобного, в надежде на сомнительное упуская явное.

Итак, приступи, и всецело отдайся Господу, присовокупи свое имя, припишись к Церкви. Воин заносится в списки; подвижник, записавшись, выходит на подвиг; житель города, вписавшись в число граждан, делается членом городских общин. Все сие обязан сделать и ты как воин Христов, как подвижник благочестия, имеющий жительство на небесах. Впишись в эту книгу, чтобы тебя переписали в книгу горнюю.

Учись, обучайся евангельскому образу жизни, верности очей, воздержности языка, порабощению тела, смиренному о себе мнению, чистоте мысли, истреблению в себе гнева! Вынуждают у тебя силою - приложи от себя; отнимают - не судись; ненавидят - люби; гонят - терпи; хулят - молись; умертви себя греху, распнись с Христом, всю любовь свою обрати к Господу.

"Но это трудно!" Какое же из благ достается легко? Кто, почивая, воздвиг себе победный памятник? Кто, предаваясь роскоши и услаждаясь звуками свирели, украсился венцами терпения? Никто, не пробежав поприща, не берет награды. Труды рождают славу; изнурения доставляют венцы. Многими скорбми подобает нам внити в Царствие (Деян.14,22), говорю и я. Но за этими скорбями следует блаженство в Царстве Небесном, а труды для греха ожидают геенское мучение и сетование. Ибо, если рассмотреть строго, то и диавольские дела делателям беззакония обходятся не без труда. Нужно ли проливать пот для целомудрия? Но блудник весь облит потом, его истомляет сластолюбие. Воздержание отнимает ли чего-нибудь столько у тела, сколько портит гнусная и бешеная невоздержность? Бессонны ночи у тех, которые проводят их во всенощных молитвах, но гораздо тяжелее очи тех, которые неусыпно делают неправды. Страх быть уловлену и страсть к удовольствиям совершенно гонят всякое упокоение. Если же, избегая узкого пути, ведущего ко спасению, идешь пространным путем греха,- боюсь, чтобы продолжая идти широкою дорогою, не нашел ты и пристанища, соответственного этому пути.

"Но сокровище беречь трудно!" Бодрствуй, брат! У тебя, если захочешь, будут помощники; стрегущая ночи молитва, охранитель дома пост, назидающее душу псалмопение. Их приими к себе в сообщество; пусть они бодрствуют с тобою на стражах, охраняя твои драгоценности! Скажи мне, что лучше: обогатившись ли, терпеть нам беспокойство при охранении драгоценностей, или в самом начале не иметь, что и оберегать! Никто не отвергает благ из страха лишения. В таком случае не состоялось бы ни одно человеческое дело, если бы при каждом занятии стали мы рассчитывать неудачи. С земледелием идет рядом бесплодие земли, с торговлею - кораблекрушение, с супружеством - вдовство, с воспитанием детей - потеря их. Однако же мы беремся за дела, опираясь на лучшие надежды и исполнение чаемого, возлагая на устрояющего дела наши - Бога.

На словах уважаешь ты святыню, а на деле проводишь жизнь в числе отверженных. Смотри, чтобы не раскаяться тебе со временем в злых начинаниях, когда в раскаянии не будет уже для тебя пользы. Да уцеломудрит тебя пример дев; они, не имея елея в сосудах, когда надлежало им взойти с Женихом, тогда уже приметили, что не достает у них необходимого. За то Писание и назвало их юродивыми, что, время употребления елея потратив на ходьбу и покупку, сами не заметили, как лишили себя светлости брачного чертога. И ты, откладывая год за год, месяц за месяц и день за день и не приемля елея, этой пищи свету, не впади наконец в день, которого не чаешь, и в который оскудеют уже у тебя истоки жизни. Отовсюду будет нищета и безутешная скорбь, потому что откажутся от тебя врачи, откажутся домашние. Тогда, стесняемый учащенным и сухим дыханием, потому что сильная горячка жжет и пожирает твою внутренность, восстанешь из глубины сердца и не найдешь разделяющего печаль твою. Проговоришь что-нибудь тихо и слабо, но не будет слушающего; и все, что ни скажешь, останется в пренебрежении, как бред. Кто тогда преподаст тебе крещение? Кто напомнит тебе, потерявшему память от страдания? Ближние - в унынии, не участвующие в скорби пренебрегают этим, друг медлит напоминанием, боясь привести тебя в смущение, а может быть, и врач обманывает, и сам ты ошибаешься в себе по естественному животолюбию. Ночь! Помощников нет ни одного; крещающий не приходит; смерть близко; пришедшие за душой торопят. Кто избавит тебя? Бог тобою презренный? Он послушает тогда, потому что ты слушаешь Его ныне? Он даст еще отсрочку, потому что прекрасно ты пользовался данною? Никтоже да льстит себе суетными словесы (Еф.5,6). Ибо внезапу нападет на тебя всегубительство (1Фес.5,3), и постигнет переворот, подобно буре. Приидет грозный Ангел, насильно поведет и повлечет душу твою, связанную грехами, часто обращающуюся к тому, что оставляет здесь, и рыдающую безгласно; потому что уже сомкнулось орудие плача.

О, сколько будешь ты терзать сам себя! Как восстенешь, без пользы раскаиваясь в своих начинаниях, когда увидишь светлость праведников при торжественном раздаянии даров и унылость грешных в самой глубокой тьме! Что скажешь тогда в сердечной своей муке? "Увы мне, что не сверг я с себя тяжкого бремени греха, когда так легко было сложить его, но привлек кучу этих зол! Увы мне, что не омыл я своей скверны, но заклеймен грехами! Теперь был бы я с Ангелами, теперь наслаждался бы я небесными благами. О, лукавые мои рассуждения! За временное наслаждение греха бессмертно мучусь, за удовольствие плоти предан теперь огню. Праведен суд Божий! Меня призывали, и я не слушал; меня учили, и я не внимал; мне представляли свидетельства, а я смеялся". Так и подобно сему будешь говорить, оплакивая сам себя, если смерть похитит тебя прежде крещения.

Или убойся геенны, человек, или возжелай Царствия. Не презирай призывания. Не говори: имей мя отречена (Лк.14,18) по тому и тому. Никакой предлог не достаточен к извинению. Мне приходится плакать, когда размышляю, что постыдные дела предпочитаешь великой славе Божией и, по приятности невоздержания, неразрывно привязываясь ко греху, сам себя отлучаешь от обетованных благ, преграждая себе возможность увидеть блага Иерусалима Небесного. Там тьмы Ангелов, сонмы первородных, престолы Апостолов, председательства пророков, скипетры патриархов, венцы мучеников, похвалы праведников. Возжелай, чтобы к ним быть причисленным и тебе, омытому и освященному по дару Христа; потому что Ему слава и держава во веки веков. Аминь.

Примечания
1. Как упрямая телица.
2. Рабом.
3. Здесь указывается на римский обычай отпускать рабов, как говорилось у них, per vindictam. Господин отпускаемого на свободу раба приводил его к претору, давал ему пощечину с уверением, что может идти, куда хочет.
4. Возрождение, новая жизнь.

© Библиотека "Благовещение"
Святитель Василий Великий. Беседы. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2001
 

Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
 

Беседа 14. На упивающихся

Вечерние зрелища побуждают меня к слову; но опять и удерживает мое стремление, притупляет мое усердие бесполезность прежних трудов. И земледелец, когда не взошли у него первые семена, не с таким радением начинает сеять на тех же пашнях в другой раз. Если после стольких увещаний, которые неопустительно делал я, вразумляя вас в предшествовавшее время, и которых не прекращал, в течение этих седми недель поста, возвещая вам Евангелие благодати Божией, - не было пользы, то с какими надеждами буду говорить ныне?

О, сколько ночей напрасно проводили вы во бдении! Сколько дней напрасно собирались сюда! И о если бы еще напрасно! Ибо кто, преуспев в добрых делах, снова возвратился потом к прежнему обычаю, тот не только потерял награду понесенных трудов, но даже достоин тягчайшего осуждения; потому что, вкусив доброго Божия глагола и удостоившись ведения таин, все это утратил, уловленный кратковременным удовольствием. Ибо сказано: малый достоин есть милости, сильнии же сильне истязани будут (Прем.6,6). Один вечер, одно приражение врага разрушили и в ничто обратили весь этот труд.

Поэтому какому теперь быть усердию к слову? И я бы умолк (знайте это), если бы не устрашал меня пример Иеремии, который, когда не хотел говорить непокорному народу, испытал на себе им самим описанное, а именно, что был у него огонь во внутренности, и расслабел он отвсюду, и не мог носити (Иер.20,9).

Невоздержные жены, забыв страх Божий, презрев вечный огонь, в тот самый день, когда, ради воспоминаемого воскресения, надлежало им сидеть в домах и иметь в мысли оный день, в который отверзутся небеса, явится же нам с небес Судия, и трубы Божии, и воскресение мертвых, и праведный суд и воздаяние каждому по делам его,- вместо того, чтобы сие иметь в мыслях, очищать сердца свои от лукавых помышлений, стирать слезами прежние грехи и уготовляться к сретению Христа в великий день Его явления,- сринув с себя иго служения Христова, сбросив с головы покровы благоприличия, презрев Бога, презрев Ангелов Его, бесстыдно выставляя себя напоказ всякому мужескому взору, распустив волосы, влача за собою одежды и, вместе, играя ногами, с наглым взором, с разливающимся смехом, неистово предаваясь пляске, привлекая к себе всю похотливость молодых людей, составив лики за городом при гробах мучеников, освященные места сии соделали местом собственного своего позора, осквернили воздух любодейными песнями, осквернили землю, нечистыми ногами попирая ее во время пляски; себя самих выставив, как зрелище, толпе юношей, став подлинно бесстыдными, совершенно исступленными, не оставив уже и возможности превзойти их в неистовстве.

Как умолчу об этом? Как и оплачу сколько должно? Вино было у нас причиною погибели душ, вино, по дару Божиему данное целомудренным к облегчению в немощи, но сделавшееся ныне для похотливых оружием невоздержания. Пьянство - этот добровольно накликаемый бес, чрез сластолюбие вторгающийся в душу, пьянство - матерь порока, противление добродетели, делает мужественного робким, целомудренного похотливым, не знает правды, отнимает благоразумие. Как вода враждебна огню, так неумеренность в вине угашает рассудок.

Поэтому медлил я несколько говорить против пьянства, не потому что это зло мало и может быть оставлено без внимания, но потому что никакой пользы не принесло бы слово. Если пьяный не владеет умом и омрачен, то делающий ему выговор напрасно тратит слова для неслушающего. Поэтому кому же стал бы я говорить, если имеющий нужду в увещании не слышит того, что говорят, а целомудренный и трезвый чист от этой страсти, и ему не нужна помощь слова? Какое же средство употребить мне в настоящем случае, если и слово бесполезно, и молчание неприлично? Оставить ли без попечений? Но нерадение опасно. Или сказать нечто против упивающихся? Но буду оглашать мертвый слух. Разве как в заразительных болезнях врачи тел предохранительными пособиями приводят в безопасность здоровых, а к одержимым недугом и рук не прикладывают, так и вам вполовину будет полезно слово, послужив охранением для незараженных, а не освобождением и исцелением от недуга для одержимых им.

Чем отличен от бессловесных ты, человек? Не даром ли разума, который получив от своего Творца, стал ты начальником и господином всей твари? Поэтому лишивший себя смысла опьянением приложися скотом несмысленным и уподобися им (Пс.48,13). А я сказал бы лучше, что упившийся несмысленнее скотов, потому что все четвероногие и звери в определенные сроки имеют стремление к совокуплению; но у кого душа связана упоением, и тело наполнено неестественным жаром, те во всякое время, во всякий час стремятся к нечистым и срамным объятиям. И не это одно производит в них неразумие, но и превратность чувств показывает, что опьяневший хуже всякого скота. Ибо какая скотина так недостаточно видит и так недостаточно слышит, как упившийся? Самых близких не узнают упившиеся, а к чужим нередко бегут, как к знакомым. Часто прыгают через тень, как через ручей или ров. А слух у них наполнен звуками и шумом, как бы бушующего моря. Им представляется, что земля подымается вверх, и горы идут кругом. Они иногда смеются неумолчно, а иногда беспокоятся и плачут безутешно; то дерзки и неустрашимы, то боязливы и робки. У них сон тяжелый, почти непробудный, удушающий, близкий к действительной смерти, а бодрствование бесчувственнее самого сна; потому что жизнь их есть сновидение; у кого нет одежды, кому нечего есть завтрашний день, в опьянении царствуют, предводительствуют войсками, строят города, делят деньги. Такими мечтаниями, таким обольщением наполняет сердца их кипящее в них вино. Другие бывают приведены в противоположные сим страсти: впадают в отчаяние, делаются унылы, беспокойны, слезливы, боятся всякого шума, от всего приходят в ужас. Одно и то же вино, по различным сложениям тела, производит в душах различные страсти. У кого, приводя кровь в волнение, расцветет на поверхности тела, тех делает светлыми, приятными и радостными; а у кого своею тяжестию подавит сложение, сжимая и сгущая их кровь, тех приводит в противоположное расположение. Нужно ли еще говорить о множестве других страстей, о своенравии, о раздражительности, о склонности на все жаловаться, о переменчивости души, о криках и смятениях, об удобоприемлемости всякого обмана, о неспособности удержаться от гнева? Невоздержность в удовольствиях из вина льется, как из источника, и вместе с упояющим питием вторгается недуг похотливости, от которого наглость упившихся превосходит всякое неистовое стремление скотов к другому полу. Бессловесные знают уставы естества, а упившиеся ищут в мужском поле женского, и в женском - мужского.

Не легко изобразить и словом, сколько зол происходит от пьянства. Вредоносность заразы действует на людей не во мгновение времени, но по мере того, как воздух постепенно вносит в тело происходящую от него порчу; но вред от вина вторгается вдруг. Ибо таким образом погубив душу свою, и как бы испестривши себя всякою нечистотою, упившиеся расстраивают и самое телесное сложение. Они не только чахнут и тают от излишка удовольствий, которые разжигают к похотливости, но и при самой тучности тело у них наполнено влаг и мокрот и лишено жизненной силы. Глаза у них поблекшие, лицо бледное, дыхание трудное, язык нетвердый, произношение неявственное, ноги слабые, как у детей, отделение излишеств производится само собою, вытекая, как из мертвого. Они жалки среди своих наслаждений и еще более жалки, нежели обуреваемые среди моря, когда волны, догоняя одна другую и заливая их собою, не дают им выбиться из волнения. Так и у этих людей погрязают души, затопляемые вином. Поэтому как корабли, застигнутые бурею, когда начинают заливаться водою, по необходимости облегчают, сбрасывая с них груз, так и для упившихся необходимо облегчение от обременяющего их. Но изрыгая и изблевывая, едва освобождаются от бремени и в той мере более жалки несчастных пловцов, что пловцы слагают вину на ветры и море, на внешние бедствия, а упившиеся произвольно навлекают на себя бурю опьянения. Жалок одержимый бесом, а упившийся, хотя терпит то же, не достоин сожаления, потому что борется с произвольно накликанным бесом.

Упившиеся составляют и пьянственные врачевства, не для того ухищряясь, чтобы не потерпеть какого зла от вина, но для того, чтобы непрестанно быть в упоении. Для них короток день; и ночи, даже зимней, им мало на питье. Нет и конца сему злу. Вино само себя ведет к большему, оно не удовлетворяет потребности, но делает неизбежною потребность другого питья, воспламеняя упившихся и непрестанно возбуждая к большей жажде.

Но когда думают, что у них желание пить неутолимо, тогда испытывают противное тому, чего желали. Ибо от непрестанного наслаждения увядают чувства. Как чрезмерный блеск омрачает зрение, и как оглушаемые сильным шумом непомерностию поражения бывают доведены до того, что вовсе не слышат,- и упивающиеся, от чрезмерного сластолюбия, сами того не примечая, теряют ощущения удовольствия. Вино для них не вкусно и водяно, хотя ничем не разведено; вино молодое представляется на вкус тепловатым, хотя оно весьма прохладно, да и самый снег не может утушить пламени, возжженного внутри их излишеством вина.

Кому горе? Кому молва? Кому судове? Кому горести и свары? Кому сокрушения вотще? Кому сини очи? Не пребывающим ли в вине, и не назирающим ли, где пирове бывают? (Притч.23,29-30). Горе! - это - восклицание оплакивающего. Упивающиеся же достойны плача, потому что пьяницы… Царствия Божия не наследят (1Кор.6,10). А молва, по причине смятения, производимого вином в помыслах. И горести от неприятных последствий этого удовольствия - пить; потому что у них связаны бывают ноги, связаны руки от испарений, какие передает им упоение. Впрочем, и прежде сих недугов, во время самого питья, с ними бывают припадки, свойственные помешанным в уме. Ибо когда мозговые оболочки наполняются чадом, какой возгоняет испаряющееся вино,- голова поражается нестерпимыми болями, и, не имея сил держаться на плечах прямо, опадает туда и сюда, качаясь на позвонках. А сварами называет беседы во время пиршеств неумеренные и состоящие в спорах. И сокрушения вотще бывают у пьяниц, которые от опьянения не могут стоять на ногах; ибо шатаясь падают во всех возможных видах, отчего необходимо иметь на теле сокрушения вотще.

Но кто скажет это людям, преданным пьянству? Голова у них тяжела от опьянения, они дремлют, зевают, видят как в тумане, чувствуют тошноту. Потому не слушают учителей, которые во многих местах взывают им: не упивайтесь вином, в немже есть блуд (Еф.5,18); и еще: невинно вино, укоризненно же пьянство (Притч.20,1); а не слушая их, поэтому собирают плоды пьянства. Тело у них отекает, глаза влажны, уста сухи и горят. Как овраги, пока текут в них весенние потоки, кажутся полными, а по прошествии наводнения остаются сухими, так и уста пьяниц, пока налиты вином, полны и влажны, а едва оно протекло чрез них, оказываются сухими и лишенными влаги; непрестанно же насилуемые и наливаемые вином без меры, теряют и жизненную влажность. Ибо какое человеческое сложение будет так крепко, чтобы противиться всем худым последствиям пьянства? Есть ли какое средство телу, которое непрестанно разгорячается и всегда бывает напитано вином, не сделаться слабым, хилым, истощенным? От сего происходит дрожание и расслабление. Поелику от излишнего употребления вина дыхание прерывается, нервы теряют свою напряженность, то происходит трясение во всем составе тела. Для чего же навлекаешь на себя Каиново проклятие, трясясь и вертясь всю жизнь? Ибо тело, когда нет у него естественной опоры, по необходимости колеблется и шатается.

Долго ли будет это вино? долго ли это пьянство? Есть, наконец, опасность, что из человека сделаешься ты грязью. Так весь ты растворен вином, и перегнил с ним от ежедневного опьянения, издавая от себя запах вина, притом перегорелого, подобно сосуду, ни на что уже негодному. Таких людей оплакивает Исаия: горе востающим заутра и сикер гонящим, ждущим вечера: вино бо сожжет я: со гусльми бо… и свирельми вино пиют, на дела же Господня не взирают и дел руку Его не помышляют (Ис.5,11-12). У евреев в обычае называть сикером всякий напиток, который может произвести опьянение. Итак, людей, которые с наступлением дня назирают, где пирове бывают (Притч.23,30), заглядывают в места винопродажи и в корчмы, принимают друг друга, чтобы вместе пить, и на заботы о подобных вещах истощают все душевное попечение, пророк оплакивает за то, что они не оставляют себе ни малого времени на размышление о чудесах Божиих. Ибо не дают очам своим досуга воззреть на небо, изучить красоты его, рассмотреть все благоустройство существ, чтобы из стройного их чина уразуметь Создателя. Но едва начинается день, украшают места своих пиршеств испрещренными коврами и цветными завесами, выказывают рачительность и тщательность в приготовлении сосудов для пития, расстанавливая сосуды прохлаждающие, чаши и фиалы, как бы напоказ и для зрелища; как будто разнообразие сосудов может утаить от них пресыщение, а обмен и передача чаш доставить достаточное промедление во время питья. Бывают же при этом какие-то князья вечеринок, главные виночерпии и учредители пира: в беспорядке придуман порядок, и в неблагочинном деле - устройство, чтобы, как мирским властям придают важности оруженосцы, так и пьянство, подобно царице, окружалось служителями, и избытком усердия закрывался позор его! Сверх того, венки и цветы, благовонные масти и курения и тысячи придуманных посторонних увеселений доставляют большее развлечение гибнущим. Потом, с продолжением пиршества и начинаются вызовы, кто больше выпьет, состязания и подвиги между домогающимися чести превзойти друг друга в пьянстве. И законодателем этих подвигов у них диавол, а наградою за победу грех. Ибо кто больше вливает в себя цельного вина, тот получает от других победные венки. Подлинно, слава в студе их (Флп.3,19). Состязаются друг с другом, и сами себе отмщают. Какое слово может следить за гнусностию происходящего? Все исполнено неразумия, все полно смятения! Побежденные упиваются, упиваются и победители, а прислужники смеются; руки отказались служить, уста не принимают, чрево расторгается, но зло не престает. Бедное тело, лишившись естественной силы, расслабело, не выдерживая насилия неумеренности.

Жалкое зрелище для очей христианских! Того, кто цветет возрастом, полон телесных сил, отличен в воинских списках, того лежащего переносят домой; он не может стоять прямо и идти на своих ногах. Кто должен быть страшен врагам, тот делается поводом к смеху детям на торжище. Он низложен без меча, убит без врагов. Человек вооруженный, в самом цвете лет, стал добычею вина, готов потерпеть от врагов, что им угодно. Пьянство - утрата рассудка, истощение силы, безвременная старость, кратковременная смерть. Упившиеся - что иное, как не языческие идолы? Очи имут, и не видят: уши имут, и не слышат (Пс.113,13-14); руки расслабели, ноги онемели. Кто злоумыслил это? Кто виновник сих зол? Кто растворил нам этот ад неистовства? Человек! из пиршества сделал ты битву. Выкидываешь юношей, выводимых под руки, как бы раненых с поля сражения, цвет юности умертвив вином. Зовешь к себе как друга на ужин, а выкидываешь от себя замертво, угасив в нем жизнь вином.

Когда по мнению других пресыщены вином, тогда начинают пить, и пьют подобно скотам, как бы из явившегося вдруг источника, в котором открылось столько же ключей, сколько возлежащих. Ибо в продолжении пиршества входит к ним юноша, мужественный по сложению плеч, еще не пьяный, неся огромный фиал прохлажденного вина. Оттолкнув их виночерпия, становится он на средину и чрез изогнутые трубки поровну делит пирующим опьянение. Вот новая мера неумеренности, чтобы, равномерно друг с другом предаваясь невоздержности, никому не превзойти другого в питье. Ибо, разделив между собою трубки, и каждый взяв обращенную к нему, подобно быкам, как бы из какого водоема, не переводя дыхания пьют, поспешая столько втянуть в гортань, сколько прохлаждающий сосуд дает им сверху чрез серебряные водопроводы. Склонив взор на бедное свое чрево, вымеряй величину выпиваемого сосуда; его вместимость равняется одному котплу [1]. Смотри не на сосуд, скоро ли его опорожнишь, но на собственное свое чрево, потому что оно давно наполнено.

Поэтому горе востающим заутра и сикер гонящим, ждущим вечера, и день проводящим в упоении; потому что нет уже у них времени на дела Господни взирать, и о делах рук Его помышлять. Вино бо сожжет я. Жар, производимый вином, сообщаясь плоти, делается поджогою для разжженных стрел врага. Вино потопляет рассудок и ум и возбуждает, подобно рою пчел, страсти и сластолюбие. Какая колесница, влачимая молодыми конями, так бесчинно несется, сринув с себя возницу? Всякий корабль не управляемый кормчим и несомый по волнам, куда случится, не безопаснее ли упившегося? После подобных бед, мужчины и женщины, составив вместе общие лики, и предав души винолюбивому демону, язвят друг друга жалами страстей. С обеих сторон смех, срамные песни, любодейные положения тела, возбуждающие к похотливости.

Скажи мне: ужели ты смеешься и услаждаешься постыдным наслаждением, когда надлежало бы плакать и стенать о предшествовавшем? Поешь любодейные песни, отринув псалмы и песнопения, которые выучил. Движешь ногами и скачешь, как помешанный, пляшешь непристойно, когда надобно прегибать колена для поклонения? Кого стану оплакивать? дев ли, не вступивших в замужество, или тех, которые уже носят иго супружества? Одни пришли домой, не имея уже девства; другие не возвратились к мужьям целомудренными. Ибо, если некоторые избежали греха телесного, то, без сомнения, приняли растление в душу. То же самое должно сказать мне и о мужчинах. Ты худо посмотрел, и на тебя смотрели худо: иже воззрит на жену ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею (Мф.5,28). Ежели случайные встречи столько опасны для взирающих мимоходом, то каковы нарочитые сходбища, где можно видеть женщин, не имеющих стыда от опьянения, принимающих на себя распутный вид, поющих нежные песни, одно слышание которых может возбудить в невоздержных все неистовство сластолюбия? Что скажут или чем оправдывают себя те, которые на таких зрелищах собирают рой бесчисленных зол? Скажут ли, что не для того смотрели, чтобы возбудить похоть? Итак, по непреложному определению Господню, они подлежат осуждению за любодейство.

Как Пятидесятница приимет вас, поругавших так Пасху? В Пятидесятницу было явное и всем видимое сошествие Духа Святого,- а ты предварительно соделал себя жилищем сопротивного духа, стал храмом идольским, вместо того, чтобы тебе стать храмом Божиим чрез вселение Духа Святого. Ты навлек на себя клятву пророка, который говорит от лица Божия: превращу праздники ваши в жалость (Ам.8,10). Как будете начальствовать над рабами, когда сами, подобно невольникам, порабощены похотями несмысленными и вреждающими (1Тим.6,9)? Как будете вразумлять детей, когда сами ведете жизнь неразумную и бесчинную?

Итак, что же? Оставить ли мне вас в таком состоянии? Но боюсь, чтобы бесчинный не сделался еще развратнее, и уязвленный от него не был многою скорбию пожерт (2Кор.2,7). Ибо сказано: исцеление утолит грехи велики (Еккл.10,4). Пост да уврачует пьянство; псалом - срамные песни; слезы да будут врачевством смеха. Вместо пляски преклони колена; вместо рукоплесканий ударяй в грудь; а нарядность в одежде да заменит смирение. И паче всего милостыня да искупит тебя от греха. Ибо избавление мужа… свое ему богатство (Притч.13,8): приими многих несчастных в общение молитвы, да будет тебе отпущено измышление пророка.

Когда седоша людие ясти и пити… и восташа играти (а игранием их было идолослужение; Исх.32,6), тогда левиты, вооружаясь на своих братьев, освятили руки свои для священства. Так и вам, боящиеся Бога, которые восскорбели о срамоте предосудительных дел, заповедуем следующее: если увидите раскаивающихся в неприличии сделанного, состраждите с ними, как с собственными вашими больными членами. Если увидите непокоряющихся и презирающих вашу о них скорбь, - изыдите от среды их и отлучитеся… и нечистоте не прикасайтеся (2Кор.6,17), чтобы таким образом устыдившись пришли они в познание собственного своего греха; а вы прияли награду Финеесовой ревности (Чис.25,7-13), по праведному суду Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

Примечания
1. Мера жидкостей, заключающая в себе около 12 кубических дюймов.

© Библиотека "Благовещение"
Святитель Василий Великий. Беседы. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2001

 

Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
 

Беседа 15. О вере

Непрестанно памятовать о Боге - благочестиво, и в этом боголюбивая душа не знает сытости; но описывать словом Божественное - дерзко; потому что и мысль далеко не досязает достоинства предмета, а опять и слово не ясно изображает представляемое мыслью. А поэтому, если и мысль наша во многом ниже великости предмета, а слова ниже и самой мысли; то как же не быть необходимым молчанию, чтобы иначе и это чудо богословия не оказалось у нас близким к опасности от низости речений? Посему, хотя во всех разумных существах природою всеяно желание славить Бога: однако же говорить о Нем по достоинству все равно недостаточны. Превосходим мы друг друга ревностью к благочестию, но никто не ослеплен и не самообольщен до такой степени, чтобы стал почитать себя достигшим самой высоты разумения. Напротив того, чем кто более, по-видимому, преуспел в ведении, тем более чувствует свою немощь. Таков был Авраам, таков был Моисей. Когда пришли они в состояние видеть Бога, сколько человеку видеть можно: тогда наипаче уничижил себя каждый из них, - Авраам именуя себя землею и пеплом (Быт.18,27), а Моисей называя себя худогласным и косноязычным (Исх.4,10), потому что видел немощь языка своего, не способного служить величию уразумеваемого.

Не поелику ныне всякий слух отверст к слушанию богословия, и таковым слушанием не может насытится церковь, подтверждая собою слово Екклесиаста, что не насытится ухо слышания (Еккл.1,8): то необходимо говорить по мере сил. Скажем же о Боге, не каков Он Сам в Себе, но сколько нам о Нем говорить можно. Как по тому, что не можем объять глазами всего пространства между небом и землей, не отказываемся уже и столько смотреть на оное, сколько можем: так и теперь в немногие речения заключим благочестие, величию же Естества уступим победу над всяким словом. Ибо и ангельские языки, каковы бы они ни были, и Архангельские, даже в совокупном соединении со всею умною природою, не могут изразить и малейшей части, не только что сравниться с целым.

А ты, если хочешь говорить или слышать о Боге, отрешись от своего тела, отрешись от телесных чувств, оставь землю, оставь море, сделай, чтоб воздух был ниже тебя, минуй времена года, их чинный порядок, украшения земли, стань выше эфира, пройди звезды, их чудеса, их благолепие, величину, пользу, какую доставляют целому, благоустройство, светлость, положение, движение и то, сколько имеют они между собою связи, или расстояния. Протекши все это умом, обойдя небо и став выше его, одною мыслию обозри тамошние красоты: пренебесные воинства, ликостояния Ангелов, начальства архангелов, славу Господствий, председания Престолов, Силы, Начала, Власти. Миновав все сие, оставив ниже своих помышлений всю тварь, возведя ум за пределы сего, представь в мысли Божие естество неподвижное, непревратное, неизменное, безстрастное, простое, несложное, нераздельное, свет неприступный, силу неизреченную, величину безпредельную, славу лучезарную, доброту вожделенную, красоту неизмеримую, которая сильно поражает уязвленную душу, но не может по достоинству изображена быть словом.

Там Отец, и Сын, и Святой Дух, - несотворенное естество, владычественное достоинство, естественная благость. Отец - начало всего, причина бытия существ, корень живущих. Отсюда происшел источник жизни, мудрость, сила, неразнственный образ невидимого Бога, от Отца рожденный Сын, живое Слово, сущий Бог и сущий у Бога; сущий, а не привзошедший; существующий прежде веков, а не в последствии стяжанный; Сын, а не стяжание; Производитель, а не произведение; Творец, а не тварь; сущий всем тем, чем есть Отец. Сын, сказал я, и Отец. Обрати внимание на сии личные свойства. Пребывая в том, что Он - Сын, Он есть все то, что есть Отец, по изречению самого Господа, Который говорит: вся, елика имать Отец, Моя суть (Ин.16,15). Ибо действительно Образу принадлежит все то, что есть в Первообразе. Видехом, говорит Евангелист, славу Его, славу, яко Единороднаго от Отца (Ин.1,14). То есть, не по дару и благодати даны Ему чудеса, но по естественному общению Сын имеет достоинство Отчего Божества. Ибо принимать 0 общее достояние твари; но иметь по естеству - свойственно Рожденному. Посему, как Сын, естественно обладает Он принадлежащим Отцу; как Единородный, имеет все в Самом Себе совокупно, ничего не разделяя с другим. Поэтому из самого наименования: Сын, научаемся, что Он имеет общее с Отцом естество; не по повелению сотворен Сыном, но из сущности воссиял неотступно, не во времени соединен с Отцом, равен Ему в благости, равен в силе, имеет общую с Ним славу. Ибо что иное, как не печать и образ, показывающий в себе всецелого Отца?

А что после сего, домостроительствуя спасение людей, которое показал, явившись нам во плоти, говорит Он тебе относительно к телесному устроению, называя Себя посланным (Ин.5,36), не могущим о Себе творити ничесоже (30), приявшем заповедь (10,18), и тому подобно: то сие да не подаст тебе повода к уничижению Единородного; потому что снисхождение к твоей немощи не должно быть умалением достоинства сильного. Напротив того, естество разумей боголепно, а уничижительные речения принимай в отношении к домостроительству. Если бы мы в настоящем слове захотели о таких речениях рассуждать подробно; то, неприметным для себя образом, ввели бы в предмет свой великое и даже бесчисленное множество слов.

Но возвратимся к предположенному, а именно, к тому, что мысль, когда она в состоянии очистить себя от вещественных страстей, оставить ниже себя всякую умопредставляемую тварь и, подобно какой-нибудь рыбе, из глубины изникнуть на самую поверхность, став в чистоте твари, там узрит Духа Святого, где Сын и где Отец, узрит, что и Дух, сосущественно и по естеству, имеет все - благость, правоту, святыню, жизнь. Ибо сказано: Дух Твой благий (Пс.142,10); и еще: Дух прав (Пс.50,12); и еще: Дух Святый (14). И Апостол говорит: закон Духа жизни (Рим.8,2). Все это не приобретено Им, и не в последствии привзошло: но как от огня неотделимо, что он греет, и от света, что он светит; так неотделимо и от Духа, что Он святит, животворит, что Он - благость, правота. Поэтому Дух состоит там, - там, в блаженном Естестве; не ко множеству причисляется, но умосозерцается в Троице; единично возвещается, а не включается в сочетания многих. Ибо как Отец един, и Сын един, так един и Святый Дух. Служебные же духи в каждом чине представляют нам едва исчислимое множество. Посему не ищи в тварях Того, Кто выше твари; Освящающего не низводи в ряд с освящаемыми. Дух наполняет Ангелов, наполняет Архангелов, освящает Силы, все животворит. Он, разделяемый всей твари, и каждою тварью в своей мере приемлемый, не умаляется от множества причастников. Хотя всем подает свою благодать; однако же не тратится на приобщающихся, но и принимающие исполняются, и Сам Он не оскудевает. И как солнце, освещая тела, и в различных видах имея их своими причастниками, не умаляется от множества причащающихся: так и Дух, всем сообщая Свою благодать, пребывает неумаленным и нераздельным. Всех просвещает к познанию Бога, вдохновляет пророков, умудряет законодателей, совершает священников, укрепляет царей, приводит в благоустройство праведных, украшает целомудренных, сообщает дарование исцелений, оживотворяет мертвых, разрешает узников, усыновляет чуждых. Производит сие чрез рождение свыше. Если возьмет мытаря верующего, делает его Евангелистом (Мф.9,9). Если будет в рыбаре, совершает его Богословом (14,19). Если найдет гонителя кающегося, соделывает его Апостолом языков, проповедником веры, сосудом избранным (Деян.9,15). Им немощные крепки, бедные богатеют; Им невежды словом мудрее мудрых. Павел немощен, но присутствием Духа главотяжи пота тела его сообщают исцеление приемлющим (Деян.19,20). И сам Петр был обложен немощными телом, но, по обитающей в нем благодати Духа, тень, падавшая от тела его, прогоняла болезни страждущих (Деян.5,15). Бедны были Петр и Иоанн, потому что не имели сребра и злата: но подавали здравие, которое драгоценнее многих золотых монет. Ибо хромый, от многих получая золотые монеты, оставался еще нищим, но, прияв благодать от Петра, перестал нищенствовать, скача, как елень, и хваля Бога (Деян.3,6-8). Иоанн не знал мирской мудрости, но силою Духа провещевал глаголы, в которые не может проникать никакая мудрость. Дух и на небе пребывает, и землю наполняет; везде присутствует, и ничем не объемлется. Всецело обитает в каждом, и всецело пребывает с Богом. Не служебно преподает дары, но полновластно разделяет дарования; ибо сказано: разделяет властию, коемуждо якоже хощет (1Кор.12,11). Хотя посылается по домостроительству, но действует свободно.

Будем молиться, чтобы пребывал Он в душах наших, и ни в какое время не оставлял нас, по благодати Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава во веки веков! Аминь.

© Творения иже во святых отца нашего Василия Великаго Архиепископа Кесарии Каппадокийския, - М, Паломник, ч. IV 1993. Репринт 1846 г.

Наверхъ / Къ оглавленiю раздѣла

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
 

Бесѣда 16. На слова: въ началѣ бѣ Слово (Іоан. 1, 1).

Всякое евангельское изреченіе возвышеннѣе прочихъ наставленій Духа, поколику въ послѣднихъ глаголахъ намъ чрезъ рабовъ-Пророковъ, а въ евангеліяхъ самолично бесѣдовалъ съ нами Владыка. Наиболѣе же велегласный въ самой евангельской проповѣди, вѣщавшій то, что невмѣстимо всякому слуху и выше всякаго разумѣнія, есть Іоаннъ сынъ громовъ. И теперь только слышали мы чтенное начало его евангельской книги. Въ началѣ бѣ Слово, и Слово бѣ у Бога, и Богъ бѣ Слово.

Знаю, что многіе изъ тѣхъ, которые непричастны слову истины и кичатся мірской мудростью, дивились словамъ симъ и отважились включить ихъ въ собственныя свои сочиненія; ибо діаволъ — тать, и наши ученія разглашаетъ своимъ провѣщателямъ. Α если и плотская мудрость столько дивилась силѣ словъ сихъ; что будемъ дѣлать мы, ученики Духа? Мимоходомъ ли выслушаемъ, и такое только сдѣлаемъ заключеніе, что есть въ нихъ нѣкоторая небольшая сила? Но кто столько страждетъ безчувственностію, чтобы не поразиться такою красотою мысли, столь непостижимою глубиною догматовъ, и не пожелать истиннаго ихъ уразумѣнія?

Однако удивляться прекрасному не трудно; пріобрѣсти же точное понятіе ο томъ, что приводитъ въ удивленіе, сіе трудно и неудободостижимо. Ибо нѣть человѣка, который бы не превозносилъ похвалами и сего чувственнаго солнца, съ услажденіемъ смотря на его величину, красоту, соразмѣрность его лучей и яркій блескъ. Впрочемъ, если поупорствуетъ съ большимъ усиліемъ устремить свои взоры на солнечный кругъ; не только не увидитъ желаемаго, но повредитъ наконецъ и вѣрность зрѣнія. Чему-то подобному, какъ думаю, подвергнется мысль, усиливающаяся произвести подробное изслѣдованіе сихъ реченій: въ началѣ бѣ Слово. Кто составитъ соотвѣтственное предмету понятіе ο началѣ? Какая сила реченій окажется способною равносильно выразить представляемое въ умѣ?

Намѣревающійся передать намъ богословіе ο Сынѣ Божіемъ положилъ слову своему не другое какое начало, какъ начало всяческихъ. Духъ Святый зналъ возстающихъ на славу Единороднаго; предувѣдалъ тѣхъ, которые будутъ предлагать намъ лжеумствованія, изобрѣтаемыя ими къ погибели слушателей; а именно: «если Сынъ рожденъ, то не былъ; и прежде нежели рожденъ, Его не было; и: изъ небытія пришелъ въ самостоятельность». Подобное сему произносятъ языки, изощренные словопреніемъ, паче всякаго меча обоюдуостраго. Поэтому, чтобы никто не могъ сказать подобнаго сему, Духъ Святый, предваривъ евангеліемъ, сказалъ: въ началѣ бѣ Слово. Если удержишь сіе изреченіе; не потерпишь ничего опаснаго отъ людей злохудожныхъ. Ибо, если скажетъ кто: «ежели Сынъ рожденъ, то не былъ»; ты отвѣчай: въ началѣ бѣ. Но, скажетъ, какъ же былъ прежде нежели рожденъ? Ты не отступайся отъ этого бѣ; не оставляй сего въ началѣ. У начала не возможно представить какой-нибудь крайній предѣлъ; ничего не найдется, что было бы внѣ начала.

Да не приводитъ тебя въ обманъ кто-нибудь многозначительностію реченія. Ибо много началъ у многихъ вещей этой жизни. Но одно начало — превыше всего. Начало пути блага (Прит. 16, 6), сказала притча. Но начало пути — первое движеніе, откуда начинаемъ шествіе, у котораго можно найти предъидущее. Начало премудрости страхъ Господень (Псал. 110, 10). И у сего начала есть нѣчто другое предшествующее. Ибо въ уразумѣніи искусствъ служитъ началомъ изученіе первыхъ основаній. Потому страхъ Господень есть первое основаніе мудрости; но есть нѣчто первоначальнѣе сего начала, именно, состояніе души въ человѣкѣ еще не умудренномъ и не пріявшемъ въ себѣ страха Божія. Началами называются также гражданскія власти, высочайшія достоинства: но сіи начала служатъ началомъ только для нѣкоторыхъ, и каждое есть начало въ отношеніи къ чему-либо одному. Ибо начало черты — точка, начало поверхности — черта, а начало тѣла — поверхность. И начала сложнаго слова — буквы.

Но не таково оное Начало. Ибо ни съ чѣмъ оно не связано, ничему не подчинено, не въ отношеніи къ чему-либо разсматривается, но свободно и независимо, отрѣшено отъ всякаго отношенія къ другому; за него не преступаетъ разумѣніе; для него нельзя и найдти чего-либо запредѣльнаго. Ибо, если станешь усиливаться представленіемъ ума перейдти за сіе начало, то найдешь, что оно само идетъ впередъ тебя и предваряетъ твои мысли. Дай уму своему идти, сколько хочетъ, и простираться выше и выше; потомъ найдешь, что умъ, послѣ тысячекратныхъ скитаній и послѣ напрасныхъ усилій, опять возвращается къ самому себѣ, потому что не можетъ оставить начало ниже себя. Поэтому всегда оказывается, что начало простирается далѣе мыслимаго и обширнѣе его.

Итакъ: въ началѣ бѣ Слово. Ο чудо! Какъ всѣ реченія равносильно сопряжены между собою! Слово: бѣ, равнозначительно съ словомъ: въ началѣ. Гдѣ хулитель? Гдѣ языкъ христоборный, говорящій: «было нѣкогда, когда Онъ не былъ»? — Слушай, чтó говоритъ евангеліе: въ началѣ бѣ. Α если былъ въ началѣ, то когда же не былъ? Нечестіе ли ихъ оплакивать мнѣ, или съ отвращеніемъ смотрѣть на ихъ невѣжество? Но «прежде нежели рожденъ, Его не было»? Но знаешь ли «когда» рожденъ, чтобы это «прежде» относить ко времени? Ибо «прежде» — реченіе времени, предполагающее давность одного сравнительно съ другимъ. Α есть ли сообразность, чтобы Творецъ времени имѣлъ рожденіе, подлежащее именованіямъ, употребляемымъ ο времени? Итакъ: въ началѣ бѣ. Ежели не отступишь отъ сего бѣ; то лукавой хулѣ не дашь никакого доступа. Ибо находящіеся на морѣ, когда держатся на двухъ якоряхъ, презираютъ бурю: такъ и ты, если душа твоя будетъ укрыта подъ защитой сихъ реченій, посмѣешься этому лукавому смятенію, какое духи злобы производятъ въ мірѣ, приводя въ колебаніе вѣру многихъ.

Но мысль наша доискивается: кто бѣ въ началѣ? Сказано: Слово, Какое слово? Человѣческое ли слово? или слово ангельское? Такъ, Апостолъ открылъ намъ, что и Ангелы имѣютъ свой собственный языкъ, когда сказалъ: аще языки человѣческими глаголю и ангельскими (1 Кор. 12, 1). Притомъ понятіе слова двояко: есть слово произносимое голосомъ, но по произношеніи исчезаетъ въ воздухѣ; и есть слово внутреннее, заключенное въ сердцахъ нашихъ, мысленное и иное искусственное слово.

Посему смотри, чтобы не ввела тебя въ обманъ подобоименность слова. Ибо какъ быть въ началѣ человѣческому слову, когда человѣкъ получилъ начало бытія уже потомъ? Прежде человѣка — звѣри, прежде человѣка — скоты, всѣ пресмыкающіяся, все живущее на сушѣ и въ водѣ, птицы небесныя, звѣзды, солнце, луна, растенія, сѣмена, земля, море, небо; поэтому не человѣческое слово «бѣ въ началѣ»; но и не ангельское; потому что всякая тварь позднѣе вѣковъ отъ Творца получила начало бытія. Но и слово въ сердцѣ, и оно новѣе каждаго мысленнаго предмета.

Напротивъ того боголѣпно понимай Слово. Ибо бесѣдующій съ тобою объ Единородномъ, Его наименовалъ Словомъ, какъ нѣсколько послѣ называетъ Его свѣтомъ, и жизнію, и воскресеніемъ. И ты слыша реченіе: «свѣтъ», не обращаешься къ этому чувственному и глазамъ видимому свѣту; и слыша реченіе: «жизнь», не разумѣешь сей общей жизни, какою живутъ и безсловесныя: такъ слыша и реченіе: «слово», остерегайся, чтобы, по немощи своей мысли, не увлечься въ мысли, пресмыкающіяся по землѣ и низкія, но изслѣдуй смыслъ реченія. Почему Слово? Чтобы доказано было, что произошелъ изъ ума. Почему Слово? Потому что рожденъ безстрастно. Почему Слово? Потому что Сынъ — образъ Родившагося, всецѣло показывающій въ Себѣ Родившаго, ничего не отдѣлившій отъ Него, и Самъ въ Себѣ совершенный, какъ и наше слово изображаетъ собою цѣлое наше понятіе. Ибо что помыслили мы въ сердцѣ, то же самое произнесли рѣчью; и выговоренное есть изображеніе сердечнаго мышленія: потому что слово произносится отъ избытка сердца. Сердце наше есть какъ бы нѣкоторый источникъ, а произносимое слово — какъ бы нѣкоторый ручей, текущій изъ сего источника. Поэтому утекаетъ столько же, сколько источено первоначально; каково сокровенное, таково и обнаруженное. Итакъ наименовалъ Словомъ, чтобы изобразить тебѣ безстрастное рожденіе Отца, изложить богословское ученіе ο совершенномъ существованіи Сына, а чрезъ сіе показалъ довременное единеніе Сына со Отцемъ. Ибо и наше слово — порожденіе ума, раждаемое безстрастно; оно не отсѣкается, не отдѣляется, не истекаетъ; но всецѣлый умъ, пребывая въ собственномъ своемъ составѣ, производитъ всецѣлое и совершенное слово; и происшедшее слово заключаетъ въ себѣ всю силу породившаго ума. Почему, что благочестиво, то изъ реченія: «слово», бери въ богословіе объ Единородномъ: а что найдешь несходнымъ и видимо несообразнымъ, того избѣгай, и всѣми мѣрами старайся то миновать.

Въ началѣ бѣ Слово. Α если бы сказалъ: въ началѣ бѣ Сынъ, то съ наименованіемъ Сына привходило бы у тебя понятіе ο страсти; потому что раждаемое у насъ раждается во времени, раждается со страстію. Посему предварительно наименовалъ Словомъ, предупреждая неприличныя предположенія, чтобы душу твою сохранить неуязвленною.

И слово бѣ у Бога. Опять бѣ, ради говорящихъ хульно, что Сына не было. Гдѣ было Слово? Не въ мѣстѣ, потому что не объемлется мѣстомъ безпредѣльное. Гдѣ же было? — у Бога. Отецъ не въ мѣстѣ, и Сынъ не въ какомъ-либо объемѣ, и не въ извѣстномъ очертаніи заключенъ; но какъ безконеченъ Отецъ, такъ безконеченъ и Сынъ. Что ни представишь умомъ, куда ни пойдешь духомъ своимъ: найдешь, что всюду сораспростерта Ѵпостась Сына.

И слово бѣ у Бога. Подивись точности каждаго реченія: не сказалъ: въ Богѣ было Слово, но у Бога, чтобы изобразить отличительное свойство Ѵпостаси. Не сказалъ: въ Богѣ, чтобы не подать повода къ сліянію Ѵпостаси. Ибо лукава и эта хула, когда стараются все смѣшать, говорятъ, что одно подлежащее — Отецъ и Сынъ и Святый Духъ, но одному предмету даны различныя наименованія. Лукаво это нечестіе; его не менѣе дóлжно бѣгать, какъ и тѣхъ, которые хульно утверждаютъ, что Сынъ Божій по сущности не подобенъ Богу и Отцу.

И слово бѣ у Бога. Реченіемъ: «слово», воспользовавшись для того, чтобы показать безстрастіе въ рожденіи, вскорѣ потомъ устранилъ и вредъ, какой могли бы извлечь и изъ самаго реченія: «слово». И какъ бы самъ себя спасая отъ клеветы хулителей, говоритъ: чтó такое «Слово»? — Богъ бѣ Слово. Не ухищряйся въ какихъ-то различеніяхъ словъ и, по своей злонамѣренности, не наноси никакой хулы ученію Духа. Тебѣ дано опредѣленіе: покорись Господу. Богъ бѣ Слово.

Сей бѣ искони у Бога. Евавгелистъ опять въ немногихъ реченіяхъ сокращенно излагаетъ все свое богословіе, какое передалъ намъ объ Единородномъ. Кто «Сей»? «Сей» Слово-Богъ. Ибо когда довелъ въ тебѣ до правильности понятіе ο немъ, посредствомъ ученія какъ бы напечатлѣлъ въ душѣ твоей невѣдомое, и вселилъ бы въ сердцѣ твоемъ Слово-Христа: тогда говоритъ: «Сей». Каковъ «Сей»? Не обращай взоровъ вовнѣ, теряя изъ виду Того, Кто показанъ тебѣ этимъ указательнымъ реченіемъ: но войди въ таибницу своей души, и ο Комъ наученъ, что Онъ — Богъ Сущій въ началѣ, происшедшій какъ Слово, и Сущій у Бога, Того познавъ, Тому почудившись, и поклонившись Владыкѣ своему, утвердившемуся въ тебѣ посредствомъ ученія, познай, что Сей бѣ искони, т. е. всегда у Бога Отца Своего.

Храните немногія реченія, какъ печать назнаменовавъ въ своей памяти. Они будуть нерушимою стѣною при устремленіи навѣтующихъ; они — спасительное огражденіе для душъ отъ нападающихъ. Прійдетъ ли кто къ тебѣ, и скажетъ: «не сущій рожденъ; ибо если былъ, то какъ рожденъ»? — Ты какъ демонскаго голоса бѣгай этой хулы на славу Единороднаго; а самъ возвратись и прибѣгни къ евангельскимъ реченіямъ: въ началѣ бѣ Слово, и Слово бѣ у Бога, и Богъ бѣ слово. Сей бѣ искони у Бога. Четырекратно скажи: бѣ, и отразишь это ихъ «не былъ». Сіи основанія вѣры да будутъ незыблемы. На нихъ, Богъ дастъ, будутъ созидать и прочее. Ибо не возможно бесѣдовать съ вами вдругъ ο всемъ: иначе продолжительностію слова содѣлаемъ для васъ безполезнымъ трудолюбиво собранное. Мысль, не имѣя силъ обнять все однимъ разомъ, подвергнется тому же, чтó терпитъ чрево, которое при излишествѣ насыщенія не способно переваривать сообщаемаго ему. Потому желаю вамъ, чтобы вы усладились вкушеніемъ, и воспользовались предложеннымъ. Α я готовъ служить вамъ и прочимъ, ο Христѣ Іисусѣ Господѣ нашемъ, Которому слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.

Печатается по изданію: Творенiя иже во святыхъ отца нашего Василiя Великаго, Архiепископа Кесарiи Каппадокiйскiя. — Новый исправленный переводъ Московской Духовной Академiи. Томъ II. — СПб.: Книгоиздательство П. П. Сойкина, 1911. — С. 214-219.

 

Беседа 17. На день святого мученика Варлаама [1]

В прежние времена смерть святых чествовали сетованием и слезами. Горько плакася Иосиф об умершем Иакове (Быт.50,1); немало сетовали иудеи о кончине Моисеевой (Втор.34,8), и Самуила почтили многими слезами (1Цар.25,1). А ныне ликуем при кончине преподобных, потому что естество скорбного изменилось после креста. Не плачем уже сопровождаем смерть святых, но в восторженных ликованиях веселимся при их гробах; потому что смерть для праведных - сон, вернее же сказать, - отшествие к лучшей жизни. Поэтому закалаемые мученики радуются; желание блаженнейшей жизни умерщвляет в них ощущение болезней при заклании. Мученик смотрит не на опасности, но на венцы; не ужасается ударов, но вычисляет награды; видит не исполнителей казни, бичующих здесь на земле, но представляет себе Ангелов, приветствующих с неба; имеет в виду не кратковременные опасности, но вечные воздаяния. И у нас уже мученики пожинают светлый залог славы, потому что, от всех оглашаемые восторженными приветствиями, из гробов уловляют они в мрежу свою тысячи народа.

Сие самое исполнилось ныне над мужественным Варлаамом. Прозвучала бранная труба мученика и, как видите, собрала воинов благочестия. Провозглашен лежащий Христов подвижник, и окрылил зрелище Церкви. И как сказал Владыка верных: веруяй в Мя, аще и умрет, оживет (Ин.11,25), так мужественный Варлаам умер, и созывает торжественные собрания; поглощен гробом, и приглашает к пиршеству.

Теперь благовременно нам воскликнуть: где премудр, где книжник, где совопросник века сего? (1Кор.1,20). Сегодня у нас непобедимым учителем благочестия поселянин, которого мучитель влек, как удобоуловляемую добычу, но в котором, по испытании, узнал непреодолимого воина, над которым смеялся за его неправильную речь, и который устрашил ангельским мужеством: ибо нравы его не огрубели вместе с орудием слова, и рассудок не оказал в себе тех же недостатков, какие были у него в слогах. Но стал он вторым Павлом, с Павлом говоря: аще и невежда словом, но не разумом (2Кор.11,6). Бичующие его исполнители казни приходили в оцепенение, а мученик оказывался возрастающим в силах; ослабевали руки строгающих, но рассудок строгаемого не преклонялся; бичи расторгали сплетения жил, но крепость веры делалась более нерасторгаемою; исчезала плоть на истерзанных боках, но цвело любомудрие разума; большая часть плоти омертвела, но мученик был бодр, как не начинавший еще подвигов.

Когда любовь к благочестию поселится в душе, тогда все виды браней для нее смешны, и все терзающие ее за любимый предмет более услаждают, нежели поражают. Свидетелем мне в этом любовь Апостолов, которая некогда делала для них приятными бичи иудеев. Ибо сказано: идяху радующеся от лица собора, яко за имя Его сподобишася безчестие прияти (Деян.5,41).

Таков и ныне прославляемый нами воин. Мучения вменял он себе в веселие, бичуемый думал, что бросают в него розами; теней нечестия избегал, как стрел, а гнев судии почитал тенью дыма; смеялся свирепым приказам копьеносцев; шествовал среди опасностей, как среди венков; увеселялся побоями, как почестями; жесточайшим мучениям радовался, как бы блистательнейшим наградам; презирал обнаженные мечи; с таким же ощущением принимал на себя руки исполнителей казни, как бы они были мягче воска; древо казни лобызал, как спасительное; темничными затворами наслаждался, как лугами; вновь изобретаемыми мучениями услаждался, как разнообразием цветов. Правая рука его была крепче огня, который враги употребили против него как последнее средство. Ибо, возложив огонь на жертвенник для возлияния демонам, привели и поставили пред ним мученика, и велев ему над жертвенником держать распростерши правую руку, употребили ее вместо медного алтаря, злодейски возлагая на нее горящий ладан. Они надеялись, что рука, препобежденная силою огня, вскоре по необходимости сложит ладан на жертвенник.

Увы, какое хитросплетенное обольщение нечестивых! "Поелику, - говорят они, - тысячи ран не поколебали его воли, то поколеблем пламенем хотя руку упорного борца. Поелику разнообразными средствами не потрясли его душу, то приведем в потрясение по крайней мере десницу, действуя на нее огнем". Но жалкие эти люди не воспользовались сею надеждой. Ибо, хотя пламень пожигал руку, но рука продолжала держать на себе пламень подобно пеплу; она не обратила хребта, подобно беглецам, враждующему огню; но неизменно держалась, доблестно борясь с пламенем, и дала мученику случай сказать словами пророка: благословен Господь Бог мой, научаяй руце мои на ополчение, персты моя на брань (Пс.143,1). Огонь вступил в брань с рукою, и поражение оказывалось на стороне огня. Завязалась борьба между пламенем и правой рукою мученика, и рука одержала какую-то небывалую в борьбах победу; хотя пламень проникал сквозь руку, однако же рука была еще распростерта для борьбы. Подлинно, это рука, превосходящая упорством огонь! Рука, не учившаяся уступать огню! Огонь, наученный терпеть поражение от руки! Железо уступает огню, смягчаемое его мучительной силой. Медь не противится его властительству. Огнем препобеждается твердость камней. Но все преодолевающая сила огня, сожигая простертую руку мученика, не поколебала ее! Справедливо мученик мог воскликнуть при сем к Владыке: удержал еси руку десную мою, и советом Твоим наставил мя еси, и со славою приял мя еси (Пс.72,23-24).

Как наименую тебя, доблий воин Христов? Назову ли изваянием? Но много унижу твою терпеливость. Огонь, приняв на себя изваяние, размягчает его; а правую твою руку не убедил и к тому, чтобы она показала движение. Наименую ли тебя железом? Но нахожу, что и этот образ ниже твоего мужества. Ты один убедил пламень не делать насилия руке; ты один имел руку алтарем. Ты один пламенеющею десницею поражал лица демонов, и тогда обращенною в уголь рукою поразил их главы, а ныне обращенною в пепел десницею попираешь и ослепляешь их полчища.

Но для чего детским лепетом уничижаю добляго подвижника? Уступим место языку величественнейших в честь его песней; призовем на сие велегласнейшие трубы учителей. Восстаньте теперь передо мною вы, славные живописатели подвижнических заслуг! Добавьте своим искусством это неполное изображение военачальника! Цветами вашей мудрости осветите неясно представленного мною венценосца! Пусть буду побежден вашим живописанием доблестных дел мученика; рад буду признать над собою и ныне подобную победу вашей крепости. Посмотрю на эту точнее изображенную вами борьбу руки с огнем. Посмотрю на этого борца, живее изображенного на вашей картине. Да плачут демоны, и ныне поражаемые у вас доблестями мученика! Опять да будет показана им палимая и побеждающая рука! Да будет изображен на картине и Подвигоположник в борьбах, Христос, Которому слава во веки веков! Аминь.

Примечания
1. Память сего святого мученика совершается Церковью в 19 день ноября.

© Библиотека "Благовещение"
Святитель Василий Великий. Беседы. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2001
 

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
 

Беседа 18. На день святого мученика Гордия [1]

Таков естественный закон у пчел - не вылетать из ульев, пока не будет предводительствовать ими в полете царь. И я, поелику вижу, что народ Господень в первый раз идет ныне к небесным цветам - мученикам, ищу предводителя. Кто же подвиг этот многочисленный рой? Кто зимнюю унылость превратил в весеннюю светлость? Ибо народ ныне действительно в первый раз, как бы из ульев, высыпав из города, наполнил своими толпами это украшение предградия, это священное и прекрасное поприще мучеников. А поелику чудо мученика и меня, возбудив и доведя до забвения немощи, привело сюда, то, как бы на цветке каком, прожужжу и я посильным голосом деяния сего мужа, совершив тем дело и благочестивое и вместе приятное здесь присутствующим. Ибо похваляему праведну, возвеселятся людие, говорил нам недавно премудрый Соломон (Притч.29,2).

Впрочем, недоумевал я сам себе, что значит загадка сия у приточника: то ли, когда какой-нибудь ритор, или искусный вития составит слово на удивление слушателям, тогда увеселяются люди каким-то увлекательным звуком, приятно поражающим слух, одобряя и изобретение мыслей, и расположение, и пышность, и стройное течение речи? Но сего никак не мог сказать тот, кто никогда не употреблял такого рода речи. Не мог советовать нам - торжественно с велеречием говорить похвалы блаженным, кто сам везде предпочитал слог ровный и речь безыскусственную. Поэтому, что же говорит он? То, что люди веселятся духовным веселием, при одном напоминании о заслугах праведников, возбуждаясь к соревнованию и подражанию благам, о которых слышат. Ибо история людей, благоустроенных в жизни, ищущим спасения дает как бы некоторый свет, озаряющий путь жизни. Потому, как скоро мы выслушаем жизнь Моисея, повествуемую Духом, тотчас рождается в нас соревнование добродетели сего мужа, и кротость нрава для каждого становится достоподражаемою и достоуважаемою. Другим людям похвалы слагаются чрез распространение слов; а в рассуждении праведников, и того, что действительно соделано ими, достаточно к показанию превосходства их добродетели. Посему, когда пересказываем жития прославившихся благочестием, прежде всего Владыку прославляем в рабах Его; восхваляем же праведников засвидетельствованием о том, что знаем, и людей увеселяем слышанием прекрасного. Так жизнь Иосифа есть увещание к целомудрию, а повествование о Сампсоне - побуждение к мужеству.

Поэтому Божественное училище не знает закона похвальных речей, вменяет же в похвальную речь свидетельство о делах, как и к похвале святых достаточное, и стремящимся к добродетели в довольной мере полезное.

Как закон похвальных речей тот, чтобы доведаться об отечестве, разыскать род, описать воспитание, так наше правило, умолчав о соприкосновенном, наполняет свидетельство тем, что собственно принадлежит каждому. Досточестнее ли я от того, что город совершил некогда трудные и великие подвиги, воздвиг славные памятники побед над врагами? Что мне из того, если положение его благоприятно, удобно и зимою и летом? А если он и людьми изобилен, и может прокормить много скота, какая мне из этого польза? Пусть и множеством коней превосходит все города под солнцем; может ли это соделать нас совершеннейшими в человеческой добродетели? А также, описывая вершины соседней горы, что они заоблачны и высоко подъемлются в воздухе, не обманываем ли сами себя тем, что будто бы чрез это восписываем похвалу людям? Всего будет смешнее, когда праведники презирают целый мир, а мы станем наполнять похвальные им речи ничего не стоящими малостями. Итак, достаточно памятование для всегдашней пользы. Ибо самим праведникам не нужно приращение славы, но нам, которые еще в этой жизни, необходимо памятование для подражания. Как за огнем само собою следует то, что он светит, и за миром - то, что оно благоухает, так и за добрыми делами необходимо следует полезное.

Впрочем, и то не маловажно, чтобы в подробности узнать истину совершившегося тогда; потому что нам передан неясный слух, которым сохранены доблестные мужа сего дела в подвигах; и наше, как кажется, дело - уподобляться живописцам. И они, когда списывают изображения с изображений, весьма далеко (что и естественно) уклоняются от подлинников; и нам, которые лишены зрения самых действий, немалая настоит опасность - умалить истину. Но поелику настал день, приносящий нам память мученика, который славно подвизался в свидетельстве за Христа, то скажем что знаем.

Он родился в сем городе, за что и более любим мы его, потому что он - собственное наше украшение. Как плодовитые дерева возращенные ими плоды отдают собственной земле, так и сей мученик, произойдя из недр нашего города и восшедши на величайшую высоту славы, родившему и воспитавшему его городу даровал наслаждение собственными его плодами благочестия. Прекрасны плоды и иноземные, когда они сладки и питательны; но гораздо приятнее чужеземных плоды отечественные и туземные: они, сверх наслаждения, по близости к нам, доставляют еще и некоторое украшение.

Гордий, вписанный в военную службу, и в воинских списках отличаясь и телесною силою, и душевным мужеством, делается славен; почему начальству его вверено сто воинов. Когда же мучитель того времени лютость и жестокость души простер до того, что объявил войну Церкви и богоборную руку поднял на благочестие, повсюду сделаны объявления, и на каждом торжище, на каждом видном месте прочитаны указы не поклоняться Христу или поклоняющимся наказанием будет смерть; дано также повеление, чтобы все кланялись идолам и почитали богами камни и дерева, на которых искусство отпечатлело некоторый образ, или не покоряющиеся жестоко постраждут; когда во всем городе были беспорядок и мятеж, а благочестивые подверглись грабежу; расхищали имущество, мучили побоями тела христолюбцев; жен влекли по всему городу, не миновали юности, не уважали старости; не сделавшие никакой неправды терпели, как злодеи; тесными делались темницы, опустели богатые дома, а пустыни наполнялись бегущими; виною же терпевших все это было благочестие; и отец предавал сына; сын доносил на отца; братья неистовствовали друг на друга; рабы восставали на господ,- какая-то страшная ночь объяла мир; от диавольского умоповреждения все не узнавали друг друга: дома молитвы разоряемы были руками нечестивыми; ниспровергались жертвенники; не было ниже приношения, ниже кадила, ни места, еже пожрети (Дан.3,38); но все, подобно облаку, обдержало страшное уныние; изгоняемы были служители Божии; всякое благочестивое собрание было приводимо в ужас, а демоны ликовали, все оскверняя туком и кровию,- тогда сей доблий муж, предварив принуждение судилищ, свергнув с себя воинское препоясание, удалился из города. Презрев власть, презрев славу, всякого рода богатство, родство, друзей, рабов, наслаждение жизнию, все, что вожделенно для людей, пошел в самые глубокие и непроходимые для людей пустыни, жизнь со зверями почитая для себя более приятною, нежели общение с идолослужителями, и подражая в сем ревнителю Илии, который, когда увидел превозмогающее идолослужение сидонянки, удалился на гору Хорив и жил в пещере, взыскуя Бога, пока не увидел желаемого, сколько человеку можно видеть Бога. Таков был и Гордий, бежавший городских мятежей, торжищной толпы, высокомерия чиновников, судилищ клеветников, продающих, покупающих, клянущихся, говорящих лживо; сквернословия, сладкоречия и всего иного, что городское многолюдство влечет за собою, как корабль - малую ладью.

Очищая слух, очищая очи, и прежде всего очистив сердце, чтобы прийти в состояние видеть Бога и стать блаженным, он видел в откровениях, изучал тайны, ни от человек, ни человеками (Гал.1,1), но имея великого учителя - Духа истины. Отсюда перешедши к размышлению о жизни, как бесполезна, как суетна, как малосущнее всякого сновидения и всякой тени, сильнее возбудился к вожделению вышнего звания.

И как подвижник, ощутив, что довольно уже упражнял себя и умастил к подвигу постами и бдениями, молитвами, постоянным и непрерывным поучением в словесах Духа, заметил тот день, в который весь город поголовно, совершая празднество в честь браннолюбивого демона, занял место зрелища, чтобы видеть конское ристалище. Итак, когда весь город собрался вверху, были там и иудей, и эллин, а к ним примешалось немалое число и христиан, которые, живя без осторожности, заседая с сонмом суетным (Пс.25,4), не уклоняясь от сборищ лукавнующих (Пс.63,3), и в этот раз стали зрителями быстрого бега коней и опытности возниц; когда и рабов отпускали господа, и дети из училищ бежали на зрелище, явились и женщины из простого народа и незнатные; когда поприще было полно, и все уже напрягали взоры видеть ристание коней,- тогда сей доблий муж, великий сердцем, великий разумом, с высоты горы сойдя на место зрелища, не устрашился народа, не стал вычислять, какому множеству враждебных рук предает себя, но с бестрепетным сердцем и возвышенным разумом, как бы сквозь частые камни или множество дерев, протеснившись сквозь сидевших вкруг поприща, стал посредине, подтверждая собою то слово, что праведник яко лев уповает (Притч.28,1). И сколько неустрашим был душою, что, стоя на открытом месте среди зрелища, с бестрепетным дерзновением (и доныне живы некоторые из слышавших это) возгласил следующие слова: Обретохся не ищущим мене, явлен бых не вопрошающим о мне (ср.: Ис.65,1), показывая тем, что не нуждою приведен в опасность, но добровольно отдал себя на подвиг в подражание Владыке, Который, неузнанный иудеями во мраке ночи, Сам объявил о Себе.

Необычайностию зрелища вскоре обратил на себя внимание зрителей человек по наружности одичавший, у которого от продолжительного пребывания в горах голова была всклокочена, борода стала длинна, одежда грязна, все тело иссохло; в руке у него был жезл, и с боку висела сума. Во всем же этом видна была какая-то приятность, втайне его озаряющая. А как скоро узнали, кто он,- тотчас подняли все смешанный крик. Присные [2] по вере рукоплескали от радости, а враги истины побуждали судию убить его и наперед уже осуждали на смерть. Все исполнилось криком и смятением; перестали смотреть на коней; перестали смотреть на возниц, показ колесниц обратился в напрасный шум. Ни у кого не было досуга глазам видеть что-нибудь, кроме Гордия; ничей слух не терпел слышать что-либо иное, кроме его слов. Какой-то неясный гул, подобный легкому ветру, проходя по всему собранию зрителей, оглашал ристалище. Когда же глашатаями подан народу знак к молчанию, утихли свирели, замолкли многочисленные органы. Слушали Гордия, смотрели на Гордия.

Тотчас он представлен был к градоначальнику, который тут же сидел и располагал подвигом ристания. Сначала тихим и кротким голосом спрошен Гордий: кто он и откуда? А когда наименовал отечество, род, степень достоинства, какую занимал, причину бегства, возвращение,- тогда присовокупил: "Я здесь, чтобы самым делом доказать презрение к вашим приказам и веру в Бога, на Которого возложил я упование. Я здесь, ибо слышал, что многих превосходишь ты свирепостию, потому и избрал это время, как удобное к исполнению моего желания". Сими словами, подобно огню, воспламенив ярость градоначальника, возбудил против себя все его неистовство. "Позови исполнителей казни, - говорит он. - Где свинцовые шары? Где бичи? Пусть растянут его на колесе; вывертывают ему члены на дереве; принесут орудие пытки, приготовят зверей, огонь, меч, крест, яму. Но что приобретает,- продолжал он,- однажды навсегда умирая, этот беззаконник?" - "Сколько же терплю ущерба,- сказал немедленно Гордий,- что не могу умереть за Христа многократно!" А градоначальник, при своей природной свирепости, делался еще более жестоким, смотря на достоинство мученика и почитая собственным бесчестием мужественную возвышенность его мысли. Чем более видел неустрашимости в его сердце, тем более ожесточался и тем более усиливался противоборство сего мужа препобедить измышлением мучений. Так действовал градоначальник!

А мученик, обращая взор к Богу, услаждал свою душу словами священных псалмов, говоря: Господь мне помощник, и не убоюся: что сотворит мне человек (Пс.117,6); и: не убоюся зла, яко Ты со мною еси (Пс.22,4), и повторяя другие изречения, с ними сходные и возбуждающие к мужеству, какие знал он из Божиих словес. Сколько же далек он был от того, чтобы уступить угрозам и бояться, что сам призвал к себе мучения. "Что медлите,- говорил он,- что стоите? Терзайте тело, вывертывайте члены, мучьте как угодно! Не завидуйте мне в блаженном уповании. Чем более увеличиваете мучения, тем большее готовите мне воздаяние. У нас есть об этом договор со Владыкою. За язвы, появляющиеся на теле, в воскресение процветает на нас светлое одеяние, за бесчестие - венцы; за темницу - рай; за осуждение с злодеями - пребывание с Ангелами. Сейте на мне больше, чтобы пожать мне еще гораздо больше".

Когда же не могли преодолеть его страхом и дело оказалось неисполнимым, переменив средства, прибегали к ласкам. Ибо таково ухищрение диавола: робкого устрашает, мужественного расслабляет. Такова была и тогда хитрость злокозненного. Когда увидел, что мученик не уступает угрозам,- покушался окружить его обманами и приманками. И дары обещал, и одни уже давал, а в других ручался, что даны будут царем, именно же: значительное место в войске, денежные награды и все, чего бы ни захотел. Когда же покушение его не удалось,- блаженный, слыша обещания, посмеялся его безумию, если он действительно думал дать что-нибудь равноценное Небесному Царствию,- тогда мучитель не мог уже владеть гневом, обнажил меч, сам принял на себя должность исполнителя казни, и рукою и языком совершая убийство, осудил блаженного на смерть.

Все зрители перешли на сие место, и кто оставался в домах, все стеклись к городским стенам,- все смотрели на это великое и подвижническое зрелище, дивное для Ангелов, и для всей твари, мучительное для диавола, страшное для бесов. Город опустел от жителей; подобно какому-то потоку, народ толпами стремился на место сие: не хотели лишить себя зрелища ни одна женщина, ни один мужчина, неизвестный или знатный; стражи домов оставили свою стражу; незапертыми остались лавки купцов; товары лежали брошенные на торжищах. Единственною стражею и безопасностию для всего служило то, что все ушли, и даже худого человека не оставалось в городе. Рабы оставили господские службы, и что ни было в городе пришлых и туземцев, все явились здесь видеть мученика. Тогда и дева, осмелившись предстать мужским взорам, и старец, и больной, пересиливая свою немощь, были вне городских стен.

Друзья, обступив блаженного, стремящегося к жизни, приобретаемой смертию, окружали его, оплакивая и лобызая в последний раз. Проливая о нем горячие слезы, умоляли не предавать себя огню, не губить своей юности, не оставлять этого приятного солнца. Другие пытались сладкоречивыми советами ввести его в заблуждение, говорили: "Словом только произнеси отречение, а в душе имей веру, какую хочешь. Без сомнения же, Бог внемлет не языку, но мысли говорящего. Так можно тебе будет и судью смягчить, и Бога умилостивить". Но мученик был непреклонен, несокрушим и неуязвим при всех приражениях искушений. Незыблемость его мысли можешь уподобить храмине мудрого, которую, по причине безопасного утверждения на камени, не сильны поколебать ни неукротимые порывы ветров, ни сильный дождь, льющийся из облаков, ни разлившиеся потоки (Мф.7,24-25).

Таков был сей муж, соблюдающий непоколебимым утверждение веры во Христа (Кол.2,5). Духовными очами видя, что диавол ходит вокруг, и одного побуждает к слезам, другому содействует в сладкоречии,- мученик плачущим говорит словами Господа: "Не плачитеся о мне (Лк.23,28), но плачьте о богоборцах, которые подобным образом отваживаются поступать с благочестивым, и этим пламенем, который возжигают для нас, сокровиществуют себе огонь геенский; престаньте плакать и сокрушать мне сердце: я не один только раз, но и тысячекратно, если бы это было возможно, готов умереть за имя Господа Иисуса". А тем, которые советовали отречься на словах, ответствовал только, что "язык, сотворенный Христом, не потерпит выговорить что-нибудь против Творца своего". Сердцем бо веруем в правду, усты же исповедуем во спасение (Рим.10,10). Ужели воинский чин лишен надежды на спасение? Ужели нет ни одного благочестивого сотника? Припоминаю первого сотника, который, стоя при кресте Христовом, и по чудесам сознав силу, когда еще не остыла дерзость иудеев, не убоялся их ярости, и не отказался возвестить истину, не исповедал и не отрекся, что воистинну Божий Сын бе (Мф.27,54). Знаю и другого сотника, который о Господе, когда был еще во плоти, познал, что Он Бог и Царь сил, и что Ему достаточно одного повеления, чтобы чрез служебных духов посылать пособия нуждающимся. О вере его и Господь подтвердил, что она больше веры всего Израиля (Мф.8,10). А Корнилий, будучи сотником, не удостоился ли видеть Ангела и напоследок чрез Петра не получил ли спасение? Его милостыни и молитвы услышаны были Богом (Деян.10,31). Их-то учеником хочу быть я. Как же отрекусь Бога моего, Которому поклонялся с детства? Не ужаснется ли небо свыше? Не омрачатся ли звезды надо мною? Удержит ли меня даже земля? Не льститеся: Бог поругаем не бывает (Гал.6,7); от уст наших судит нас; по словам оправдывает, по словам же и осуждает (Лк.19,22). Ужели не читали страшной угрозы Господа: иже отвержется Мене пред человеки, отвергуся его и Аз пред Отцем Моим, Иже на небесех (Мф.10,33)? Но для чего советуете мне ухищряться в этом? Для того ли, чтобы таковою хитростию приобрести мне для себя нечто? Для того ли, чтобы выгадать себе несколько дней? Но утрачу целую вечность. Для того ли, чтобы избежать мучений плоти? Но не увижу благ, уготованных праведным. Явное помешательство ума - погибнуть с хитростию, лукавством и кознями выхлопотать себе вечное наказание. Напротив того, я и вам советую: если мысли ваши худы, то поучитесь благочестию; а если приспособляетесь ко времени, то, отложите лжу, глаголите истину (Еф.4,25). Скажите, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца; ибо слова сии изречет всякий язык, когда о имени Иисусове всяко колено поклонится небесных и земных и преисподних (Флп.2,11,10). Смертны люди все, а мучеников из нас не много. Не будем ждать, чтобы стать мертвыми, но перейдем от жизни в жизнь. Что ждете такой смерти, которая приходит сама собою? Она бесплодна, бесполезна, общее достояние скотов и людей. Кто чрез рождение вступил в жизнь, того или изнуряет время, или сокрушает болезнь, или неумолимо губит насильственная смерть. Поэтому, когда несомненно должно умереть, приобретем себе смертию жизнь. Вынужденное сделайте добровольным; не щадите жизни, утрата которой необходима. Если бы земные блага были столько же продолжительны, то и тогда надлежало бы стараться обменить их на небесные. А если они и кратковременны и достоинством много ниже благ небесных, то страшное оцепенение ума - попечением о земных благах лишать себя уповаемых блаженств".

Сказав сие и описав на себе образ креста, пошел он под удар, не переменившись в цвете тела, и нимало не изменив светлости лица. Ибо шел в расположении духа, что не с исполнителем казни встретится, но передаст себя в руки Ангелов, которые приимут его тотчас по заклании и перенесут в блаженную жизнь, как Лазаря. Кто изобразит вопль окружавшего народа? Когда такой гром оглашал землю из облаков, какой тогда от земли восходил к нему?

Вот поприще сего венценосца! Сей самый день видел досточудное это зрелище, которого не потемнило время, не нарушил обычай, не превозмогла чрезвычайность последующих событий. Как всегда смотрим на солнце, и всегда ему дивимся, так и память сего мужа всегда для нас светла; потому что в память вечную будет праведник (Пс.111,6) и у живущих на земле, пока стоит земля, и на небе, и у праведного Судии, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

Примечания
1. Память святого мученика Гордия совершается 3 января.
2. Родственные.

© Библиотека "Благовещение"
Святитель Василий Великий. Беседы. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2001

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)

 

Беседа 20. О смиренномудрии

О, если бы человек пребыл в славе пред Богом, и имел высоту не поддельную, но истинную, возвеличенный Божией силою, просветляемый Божией премудростью, увеселяемый вечною жизнью и ее благами! Но он изменил в себе вожделение Божественной славы, и понадеявшись на большее, поспешив к тому, чего не получил, потерял и то, что мог иметь. И с тех пор величайшим для него спасением, врачевством от болезни и средством возвратиться в первобытное состояние служит скромность, то есть, чтобы не вымышлять самому от себя облечения какою-то славою, но искать славы у Бога. Этим только исправит он ошибку; этим уврачует недуг; чрез это возвратится к священной заповеди, которую оставил.

Между тем диавол, низложивший человека надеждою ложной славы, не престает поощрять его теми же побуждениями и изобретать для сего тысячи козней. Представляет ему чем-то важным, если обложится он деньгами, чтобы тем величался и о том заботился, что ни мало не ведет к славе, а великие приносит опасности; потому что приобретение денег - начало любостяжания, а обладание ими не ведет к доброй славе, но понапрасну ослепляет, попусту надмевает и производит в душе болезнь, подобную опухоли. Толщина опухших тел и не здорова и не полезна, а напротив того болезненна и вредна; в ней начало опасности, скрытая причина погибели. То же самое и гордость в душе. И не от одних денег рождается в человеке превозношение: люди превозносятся не одною пышностью снедей и одежд, приобретаемых за деньги, не тем одним, что устрояют сверх нужды дорогие и роскошные столы, облекаются в ненужные одежды, созидают огромные домы, испещренные украшениями, водят за собою множество сопровождающих слуг и бесчисленные толпы ласкателей; но они, забывая свою природу, величаются чинами, в которые возводятся по выборам. Если народ возвел в чин; если удостоил какого-либо председательства, приговорил почтить высоким саном: то вот уже, как бы став выше человеческой природы, думают о себе, что едва не на облаках сидят, а низших себя людей считают подножием, превозносясь пред теми, которые дали им чин, гордясь против тех, чрез кого в собственном своем мнении стали что-то значить! Продолжая дело, исполненное безумия, имея славу, которая непостояннее сновидения, облекаясь в блистательность, которая пустее ночных призраков, по мановению народа возникает и оп его же мановению исчезает. Таков был этот неразумный сын Соломонов, юный возрастом и еще более юный умом, который народу, просившему правления снисходительнейшего, угрожал правлением еще более обременительным, и за сию угрозу лишился царства. Чрез это надеялся показаться более полновластным, чрез это самое потерял и то достоинство, какое имел. Человека делает также дерзким сила рук, скорость ног, благообразие тела, хотя все это истребляет болезнь, истощает время. И не разумеет он, что всяка плоть сено, и всяка слава человеча, яко цвет травный: изсше трава, и цвет отпаде (Ис.40,6). Таковы были кичение исполинов силою, богопротивное мнение о себе безумного Голиафа; таковы были Адония, высоко думавший о красоте, и Авессалом, превозносившийся длинными волосами.

И что, по-видимому, гораздо важнее и прочнее других, у человека находящихся, благ, - мудрость и благоразумие, и это ведет к суетному превозношению, доставляет высоту не истинную: потому что и сии блага вменяются ни во что, как скоро нет премудрости, которая у Бога. Ибо самому диаволу не удается ухищрение против человека: что измышлял он против человека, то, сам того не зная, устроил против себя, не столько повредив тому, кого надеялся отдалить от Бога и от вечной жизни, сколько изменив себя тем, что отпал от Бога и осужден на вечную смерть. И поставил сеть Господу, сам он уловлен ею, распят на том кресте, на котором думал Его распять, умер тою смертью, которою надеялся умертвить Господа. Если же и князь мира, первый, величайший и невидимый наставник мирской мудрости, уловляется собственными ухищрениями, впадая в крайнее неразумие: то тем паче ученики и ревнители его, хотя бы тысячекратно умудрялись, глаголющеся быти мудри, объюродеша (Рим.1,22). Ухищряется Фараон на погибель Израиля: но ухищрение его неприметно разрушается, от чего и не ожидал. Младенец, по его повелению преданный на смерть, тайно воспитан в собственном его доме, сокрушил силу его и целого народа, и избавил Израильтян. Убийца Авимелех, незаконнорожденный сын Гедеонов, умертвивший семьдесят законных сынов и думавший, что нашел мудрое средство - прочно овладеть царством, сокрушает, правда, споспешников своих в убийстве, но и сам сокрушается ими и погибает, наконец, от женской руки и от удара камнем. И все Иудеи, придумали против Господа пагубное намерение, рассуждая сами с собою: аще оставим тако, вси уверуют в Него: и придут Римляне, и возмут место и язык наш (Ин.11,48). От этого намерения дошедши до христоубийства в той же мысли, что спасают народ и страну, погубили это тем самым, чем намеревались спасти, и из страны изгнаны, и стали чужды законов и Богослужения. И вообще, из тысячи примеров можно уразуметь, что преимущество человеческой мудрости не прочно и более маловажно и низко, нежели велико и высоко.

Поэтому ни один благомыслящий не будет высоко думать о своей мудрости и о прочем вышесказанном, но поверит прекрасному увещеванию блаженной Анны и пророка Иеремии: да не хвалится мудрый мудростию своею, и да не хвалится крепкий крепостию своею, и да не хвалится богатый богатством своим (Иер.9,23; 1Цар.2,10). Но в чем же истинная похвала? И чем человек велик? О сем, сказано, да хвалится хваляйся, еже разумети и знати, яко Аз Господь (Иер.9,24). Вот высота человека, вот слава и величие его - знать истинно великое, прилепляться к нему и искать славы у Господа славы. Апостол же выражается: хваляйся, о Господе да хвалится, говоря, что Христос бысть нам премудрость от Бога, правда же и освящение и избавление: да, якоже пишется, хваляйся о Господе да хвалится (1Кор.1,30.31). Ибо это - совершенная и всецелая похвала о Боге, когда человек не превозносится своею праведностью, но знает, что он не имеет праведности истинной, и оправдан одною верою во Христа. И Павел хвалится тем, что презрел собственную свою праведность, а ищет праведности чрез Христа, ищет сущую от Бога правду в вере, яко разумети Его и силу воскресения Его, и сообщение страстей Его, сообразуяся смерти Его, аще како достигнет в воскресение мертвых (Фил.3,9-11).

Здесь падает всякая высота гордыни. Ничего не остается для высокомерия тебе, человек, чья похвала и надежда в том, чтоб умертвить все свое искать будущей жизни во Христе, которой начатки имея в себе, и теперь уже всецело живем благодатью и даром Божиим. И как Бог есть действуяй в нас и еже хотети и еже деяти о благоволении (Фил.2,13): так Бог собственным Духом Своим открывает Свою премудрость, предуставленную в славу нашу (1Кор.2,7-10); а также Бог дает и силу в трудах: паче всех потрудихся, говорит Павел, не аз же, но благодать Божия, яже со мною (1Кор.15,10). Бог же избавляет и от опасностей, сверх всякого человеческого чаяния. Сказано: сами в себе осуждение смерти имехом, да не надеющеся будем на ся, но на Бога, возставляющаго мертвыя: Иже от толикия смерти избавил ны есть, и избавляет, на Неже и уповахом, яко и еще избавит (2Кор.1,9.10).

Итак скажи мне, для чего превозносишься благами, как бы собственностью, вместо того, чтоб за дары исповедать благодарность Давшему? Что имаши, егоже неси приял? Аще же и приял еси, что хвалишися, яко не прием (1Кор.4,7)? Не ты познал Бога чрез праведность, но Бог познал тебя по благости. - Сказано: познавше Бога, паче же познани бывше от Бога (Гал.4,9). Не ты постиг Христа чрез добродетель, но Христос постиг тебя пришествием. Сказано: гоню, аще и постигну, о немже и постижен бых от Христа (Фил.3,12). Не вы Мене избрасте, говорит Господь, но Аз избрах вас (Ин.15,16). Но ты высоко о себе думаешь, потому что почтен, и милость берешь за предлог к гордыне. Познай же, наконец, кто ты, как Адам, изверженный из рая, как Саул, оставленный Духом Божиим, как Израиль, отсеченный от святого корня. Сказано: верою стоиши, не высокомудрствуй, но бойся (Рим.11,20). За милостью следует суд, и Судия исследует, как воспользовался ты данным тебе по милости. Если же не понимаешь и того самого, что сподобился благодати, но в избытке бесчувствия благодать обращаешь в собственную свою заслугу: то не досточестнее ты блаженного Апостола Петра; потому что любовью к Господу не возможешь превзойти того, который так сильно любил, что желал и умереть за Него. Но поелику он выразился высокомудренно, сказав: аще и вси соблазнятся о Тебе, аз никогдаже соблазнюся (Мф.26,33): то предан человеческой боязни, и пал даже до отречения, вразумляемый падением соблюдать осторожность и научаемый щадить немощных сознанием собственной немощи и ясным уразумением, что, как утопая в море, поддержан десницею Христовой, так, в обуревании соблазном подвергшись опасности погибнуть от неверия, охранен силою Христа, Который и предсказал ему, что случится с ним, говоря: Симоне, Симоне, се сатана просит вас, дабы сеял яко пшеницу. Аз же молихся о тебе, да не оскудеет вера твоя, и ты некогда обращся утверди братию твою (Лк.22,31.32).

И Петр, обличенный таким образом, справедливо получил помощь, будучи наставлен отложить высокомерие и щадить немощных. А этот фарисей несносный и чрез меру горделивый, не только смело полагающийся на себя, но и злословящий мытаря пред Богом, как виновный в гордыне, лишился похвалы за праведность. И мытарь сниде оправдан паче его (Лк.18,14); потому что прославил святого Бога, и не смел смотреть вверх, но просил одного помилования, обвиняя сам себя, что показывал и наружным видом, и биением в перси, и тем, что не искал ничего иного, кроме помилования. Поэтому смотри, и имей во внимании этот пример, как тяжек вред гордыни, и поучайся из оного. Утратил праведность возгордившийся, погубил мзду смело полагавшийся на себя, уничижен пред смиренным и грешником возвеличивший себя пред ним и не дождавшийся суда Божия, но сам произнесший о нем суд. А ты никогда не превозносись ни перед кем, даже и пред великими грешниками. Смиренномудрие часто спасает и того, кто сделал паче другого, чтоб, оправдавшись по собственному приговору, не быть осужденным по приговору Божию. Ни сам себе востязую, говорит Павел: ничесоже бо в себе свем; но ни о сем оправдаюся: востязуяй же мя Господь есть (1Кор.4,3.4).

Полагаешь ли, что тобою сделано нечто доброе? Благодари Бога, не превозносись пред ближним. Сказано: дело свое да искушает кийждо, и тогда в себе точию хваление да имать, а не во ином (Гал.6,4). Ибо какую пользу сделал ты ближнему тем, что исповедал веру, или терпеливо нес труды поста, или претерпел изгнание за имя Христово? Не другому от этого выгода, а тебе. Бойся уподобления в падении диаволу, который, вознесшись пред человеком, пал низложенный человеком, и предан в попрание попранному. Подобно сему и падение Израильтян. Превознесшись пред язычниками, как пред нечистыми, действительно стали они нечисты. И правда их стала, якоже порт нечистыя (Ис.64,6), а беззаконие и нечестие язычников заглаждены верою. Одним словом, помни истинную притчу: гордым Бог противится, смиренным же дает благодать (Притч.3,34; 1Пет.5,5). Имей у себя под руками изречение Господне: всяк смиряяйся вознесется, и возносяйся смирится (Лк.14,11). Не будь несправедливым судьею самого себя, испытывай себя, не льстя себе, и, если думаешь, что есть в тебе нечто доброе, - не это одно выставляя на вид, падения же намеренно забывая, не величаясь заслугою, какую сделал сегодня, извиняя же себя в том, что делал худого за день и давно. Напротив того, когда надмевает тебя настоящее, приводи себе на память давнее, и избавишься от глупой надутости. И если увидишь ближнего во грехе: не на это одно смотри, но размысли, что сделал, или делает он, хорошего, и не редко, испытав вообще, а не в частности судя, найдешь, что он лучше тебя. И Бог испытывает человека не в частности. Аз, говорит Он, дела и помышления их гряду собрати (Ис.66,18). И Иосафату сделав некогда выговор за грех настоящий, вспомнил и заслуги его, говоря: но токмо словеса благая обретошася в тебе (2Пар.19,3).

Сим и подобным сему будешь всякий раз ограждать себя от гордыни, смиряя себя, чтоб возвыситься, подражая Господу, нисшедшему с неба до крайнего уничижения, и обратно из уничижения вознесшемуся на подобающую высоту. Ибо находим, что в Госпоже все научает смиренномудрию. Будучи младенцем, прежде всего Он - в вертепе, и не на ложе, но в яслях; в доме тектона (плотника - А.Л.) и бедной матери повинуется матери и обрученному с нею; учится, выслушивает, о чем не нужно было слышать, вместе вопрошает и в вопросах удивляет мудростью, подчиняется Иоанну, и Владыка приемлет крещение от раба; не противится никому из восстающих на Него и не приводит в действие той неизреченной власти, какую имел, но уступает им, как бы сильнейшим, и временной власти отдает принадлежащую ей твердость; предстоит первосвященникам в виде подсудимого, приводится к игемону, приемлет на себя осуждение; когда мог обличить клеветников, в молчании терпит клеветы; бывает оплеван от рабов и самых презренных слуг, предается смерти у людей и смерти самой поносной. Так прошел Он всю человеческую жизнь от рождения до конца, и после такого смиренномудрия являет, наконец, славу, прославляя с Собою тех, которые с Ним обесславлены. И это, во-первых, блаженные Апостолы, которые в нищете и наготе обтекают вселенную, не в мудрости слова, не с множеством сопровождающих, но одни, скитающиеся, одинокие проходят сушу и море, бичуемые, побиваемые камнями, гонимые, наконец умерщвляемые. Вот отеческие и божественные для нас уроки! Научимся подражать им, чтоб из смиренномудрия воссияла для нас вечная слава, - сей совершенный и истинный дар Христов.

Но как же снизойдем до спасительного смиренномудрия, оставив пагубное надмение гордыни? Так, если во всем будем исполнять подобное и ничем не станем пренебрегать, как будто нет от того вреда. Ибо душа уподобляется своим занятиям; что она делает, в то самое и отпечатлевается, от того и принимает на себя вид. Да будут у тебя и наружный вид, и одежда, и поступь, и седалище, и состав пищи, и приготовление постели, и дом, и все домашние сосуды доведены до того, чтоб в этом не было излишеств; и слово, и песнь, и обращение с ближним да будут направлены более к скромности, нежели к надмению. Да не будет у тебя софистических прикрас в слове, чрезмерного сладкогласия в пении, речей горделивых и решительных, но во всем отсекай величавость. Будь добр с другом, кроток с слугою, не памятозлобив на дерзких, человеколюбив к смиренным, утешай злосчастных, посещай болезнующих, совершенно никого не презирай, приветствуй с приятностью; отвечай с светлым лицом, ко всем будь благосклонен, доступен, не пускайся в похвалы себе самому, не вынуждай и других говорить о тебе, не принимай неприличного слова, прикрывай, сколько можно, свои преимущества, а в грехах сам себя обвиняй и не жди обличения от других, чтоб тебе, по примеру праведного, быть себе самого оглагольником в первословии (Притч.18,17); чтоб уподобиться Иову, который не посрамился народнаго множества, еже поведати пред ними падение свое (Иов.31,34). Не будь тяжел в выговорах, обличай не скоро и не с страстным движением; ибо это признак высокомерия; не осуждай за маловажное, как будто сам ты строгий праведник. Впадших в погрешность принимай, исправляй их духовно, как дает совет Апостол: блюдый себе, да не и ты искушен будеши (Гал.6,1). Столько прилагай старания не быть прославляемым от людей, сколько другие стараются быть прославляемыми, если только помнишь, что Христос называет ущербом награды, получаемой от Бога, произвольное выказывание себя перед людьми и делание добра с тем, чтоб видели это люди. Ибо о таковых сказано: восприемлют мзду свою (Мф.6,2). Поэтому не делай себе ущерба, желая быть на виду у людей. Поелику Бог - великий зритель: ищи славы пред Богом; потому что Он воздает славную награду. Но ты удостоен первенства, люди оказывают к тебе внимание и прославляют тебя? Будь равен подчиненным, как сказано: не яко обладая причту (1Пет.5,3); не подражай мирским начальникам; ибо кто хочет быть первым, тому господь повелел быть рабом всех (Мк.10,44). Кратко же сказать: так стремись к смиренномудрию, как любитель его; возлюби смиренномудрие, и прославит тебя. Таким образом прекрасно будешь восходить к истинной славе, - к славе у Ангелов, к славе пред Богом; Христос признает тебя пред Ангелами учеником Своим, и прославит тебя, если будешь подражателем Его смиренномудрия. Ибо Он говорит: научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим (Мф.11,29). Ему слава и держава во веки веков! Аминь.

© Творения иже во святых отца нашего Василия Великаго Архиепископа Кесарии Каппадокийския, - М, Паломник, ч. IV 1993. Репринт 1846 г.
 

 

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)

Беседа 21. О том, что не должно прилепляться к житейскому, и о пожаре, бывшем вне церкви

Обращая на вас при всяком разе язвительное жало слова, думал я, возлюбленные, что покажусь вам несколько досадным, потому что обнаруживаю какую-то излишнюю смелость, неприличную человеку пришлому и не изъятому от подобных же обвинений,- но вы обличениями возбудились к благорасположенности, и раны, наносимые моим языком, обратили в повод воспламениться большею любовию. И это не удивительно; потому что вы мудры в духовном. Обличай премудра, и возлюбит тя, говорит где-то в своих писаниях Соломон (Притч.9:8). Посему и теперь, братия, приступаю к тому же увещанию, желая, как бы то ни было, отвести вас от сетей диавола.

А враг истины ежедневно ведет с нами, возлюбленные, сильную и многовидную брань. И ведет эту брань, как сами знаете, наши же пожелания обращая против нас в стрелы и у нас всегда заимствуя себе крепость, чтобы вредить нам. Поелику много у него силы связал Владыка неразрешимыми законами и не попустил ему одним устремлением стереть род человеческий с земли, то завистник татски [1] уже одерживает над нами победу, пользуясь нашим неразумием. Как лукавые и корыстолюбивые люди, у которых одно дело и один замысл - обогащаться чужим, но нет силы смело употребить насилие, обыкновенно делают засады при дорогах и, если видят около них какое-нибудь место или изрытое глубокими оврагами, или закрытое частыми деревьями, скрываются там, и такими прикрытиями пресекая путешественникам возможность видеть вдаль, внезапно нападают на них, почему они и не могут заметить опасных силков, пока не попадут в них; так и сей, издревле нам неприязненный и враждебный, прибегая под тень мирских наслаждений, которые при пути этой жизни удобно могут скрывать в себе разбойника и затаивать злокозненного, непредвидимо расставляет нам здесь сети погибели.

Потому, если желаем безопасно пройти предлежащий путь жизни, представить Христу и душу и тело свободными от постыдных язв и получить победные венцы, то должны мы обращать всюду бодрственные душевные очи, на все приятное смотреть подозрительно, без замедления пробегать мимо и ни к чему не прилепляться мыслию; хотя бы казалось, что золото лежит рассыпано кучами и готово перейти в руки желающим, ибо сказано: богатство аще течет, не прилагайте сердца (Пс.61:11); хотя бы земля произращала наслаждения всякого рода и предлагала многоценные кровы: наше бо житие на небесех есть, отонудуже и Спасителя ждем… Христа (Флп.3:20); хотя бы предстояли пляски, пиры, пьянство, оглашаемые свирелями ужины, ибо сказано: суета суетствий, всяческая суета (Еккл.1:2); хотя бы представлялась красота тел, в которых живут порочные души, ибо премудрый говорит: от лица жены, яко от лица змиина, бежи (ср.: Сир.21:2; 25:18); хотя бы предлагались господство и самовластие, толпы телохранителей и льстецов, даже высокий и светлый престол, подчиняющий нам народы и города в добровольное рабство, ибо всяка плоть, яко трава, и всяка слава человеча, яко цвет травный: изсше трава, и цвет ея отпаде (1Пет.1:24). Под всем этим, столько приятным, сидит общий враг, выжидая, не совратимся ли когда с правого пути, прельщенные видимым, и не уклонимся ли к его засаде. И весьма опасно, что, когда-нибудь подойдя к сему неосторожно и не почтя вредною приятность наслаждения, проглотим в первом вкушении сокрытую уду коварства, а потом чрез нее, волею или неволею, сделаемся привязанными к таким вещам, и неприметно увлечемся сластолюбием на страшное перепутье к этому разбойнику, то есть в смерть.

Почему всем нам, братия, нужно и полезно, как путникам или скороходам, уготовившись в путь и придумав все средства к облегчению душ в этом шествии, неуклонно поспешить к концу пути. И никто не думай, что я изобретатель новых имен, потому что жизнь человеческую назвал теперь путем. Ибо и пророк Давид так же называет жизнь, то в одном месте говоря: блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни, то в другом месте взывая к своему Владыке: путь неправды отстави от мене и законом Твоим помилуй мя (Пс.118:1,29). А еще, воспевая скорую помощь Божию против обидящих и с удовольствием подлаживая под лиру, говорил он: кто Бог, разве Бога нашего? Бог, препоясуяй мя силою, и положи непорочен путь мой (Пс.17:32-33), справедливо думая, что во всяком случае так должно называть жизнь человеческую на земле - и достойную удивления, и худую. Ибо кто совершающие непрерывное шествие, попеременно двигая вперед ступни ног одна другую перегоняющих, и непрестанно ту ногу, которая прежде утвердилась на земле, скорым переставлением другой оставляя позади, удобно приходят к пределу пути, так и введенные Творцом в жизнь, при самом начале жизни немедленно вступая в части времени, и ту часть, которая была у них впереди, непрестанно оставляя позади себя, достигают конца жизни. И самим вам не представляется ли, что настоящая жизнь распростирается каким-то непрерывным путем и шествием, которое разделено возрастами, как перепутьями; что началом путешествия представляет она каждому матерние муки рождения, а концом поприща указует гробовые обители и приводит к ним всех - одних скорее, других медленнее; одних, когда пройдут все расстояния времени, а других прежде, нежели расположатся на первых перепутьях жизни?

От иных путей, которые ведут из города в город, можно уклониться и не идти путем, каким не хотим, но этот путь, хотя бы мы и хотели отложить шествие, захватив насильно находящихся на нем, влечет к назначенному Владыкою пределу. И тому, возлюбленные, кто однажды приблизился ко вратам, ведущим в жизнь сию, и вступил на этот путь, не возможно не прийти к концу оного. Но каждый из нас, по оставлении им матернего недра, тотчас объятый потоками времени, увлекается ими, всегда позади себя оставляя прожитый им день, и никогда не будучи в силах, хотя бы и желал, возвратиться к вчерашнему дню.

А мы веселимся, стремясь вперед, радуемся, переменяя возрасты, как будто приобретаем что; почитаем счастливым, когда кто из отрока делается мужем, а из мужа - старцем. Конечно же, не знаем, что всякий раз столько же утратили мы жизни, сколько прожили; не чувствуем утраты жизни, хотя всегда измеряем ее прошедшим и мимотекшим; не помышляем как не известно, сколько восхощет дать нам времени на течение Выславший нас в сие путешествие, и когда отверзет каждому из текущих двери входа; не помышляем, что ежедневно должны мы быть готовы к исшествию отсюда и, не сводя очей, ожидать мановения Владыки. Ибо сказано: да будут чресла ваша препоясана, и светильницы горящии: и вы подобни человеком, чающим Господа своего, когда возвратится от брака, да пришедшу и толкнувшу, абие отверзут ему (Лк.12:35-36).

Не хотим мы тщательно всмотреться, какие бремена на этом поприще для нас легки, могут быть перенесены собравшими их и, обратившись в собственность приобретших, делают для нас радостною будущую жизнь, - и какие бремена тяжелы, не удобны, привязаны к земле, не могут быть усвоены людьми навсегда и не пригодны к тому, чтобы обладающих ими сопровождать в тесные оные врата. Напротив, что надлежало собрать, то мы оставляем; а что следовало бы пройти без внимания, это собираем. И что может соединиться с нами и действительно стать украшением, сродным душе и телу, на то и внимания не обращаем; а что навсегда остается для нас чуждым, запечатлевая нас одним позором, то стараемся собирать, понапрасну утомляя себя и трудясь таким трудом, с каким разве кто, обманывая сам себя, захотел бы наливать в дырявую бочку. Ибо, без сомнения, как думаю, и малым детям известно это, что ни одна из приятностей сей жизни, для которых большая часть людей сходят с ума, не наша или не может стать действительно нашею, но для всех равно оказывается чуждою, так же для наслаждающихся, по-видимому, как и для тех, которые вовсе к этому не приближаются. Ибо, если иные собрали в сей жизни несметное множество золота, оно не остается навсегда их собственностию, но или еще при жизни их, как бы крепко ни запирали отовсюду, ускользает, переходя к сильнейшим, или оставляет их при смерти и не хочет идти вслед за своими обладателями. Напротив того, они, увлекаемые в необходимый путь Тем, Кто насильно разлучает душу с сим жалким телом, часто обращая взоры к деньгам, оплакивают труды, с юности для них употребленные; а богатство смотрит в чужие руки, отпечатлевая на них только следы утомления при собирании и укор в любостяжании. И если бы кто приобрел тысячи десятин земли, великолепные дома, стада животных всякого рода, облечен был у людей всяким владычеством, то не век будет наслаждаться этим, но, ненадолго попользовавшись от сего именитостию, другим опять уступит свое богатство, сам покрывшись малым количеством земли, а нередко и до гроба, до переселения своего отсюда, увидит, что имущество его переходит к другим, и, может быть, к врагам. Ужели не знаем, сколько полей, сколько домов, сколько народов и городов, еще при жизни своих владетелей, облеклись в имена других владельцев? Как бывшие прежде рабами взошли на верх могущества, а называвшиеся господами и владыками с охотою становились в ряд с подчиненными и кланялись рабам своим, когда обстоятельства внезапно перевернулись, подобно тому, как кость в игре ложится другою стороною? А придуманное в пищу и питие нам и все, что надменное богатство изобрело сверх нужды в угождение неблагодарному и ничего в себе не удерживающему чреву, делается ли когда нашею собственностию, хотя бы чрево непрестанно было наполняемо? После того, как на время доставит это вкусу малое некоторое удовольствие, вскоре чувствуем мы неприязнь, как от чего-то обременительного и излишнего, и стараемся скорее извергнуть сие вон, как подвергающиеся величайшей опасности потерять жизнь, если оно долго пробудет в нашей внутренности. И действительно, пресыщение многим причиняло смерть и делало, что ничем уже не могли наслаждаться они. А сладострастие, нечистые объятия и все прочие дела души неистовой и беснующейся не очевидно ли явная потеря и ясно видимый вред природе, не отчуждение ли и умаление того, что каждому наиболее существенно свойственно; потому что тело истощается от таких сообщений и лишается питания самого естественного и живительного для членов? Поэтому в каждом из предающихся сладострастию тотчас по совершении гнусного дела, когда похоть телесная удовлетворена, и ум, достигнув скверного конца, которого домогался, как бы после опьянения или бури, улучит время рассудить, до чего он дошел, появляется какое-то раскаяние в невоздержании. Ибо чувствует, что и тело стало слабее, к отправлению необходимых дел медлительно и вовсе немощно. Заметив это, наставники в телесных упражнениях написали для своих училищ закон целомудрия, которым тела юношей охраняются неприкосновенными сластолюбию, и не позволяется им во время телесных упражнений даже смотреть на красивые лица, если хотят, чтобы глава их была увенчана; потому что невоздержность во время борьбы ведет к осмеянию, а не к венцу.

Сколько прекрасно, смежив очи, проходить мимо всего этого, как вовсе чуждого и излишнего, неспособного стать чьею-либо собственностию; столько же надобно прилагать великое попечение о принадлежащем нам существенно. А что существенно наше? Это - душа, которою живем, существо тонкое и духовное, не имеющее нужды ни в чем обременяющем: это - тело, которое дал Творец душе колесницею в жизнь. Ибо вот что человек - ум тесно сопряженный с приспособленною к нему и приличною плотию. Он премудрым Художником всяческих образуется в матерних недрах. Его из сих темных ложниц изводит на свет наступившее время мук рождения. Ему назначено начальствовать над тем, что на земле. Пред ним распростерта тварь, как училище добродетели. Ему положен закон, по мере сил подражать Творцу и небесное благоустройство изображать на земле. Он, позванный отсюда, переселяется. Он предстает судилищу пославшего Бога. Он подвергается ответственности. Он приемлет воздаяние за здешнюю жизнь.

А иной найдет, что и добродетели делаются нашим достоянием, когда тщательно сотканы с нашею природою, и как не хотят оставить нас утружденных на земле, если только сами по собственной воле насильно не отгоним введением худшего, так предваряют нас, поспешающих туда, стяжавшего их вчиняют с Ангелами и вечно сияют пред очами Творца. А богатство, власть, знаменитость, роскошь и вся эта толпа, ежедневно умножаемая нашим неразумием, не с нами взошли в жизнь, и ни с кем не отходили. Напротив того, сказанное в древности праведником в рассуждении всякого человека непременно и имеет силу: наг изыдох от чрева матере моея, наг и отыду (Иов.1:21).

Поэтому, кто желает себе добра, тот, сколько можно более, будет заботиться о душе, и всячески постарается соблюсти ее чистою и неприкосновенною, а на плоть, истаевает ли она голодом, или борется с стужею и теплом, или страждет от болезней, или терпит от кого-нибудь насилие, не много обратит внимания, при всякой скорби взывая и говоря словами Павловыми: аще и внешний наш человек тлеет, обаче внутренний обновляется по вся дни (2Кор.4:16). И видя приближение опасностей, угрожающих жизни, не окажется боязливым, но с упованием скажет сам себе: вемы, яко аще земная наша храмина тела разорится, создание от Бога имамы, храмину нерукотворену, вечну на небесех (2Кор.5:1).

Если же кто хочет пощадить и тело, как единственное достояние, необходимое душе и содействующее ей в земной жизни, то не много займется его нуждами, чтобы только поддержать его и чрез умеренное попечение сохранить здоровым на служение душе, а не давать ему воли - скакать от пресыщения. Если же увидит, что оно распаляется пожеланием большего и выходящего за пределы полезного, возопиет к нему, вразумляя словом Павловым: ничтоже внесохом в мир сей, яве, яко ниже изнести что можем: имеюще же пищу и одеяние, сими довольни будем (1Тим.6:7-8). Сие непрестанно повторяя и взывая телу, соделает его покорным и всегда легким для небесного шествия, лучше же сказать: приобретет в нем сотрудника в предлежащих подвигах.

А если дозволит ему быть наглым и ежедневно всем наполняться, как неукротимому зверю, то, наконец, увлеченный его насильственными порывами к земле, будет лежать воздыхая без пользы. И приведенный ко Владыке, когда потребуют у него плодов возложенного на него странствования по земле, поелику не может представить никаких плодов, тяжко восплачет и будет жить во всегдашней тьме, сильно укоряя роскошь и ее обманчивость, которою отнято у него время спасения. Но и от слез не будет тогда никакой пользы, ибо во аде кто исповестся Тебе? - говорит Давид (Пс.6:6).

Поэтому спасемся бегством как можно скорее; не будем сами себя губить добровольно. А если кто давно уже уловлен, или прах богатства собрал себе неправдою, и ум связал заботами о нем, или очернил естество свое неизгладимою скверною любострастия, или преисполнился другими винами, то он, пока еще время, пока не дошел до совершенной погибели, да сложит с себя большую часть бремен, и, прежде потопления ладьи, да побросает из своего груза, что собрал незаконно, и да подражает морским промышленникам. Они, если и нужное что случится везти на корабле, но поднимется на море сильное волнение, и кораблю, подавляемому грузом, станет угрожать потоплением, с возможною скоростию снимают большую часть тяжести и без пощады выкидывают товар в море, чтобы корабль шел выше волны, и чтобы самим, если только можно, хотя душу и тело спасти от опасности. А нам, конечно, гораздо больше их надобно подумать об этом и делать это. Они, если что сбросят, теряют это в ту же минуту, и их окружают уже невзгоды нищеты. А мы чем больше уменьшаем лукавое бремя, тем больше и лучше копим богатство для душ; потому что блуд и все подобное, если сброшено, погибают, и истребляемое слезами обращается в ничто, на место же сего вступают святость и праведность - вещи легкие, никогда не затопляемые никакими волнами. А имущества, прекрасно изринутые, не погибают для тех, которые их изринули и бросили, но, как будто переложенные в какие-то другие надежные корабли, то есть во утробы бедных, спасаются и достигают пристаней, и извергнувшим их соблюдается украшение, а не опасность.

Итак, возлюбленные, положим сами о себе человеколюбивое определение, и бремя богатства, если хотим обратить его в свою прибыль, разделим многим, а они с радостию понесут его и положат на сохранение в недрах Владыки, - в этих безопасных сокровищницах, идеже ни червь… тлит, ни разбойники ни подкопывают, ни крадут (Мф.6:20). Дадим свободу богатству, когда оно хочет чрез край литься к нуждающимся. Не будем проходить мимо Лазарей, еще и ныне лежащих пред нашими глазами; не пожалеем с своей трапезы крупиц, достаточных для их насыщения; не станем подражать этому жестокосердому богачу и не пойдем вместе с ним в тот же геенский пламень. Иначе много будем умолять тогда Авраама, умолять каждого из живших прекрасно, но не будет нам пользы от вопля, ибо брат не избавит, избавит ли человек (Пс.48:8)? Каждый же из них скажет нам громко: "Не ищи человеколюбия, которого сам не знал к другим; не думай получить так много ты, скупившийся и на меньшее, наслаждайся тем, что собрал в жизни. Плачь теперь: потому что не миловал тогда брата, видя его плачущим". Вот что скажут нам, и скажут справедливо!

Но боюсь, что поразят нас словами еще более их горькими, потому что мы, как сами знаете, превосходим этого богача лукавством. Не потому, что совершенно скупы на богатство, проходим мы мимо лежащих на земле братий; не потому, что бережем имение детям или другим родным, заграждаем слух, когда просят у нас; напротив того, расточаем на худшее, и щедрость свою обращаем на поощрение к пороку людей, преданных оному. У многих при столе сколько собрано мужей и жен! Одни забавляют дающего пир срамными словами; другие нескромными взорами и телодвижениями воспламеняют огнь невоздержности; иные колкими шутками друг над другом стараются рассмешить призвавшего, а другие обманывают его ложными похвалами. И не ту одну получают они выгоду, что угощены пышно, но уходят с полными руками всяких даров и узнают чрез нас, что гораздо полезнее для них - пускаться на подобные сим дела и в этом упражняться, а не в добродетелях. А если стал пред нами нищий, который едва может говорить от голода, - отвращаемся от того, кто одного с нами естества, гнушаемся им, поспешно бежим прочь, как бы страшась, что, пошедши медленнее, сделаемся участниками в том же бедствии. И если он, стыдясь своего несчастия, потупляет взоры в землю, говорим, что промышляет лицемерием. Если же, понуждаемый жестоким голодом, смотрит на нас смело, опять называем бесстыдным и наглым. Если, по случаю, покрыт крепкою одеждою, которую кто-нибудь ему подал, гоним его от себя, как ненасытного, и клянемся, что нищета его притворная. А если прикрыт согнившими рубищами, опять гоним прочь за зловоние, и, хотя к просьбам своим присовокупляет он имя Творца, хотя непрестанно заклинает, чтобы и мы подверглись подобным страданиям, никак не может переменить нашего безжалостного решения. За сие-то боюсь тягчайшего гееннского огня в сравнении с оным богачом.

Если бы дозволяло время и доставало сил, то, объяснив вам о богаче все, как показано в книге, положил бы конец речи; но пора отпустить вас, ибо вы уже утомились. Если же чего, по немощи разумения и языка, не договорил я,- сами воспроизведя это, подобно какому-либо врачевству, приложите к душевным язвам. Ибо, даждь премудрому вину, и премудрейший будет, говорит Писание (Притч.9:9). Силен же Бог всяку благодать изобиловати в вас, да о всем всегда всяко довольство имуще, избыточествуете во всяко дело благо (2Кор.9:8).

Но слово мое, введенное уже, как видите, в пристань, некоторые из братий опять вызывают на поприще совещания, повелевая не проходить мимо того, что вчера чудодействовал Владыка, не умалчивать о победном памятнике, какой воздвиг Спаситель в посрамление ярости диавола, но доставить вам случай к ликованию и песнопениям. Ибо диавол, как знаете, опять обнаружил против нас свойственное ему неистовство, и вооружившись пламенем огненным, нападал на церковные ограды. Но общая матерь опять победила, козни врага обратив против него самого, и он ни в чем не успел, кроме того, что сделал явною вражду свою. Благодать воспротивилась устремлению врага, и храм остался невредимым; воздвигнутая врагом буря не в силах была поколебать камня, на котором Христос построил овчий двор для Своего стада. И ныне стал с нами Тот, Который древле угасил пещь в Вавилоне. Сколько, думаете, стенает сегодня диавол, не насладившись своим предприятием как ему хотелось? Этот неприязненный зажег смежный с церковию костер, чтобы расстроить наши успехи. И пламень, повсюду раздуваемый сильными его дыханиями, разливался на все окружающее, пожирал близлежащий воздух, будучи принуждаем коснуться священных зданий и вовлечь нас в общее бедствие. Но Спаситель сделал, что пламень обратился на возжегшего, и повелел ему неистовство свое заключить опять в себе самом. И враг уготовал злокозненный лук; но ему воспрепятствовали пустить стрелу, или лучше сказать, пустил и стрелу, но она обращена на его же голову. Сам вкусил тех горьких слез, которые нам готовил!

Но сделаем, братия, чтобы рана, нанесенная неприязненному, была еще ему болезненнее, и усилим плач его. А как это сделать, я скажу, исполните же вы.

Некоторые, хотя исхищены Творцом из-под власти огня, но у них не осталось уже никаких пособий к жизни, и только душою и телом избежали они опасности. Потому мы, которые остались не изведавшими на себе сего бедствия, предложим им сообща свое имущество. Распрострем объятия едва спасшимся братиям; каждый каждому да скажет: мертв бе, и оживе; изгибл бе, и обретеся (Лк.15:24); и да укроет тело, ему сродственное. Оскорблениям неприязненного противопоставим свое утешение, чтобы этот вредоносный не возмечтал, что причинил великий вред, - чтобы этот воитель не мог указать кого-либо побежденным, и чтобы этот истребитель имущества братий оказался побежденным чрез наше щедролюбие.

А вы, братия, избегшие опасности, не очень скорбите о приключившемся бедствии, не колеблитесь мыслями, но отрясите мглу печали, укрепите души, воспользовавшись более мужественными рассуждениями, и случившееся с вами обратите в случай к получению венцов. Ибо, если вы пребудете непоколебимыми, то окажетесь еще более испытанными в вере, возблистав от огня, подобно благородному золоту, и тем паче увеличите позор неприязненного, что кознями своими не мог он исторгнуть у вас даже и слезы. Приведите себе на память терпение Иовлево, и скажите сами себе то же, что говорил Иов: Господь даде, Господь отъят: яко Господеви изволися, тако и бысть (Иов.1:21). Никого претерпенное им да не возбудит к тому, чтобы рассуждать и говорить, что нет Промысла, распоряжающегося нашими делами; и да не винит он домостроительство и суд Владыки. Напротив того, каждый да взирает на сего подвижника и его пусть сделает своим советником во благое; пусть перечислит по порядку все подвиги, в которых отличился Иов, и размыслит, что, хотя диавол поражал его таким множеством стрел, однако же он не получил смертельной раны.

Диавол отнял у него домашнее благополучие, он же умышлял подавить его постепенными известиями о несчастиях. Когда один пересказывал ему о каком-нибудь злоключении, приходил другой вестник, принося горестное известие о чем-нибудь худшем; беды непрерывно следовали одна за другой, злоключения уподоблялись напору волн, и прежде, нежели переставали течь слезы об одном, открывался случай плакать снова. Но праведник стоял, как скала, принимая на себя приражения бури и обращая в пену стремительные волны, возносил к Владыке благопризнательный глас: Господь даде, Господь отъят: яко Господеви изволися, тако и бысть,- и что ни приключилось с ним, не удостоил это и слез. Когда же пришел один вестник и сказал, что сильный какой-то ветр сотряс дом веселия, где пировали сыны его и дщери, тогда только раздрал Иов свою одежду, показав тем сострадательность природы, и своим поступком засвидетельствовал, что был он чадолюбивый отец. Впрочем, и тогда, положив предел и меру скорби и приключившееся с ним украшая сими благочестивыми словами, сказал: Господь даде, Господь отъят: яко Господеви изволися, тако и бысть; как бы взывая так: "Столько времени назывался я отцом, сколько угодно было Тому, Кто соделал меня отцом. Ему опять угодно было отнять у меня венец потомства: не оспариваю у Него собственности Его. Да превозможет угодное Владыке. Он Творец рода, а я - орудие. Какая мне нужда, будучи рабом, огорчаться напрасно и жаловаться на приговор, которого не могу изменить?" Подобными словами поражал праведник диавола. Но когда неприязненный опять увидел, что Иов побеждает, и что ничем этим не возможно поколебать его,- употребил искусительные средства против самой плоти его, и тело избичевав несказанными ударами, довел до того, что оно источало из себя множество червей, и сведя этого мужа с царских престолов, посадил на гноище. А Иов, и такими поражаемый страданиями, пребывал непоколебим; когда терзалось у него тело, неприкосновенным охранял сокровище благочестия в тайнике души. Поэтому враг, не находя уже что делать, приводит себе на память древние свои козни, и, ум жены вовлекши в нечестивое и богохульное намерение, чрез нее покушается поколебать подвижника. И утомленная долговременностию труда, предстает она праведнику, с поникшим взором, всплескивает руками при виде его, насмехается над плодами его благочестия, описывает прежнее цветущее состояние домашних дел, указывает на бедствия настоящие, на то, какова жизнь его была прежде и какова стала теперь, какую награду получил он от Владыки за множество жертв. И она непрестанно повторяла слова, которые свойственны, правда, женскому малодушию, однако же могли смутить всякого человека, совратить и мужественный ум. "Скитающися и служащи хожу я, - говорит она (Иов.2:9), - из царицы стала рабою; принуждена смотреть на руки своих служителей; прежде многих питала, а теперь едва нахожу пропитание у других. Хорошо и полезно было бы тебе, употребив нечестивое слово и изострив меч Создателева гнева, истребиться с земли, а не продолжать себе и сожительнице подвижнических трудов, с терпением перенося сии бедствия". Но праведник, огорченный этими словами более, нежели всеми прежде постигшими бедствиями, со взором исполненным гнева, обращается к жене, как к врагу, и что говорит ей? Вскую яко едина от безумных жен возглаголала еси? (Иов.2:10). "Оставь жена,- говорит он,- этот совет. Долго ли тебе такими словами оскорблять общую жизнь? Оболгала ты, чего не желал я, и поведение мое; оклеветала ты, сказав это, и жизнь мою. Теперь вижу, что и я одною половиною нечестив; потому что супружество из обоих нас соделало одно тело, а ты впала в богохульство. Аще благая прияхом от руки Господни, злых ли не стерпим (Иов.2:10)? Вспомни блага, какими пользовались прежде; уравновесь лучшее с худшим. Ни у одного человека не блаженна жизнь вполне. Всегда блаженствовать свойственно одному Богу. А ты, если прискорбно тебе настоящее, утешь себя предшествовавшим. Теперь плачешь, но прежде смеялась. Теперь нищенствуешь, но прежде была богата. Ты пила из прозрачного потока жизни - пей с терпением и из мутного. И речные потоки не везде оказываются чистыми; а наша жизнь, как знаешь, такая река, которая течет непрерывно и струится волнами одна за другою следующими. Часть ее протекла уже, а другая еще течет; часть едва изникла из источников, а другая изникает,- и все мы спешим к общему морю смерти. Аще благая прияхом от руки Господни, злых ли не стерпим! Ужели заставим Судию всегда подавать нам одинаковые блага? Ужели станем учить Владыку, как Ему распорядить жизнь нашу? Он властен в Своих определениях; как хочет, так и устрояет дела наши. Он премудр, и полезное уделяет рабам Своим с избытком. Не касайся умом своим суда Владычнего, а только с любовию переноси, что домостроительствует Его премудрость. Что дает тебе, принимай это с удовольствием. Покажи в скорбных обстоятельствах, что была ты достойна прежнего веселия". Говоря сие, Иов отразил и это приражение диавола и нанес ему совершенное посрамление как побежденному. Что же произошло из сего? Болезнь вскоре бежала от него, как напрасно посетившая. Плоть вторично обновилась юностию, жизнь опять процвела всеми благами, и богатство в сугубой мере потекло отовсюду в дом его, так что одно получил, чтобы ничего не потерять, а другое было наградою праведнику за терпение.

Но почему же и коней, и лошаков, и верблюдов, и овец, и возделанных полей, и всех утех изобилия получил он сугубую меру, а число детей произвел равное умершим? Потому что бессловесные животные и все тленное богатство погибли совершенно; а дети и по смерти были живы превосходнейшею частию своего естества. Поэтому украшенный опять от Творца другими сынами и дщерями, и это стяжал он в сугубой мере. Ибо одни дети были при родителях, доставляя им веселие в сей жизни, а другие, предварив отца, ожидали, чтобы всем им тогда окружить Иова, когда Судия человеческой жизни соберет всенародную Церковь, когда труба, знаменующая пришествие Царя, громко отозвавшись во гробах, потребует от них залога тел. Тогда и почитаемые ныне мертвыми скорее живых предстанут пред Зиждителем всяческих. Поэтому, думаю, в сугубой мере Наделивший Иова прочим богатством определил, чтобы он довольствовался числом детей, равным прежнему.

Видишь ли, сколько благ приобрел себе праведный Иов терпением? Потому и ты, если приключилось тебе что-либо огорчительное от огня, возжженного вчера злоумышлением демонов, переноси это с терпением, скорби страдания усыпи лучшими размышлениями, и по написанному, возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает (Пс. 54, 23). Ему подобает слава во веки веков. Аминь!

Примечания
1. По-воровски.

© Библиотека "Благовещение"
Святитель Василий Великий. Беседы. М.: Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2001

 

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)

 

Беседа 22. К юношам о том, как пользоваться языческими сочинениями

Много у меня побуждений посоветовать вам, что признаю лучшим, и что, как уверен, если приимете, будет вам полезно. И настоящий мой возраст, и упражнение во многих уже делах, и достаточное изведание всяких и всему научающих перемен сделали меня опытным в делах человеческих; почему едва вступившим в жизнь могу указать как бы самый безопасный путь. При том, по естественному сродству, я - первый для вас после родителей; почему, не меньше отцов, и сам имею к вам благорасположения, и о вас думаю, если только не ошибаюсь в мнении своем, что, видя меня, не желаете видеть родителей. Поэтому, если охотно приимете слова мои, будете во втором ряду похваляемых Гезиодом; а в противном случае, хотя бы и не сказал я ничего неприятнаго, сами припомните стихи, в которых он говорит: "превосходен тот, кто сам собою усматривает потребное; хорош и тот, кто следует указаниям других; но кто не способен ни к тому, ни к другому, тот вовсе бесполезен".

Не дивитесь же, если вам, которые каждый день ходите к учителям, и с уважаемыми мужами древности беседуете посредством оставленных ими сочинений, скажу, что сам собою нашел я нечто более полезным. О сем-то самом и хочу дать вам совет, а именно, что не должно, однажды навсегда предав сим мужам кормило корабля, следовать за ними, куда ни поведут, но заимствуя у них все, что есть полезнаго, надобно уметь иное и отбросить. А что же это такое, и как это различать, сему и научу, начав так.

Мы полагаем, дети, что настоящая жизнь человеческая вовсе ничего не значит; совершенно не почитаем и не называем благом того, что доставляет нам совершенство в этой только жизни. Ни знаменитости предков, ни крепости, красоты и величия тела, ни почестей от всех людей, ни самаго царства, ни всего прочаго, что ни наименуют из человеческаго, не признаем великим, даже достойным желания, и не обращаем взора на тех, кто имеет сие, но простираем надежды далее, и все делаем для приуготовления себе другой жизни. Поэтому, что к оной споспешествует нам, о том говорим, что должно любить сие и домогаться сего всеми силами, а что не переходит в оную, то - презирать, как ничего не стоющее.

Что же это за жизнь, где и как будем проводить ее? - и говорить о сем потребовалось бы долее, чем сообразно с настоящим намерением, и слушать это должны были бы люди более вас возрастные. Впрочем, может быть, достаточно покажу вам это, сказав, что, если кто объимет словом и совокупит во едино все счастие людей, со времени их существования, тот найдет, что это не равняется и малейшей части благ той жизни, а напротив того, все здешния блага гораздо больше отстоят достоинством от малейшаго из тех благ, чем тень и сновидение скуднее действительности. Лучше же сказать, (употреблю пример более близкий) сколько душа во всем досточестнее тела, столько же и разности между тою и другою жизнию.

В эту жизнь вводят нас, конечно, Священныя Писания, образующия нас посредством учений таинственных; но пока, по возрасту, не можем изучать глубину смысла их, мы и в других писаниях, не вовсе от них далеких, упражняем на время духовное око, как в некоторых тенях и зерцалах, подражая упражняющимся в деле ратном, которые, приобретя опытность в ловком движении рук и ног, выгодами этой игры пользуются в самых битвах. И мы, конечно, должны держаться той мысли, что нам предлежит подвиг, важнейший всех подвигов, - подвиг, для котораго все должны сделать, для приготовления к которому надобно трудиться по мере сил, беседовать и с стихотворцами, и с историками, и с ораторами, и со всяким человекoм, oт кого только может быть какая-либо польза к попечению о душе. Красильщики назначенное к окраске приготовляют сперва особыми способами, и потом наводят цвет, пурпуровый, или другой какой: подобным образом и мы, чтоб добрая слава наша навсегда оставалась неизгладимою, посвятив себя предварительному изучению сих внешних писателей, потом уже начнем слушать священные и таинственные уроки, и как бы привыкнув смотреть на солнце в воде, обратим, наконец, взоры к самому свету. Поэтому, ежели между учениями есть какое взаимное сродство, то познание их будет нам кстати. Если же нет сего сродства, то изучать разность учений, сличая их между собою, не мало служит к подтверждению лучшаго учения.

Но чему уподобив каждое из сих учений, можем составить себе их образ? Конечно, собственное превосходство дерева - изобиловать зрелыми плодами; но оно носит на себе и некоторое украшeниe - лиcты, колеблющиеся на ветвях: так и в душе истина есть преимущественный плод, но не лишено приятности и то, если облечена душа внешнею мудpocтию, как листьями, которые служат покровом плоду и производят не неприличный вид. Почему говорится, что и тот славный Моисей, котораго имя за мудрость у всех людей было весьма велико, сперва упражнял ум египетскими науками, а потом приступил к созерцанию Сущаго. А подобно ему, и в позднейшия времена о премудром Данииле повествуется, что он в Вавилоне изучил халдейскую мудрость, и тогда уже коснулся Божественных уроков. Но достаточно говорено о том, что сии внешния науки небесполезны для душ; теперь следует сказать, в какой мере должно вам изучать их. Во-первых, у стихотворцев (начну с них), поелику они в сочинениях своих не одинаковы, не на всем по порядку надобно останавливаться умом, но, когда пересказывают вам деяния или изречения мужей добрых, надобно их любить, соревновать им и, как можно, стараться быть такими же. А когда доходит у них речь до людей злонравных, должно избегать подражания сему, так же затыкая уши, как Одиссей, по словам их, заградил слух от песней сирен. Ибо привычка к словам негодным служит некоторым путем и к делам. Посему со всяким охранением надобно оберегать душу, чтоб, находя удовольствие в словах, незаметно не принять чего-нибудь худаго, как иные с медом глотают ядовитыя вещества. Поэтому не будем хвалить стихотворцев, когда злословят, насмехаются, представляют влюбленных и упивающихся, или когда ограничивают блаженство раздольным столом и разгульными песнями. Всего же менее будем внимать им, когда говорят что-нибудь о многих богах, и притом разномыслящих. У них брат в раздоре с братом, отец - с детьми, и у детей опять скрытная война с родителями. А прелюбодеяния богов их, любовныя похождения и явныя студодеяния, особенно же главы и правителя всех Дия, каким сами они называют его, как такия дела, которыя и о скотах без стыда не стал бы рассказывать иный, предоставим лицедеям. To же самое могу сказать и об историках, особенно, когда пишут они историю для развлечения слушателей. И ораторам не будем подражать в искусстве лгать. Ибо ни в судах, ни других делах не прилична ложь нам, избравшим прямый и истинный путь жизни, - нам, которым предписано законом даже и не судиться.

Напротив того займем лучше у них те места, где они восхваляли добродетель и порицали порок. Ибо как для других наслаждение цветами ограничивается благовонием и пестротою красок, a пчелы сбирают с них и мед: так и здесь, кто гоняется не за одною сладостию и приятностию сочинений, тот может из них запастись в душе некоторою пользою. Поэтому, во всем уподобляясь пчелам, должны вы изучать сии сочинения. Ибо и пчелы не на все цветы равно садятся, и с тех, на какие нападут, не все стараются унести, но, взяв, что пригодно на их дело, прочее оставляют нетронутым. И мы, если целомудренны, собрав из сих произведений, что нам свойственно и сродно с истиною, остальное будем проходить мимо. И как срывая цветы с розоваго куста, избегаем шипов, так и в сих сочинениях, воспользовавшись полезным, будем остерегаться вреднаго.

Поэтому в самом начале нужно рассмотреть каждую из наук и приспособить се к цели, по дорической пословице: водя мелом по снурку. И поелику до нашей жизни надобно достигать с помощию добродетели, а в похвалу ей многое сказано стихотворцами, многое историками, и еще гораздо более мужами любoмудpыми: то на такия особенно сочинения должно обращать внимание. Ибо не малая польза, если души юношей освоиваются и свыкаются с добродетелию; потому что наставления такого рода, по нежности душ, напечатлеваясь глубоко, остаются в них неизгладимыми. Ужели предположим, что Гезиод с другою какою мыслию, а не в поощрение юношей к добродетели, написал следующие, всеми повторяемые стихи? "Негладок и не приступен в начале, крут и с многим потом и трудом удобовосходим путь, ведущий к добродетели. Поэтому не всякий может вступить на него, по иричине крутизны, а вступив, не легко дойти до вершины. Но кто стал вверху, тот видит, что путь гладок и прекрасен, легок и удобен, и приятнее другаго пути, ведущаго к пороку, на который не долго вступить, по причине его близости", как говорит тот же самый стихотворец. Ибо мне кажется, что написал он сие не с другим намерением, но поощряя нас к добродетели и всех убеждая быть добрыми, чтобы мы, разслабев для трудов, не отказались идти к цели. Так, если бы и другой кто восхвалял подобным образом добродетель, приимем его слова, как руководствующия нас к тому же.

А слышал я у одного искусно изучившаго мысли стихотворца, что как все стихотворение Омирово есть похвала добродетели, и все у Омира, кроме придаточнаго, ведет к сей цели, так не менее к сему же клонится и то место, где Омир представил, что вождь Кефалленян спасся нагим от кораблекрушения [1], и что сперва царица, когда надлежало бы ей застыдиться, увидев его нагим, при самом его появлении, ощутила к нему уважение; потому что стихотворец представил его вместо одежды украшенным добродетелию; потом и прочие Феакеане столько почли его достойным, что, оставив роскошь, в какой жили, стали все на него смотреть и ему подражать, и ни один Феакеанин ничего более не желал тогда, как соделаться Одиссеем, и притом спасшимся от кораблекрушения. В этом месте, как говорил истолкователь стихотворцевой мысли, Омир, едва не в слух всем вопия, говорит: "о добродетели должно стараться вам, люди: она и с претерпевшим кораблекрушение спасается от потопления, и на суше доведеннаго до наготы кажет более досточестным, нежели счастливых Феакеан". Такова-то добродетель! Другия стяжания не более принадлежат своим владетелям, как и всякому другому, подобно тому, как зернь в игре выпадает и той и другой стороной: одно стяжание неотъемлемо, - это добродетель; она принадлежит человеку и при жизни и по смерти.

Посему-то, как кажется, и Солон говорит богатым: "А мы не променяемся с ними богатством добродетели; потому что оно всегда постоянно, а имуществом людей владеет то тот, то другой". Подобно сему и то место у Феогнида, гд он говорит, что "Бог (какого Бога он ни разумел) наклоняет людям то ту, то другую чашку у весов, чтоб им то богатеть, то ничего не иметь". - Да и хийский софист Продик, в одном месте своих сочинений, сходно с сим любомудрствовал о добродетели и пороке. И в его слова надобно вникнуть умом; потому что он человек не презрения достойный. Говорится же у него там, сколько помню его мысль; потому что слов не знаю, кроме того, что сказано это просто, не мерною речью: "Когда Иракл, будучи очень молод, и в таком же почти возрасте в каком теперь вы, рассуждал, на какой ему обратиться путь, на тот ли, который чрез труды ведет к добродетели, или на другой легчайший: подошли две женщины; а это были добродетель и порок; потому что, хотя оне и молчали, но различие тотчас выказывалось в наружности. У одной красота была подготовлена с помощию притираний; она дышала роскошью; неотлучно водила с собою целый рой удовольствий, на него указывала, и обещая еще более удовольствий, старалась привлечь к себе Иракла. Другая была худощава, неубрана, смотрела пристально и выражала в себе иное том подобное; потому что обещала не что-нибудь легкое и приятное, но тысячи трудов, подвигов и опасностей везде - и на суше, и на море. А награда за это такова, что можно стать богом, как выразился Продик. И Иракл последовал, наконец, за сею женщиною". И все почти сколько-нибудь заслуживающие внимание по мудрости, каждый по мере сил, с сочинениях своих более или менее распространялись в похвалу добродетели; им должно верить, и надобно стараться в самой жизни выразить их учения. И кто любомудрие, заключающееся у других в словах, оправдывает делом, тот один жив; прочие же только движущияся тени [2].

Мне кажется, что такия похвалы походят на то, как если бы живописец подражал чему-нибудь дивному, например, красоте человека, и человек действительно был таков, каким тот представил его на картине. Ибо с жаром хвалить добродетель перед людьми, вести о ней длинныя речи, а наедине предпочитать целомудрию удовольствие, и справедливости - пpибытoк; назвал бы я подражанием тем, которые лицедействуют на зрелище, и часто выходят представлять царей и владельцев, не будучи не только ни царями, ни владельцами, но даже, может быть, и свободными. Притом, играющий на лире не охотно согласится, чтоб лира у него была не устроена; и начальник лика не захочет иметь у себя такой лик, который бы не пел, как можно, согласнее. Но по жизни каждый сам с собою будет у нас в разладе, представит жизнь не соответствующею словам, будет говорить словами Еврипида: "язык у меня клялся, а сердце не участвовало в клятве", и погонится скорее за тем, чтоб казаться добрым, а не за тем, чтоб быть добрым. Но если поверить Платону, это крайний предел нecпpaвeдливocти - быть мнимо, а не действительно справедливым.

Поэтому так будем принимать сочинения, в которых заключаются правила добродетели. Поелику же и доблестныя деяния древних мужей или соблюлись до нас в непрерывной памяти людей, или сохранены в сочинениях стихотворцев и историков: то не лишим себя и отсюда происходящей пользы. Например, некто в народном собрании злословил Перикла, но он не обращал на то внимания, и целый день продолжалось, что один осыпал другаго ругательствами, а другой ни мало о том не заботился. Потом вечером уже, и когда смерклось, этого человека, едва прекратившаго брань, Перикл проводил с светильником, чтоб не даром пропало у него упражнение в любомудрии. Еще кто-то, разсердившись, грозил смертию Евклиду мегарскому и клялся в этом. По Евклид сам дал клятву, что умилостивит его и заставит прекратить свое к нему нерасположение. Как хорошо, если приходят на память таковые примеры человеку, когда он одержим уже гневом! Ибо не должно верить трагедии, которая без рассуждения говорит: "раздражение вооружает руку на врагов". Напротив того, всего лучше вовсе не приходить в раздражение. Если же это трудно, то по крайней мере, удерживая раздражительность рассудком, как уздою, надобно не дозволять выходить ей за пределы.

По возвратим слово назад к примерам доблестных мужей. Некто, нещадно нападая на Coфронискова сына, Сократа, бил его в самое лице, а он не противился, но дозволил этому пьяному человеку насытить свой гнев, так что лице у Сократа от ударов уже опухло и покрылось ранами. Когда же тот перестал бить: Сократ, как сказывают, ничего другаго не сделал, a только, как на статуе пишут имя художника, написал на лбу: сделал такой-то; и тем отмстил. Поелику это указывает на одно почти с нашими правилами; то утверждаю, что весьма хорошо подражать таким мужам. Ибо этот поступок Сократа сходен с тою заповедью, по которой ударяющему по ланите должен ты подставить другую (Мф. 5, 39), - В такой мере надобно мстить за себя! А поступок Перикла или Евклида сроден с заповедию: терпеть гонителей и кротко переносить гнев их, и с заповедию: желать добра врагам, а не проклинать их (44). Посему предварительно обученный сему не будет не верить заповедям, как чему-то невозможному. Не умолчу и о поступке Александровом. Александр, взяв в плен дочерей Дария, о которых засвидетельствовано, что красота их была удивительна, не удостоил и видеть их, считая постыдным - пoбедитeлю уступать над собою победу женщинам. Ибо это указывает на одно с заповедию, что воззревший на женщину для услаждения, хотя и не совершит прелюбодеяния самым делом, но за то, что допустил в душу желание, не освобождается от вины (Мф. 5, 28). О поступке же Клиния, одного из близких Пифагору, трудно поверить, чтобы сходство его с нашими правилами было делом случая, а не тщательнаго подражания. Что же сделал Клиний? Дав клятву, мог он избежать потери трех талантов; но лучше заплатил их, чем стал клясться, хотя клятва его была бы в деле справедливом. Он как будто, представляю я, слышал ту заповедь, которая запрещает нам клятву (Мф. 5, 33).

Ho возвратимся опять к тому же, что сказано в начале, - a именно, что не все по порядку надобно нам брать, а только полезное. Ибо стыдно, вредное в пище отвергать, а в науках, которыя питают нашу душу, не делать никакого разбора, но, подобно весеннему ручью, увлекая за собою все встречающееся, нагружать тем душу. И какой в этом расчет, если кормчий не безрассудно отдается ветрам, но направляет ладию в безопасное место, и стрелок бросает стрелу в цель, и медник и плотник стремятся к концу, сообразному с их искусством, а мы останемся ниже и этих рабочих, имея возможность разуметь свое дело? И у ремесленников работа их имеет какую-то цель; а для жизни человеческой нет будто цели, смотря на которую должно все делать и говорить тому, кто не намерен совершенно уподобиться бессловесным? В таком случае, совершенно подобно не оснащенным кораблям, никакому уму не вверив кормила души, будем без цели туда и сюда носиться по жизни. Но и в состязаниях телесными силами, а если угодно, и на музыкальных орудиях, упражняются в тех именно подвигах, за которые предложены венцы, а никто, упражняющийся в борьбе, также в кулачном бою и борьбе вместе, не станет учиться играть на гуслях, или на свирели. По крайней мере не делал так Полидам, но пред олимпийским подвигом останавливал он на бегу колесницы, и тем укреплял свои силы. И Милон не сходил с намазаннаго маслом щита, а когда стаскивали его, противился не меньше, чем статуи, припаянныя свинцом. Вообще у них упражнения были приготовлением к подвигам. А если б, оставив усыпанное песком поприще и телесныя упражнения, занялись бряцаниями Марсия, или Фригийскаго Олимпа: то ужели бы получили венцы и славу, а не бежали прочь, чтоб не насмеялись над ними? Но и Тимофей не проводил времени на ратоборных поприщах, оставив сладкопение; иначе не удалось бы превзойти так в музыке и ему, у котораго столько было искусства, что и возбуждал гнев созвучиями напряженными и жесткими, и опять укрощал и смягчал его созвучиями нежными. Сим-то, говорят, искусством выигрывая однажды пред Александром Фригийскую песню, заставил его среди ужина взяться за оружие, и потом, смягчив звуки, сделал, что опять возвратился он к пирующим. Такую-то крепость сил к достижению цели в музыке и телесных иодвигах доставляет упражнение!

Но поелику упомянул я о венцах и о подвижниках, то присовокуплю: они, претерпев тысячи трудностей в тысяче случаев, всеми мерами приумножив свою силу, пролив много пота в трудных телесных упражнениях, приняв много побоев в училище, избрав не самый приятный образ жизни, но предписанный учителями, и во всем прочем (скажу не распространяясь) ведя себя так, что жизнь их до подвига была упражнением в подвиге, уже после всего этого являются готовыми на поприще, переносят все труды и опасности, чтоб получить венок из дикой маслины, или из гирчи, или из чего-нибудь подобнаго и, победив, заслужить провозглашение от глашатая. Ужели же нам, которым за жизнь предлежат награды столь удивительныя по множеству и величию, что не возможно и словом их выразить, когда спим на оба уха и проводим жизнь в большой беспечности, остается взять только эти награды левой рукою? Тогда высоко бы ценилась праздная жизнь, и у всех восхитил бы первенство в счастии Сарданапал, или, если угодно, Маргит, о котором сказал Омир (если только Омировы это стихи), что он был ни пахарь, ни копатель, ни человек, способный к чему-либо в жизни. Но не более ли истинно изречение Питтака, который сказал, что "трудно пребыть добродетельным?" Ибо действительно, даже подъяв много трудов, едва можем сподобиться тех благ, которым, как выше сказано, нет и образца между благами человеческими.

Поэтому не должно нам лениться и на краткий покой променивать великия надежды, если не хотим слышать укоризны и терпеть наказания, - не здесь от людей, хотя и сие не маловажно для имеющаго ум, но на тех судилищах, где бы они ни были, хотя бы под землею, или где в другом месте. Невольно погрешившему против долга, может быть, и будет некоторое помилование от Бога, но намеренно избравшему худое нет и отговорки, почему бы не терпеть сугубаго наказания. Что же нам делать? скажет кто-нибудь. - Что иное, кроме того, чтоб, освободившись от всех других попечений, иметь попечение о душе?

Поэтому не должно служить телу, кроме крайней необходимости, а душе надобно доставлять все лучшее любомудрием, как от темницы, освобождая ее от общения с телесными страстями. а вместе и тело соделывая неодолимым для страстей. Чреву надобно доставить необходимое, но не слишком сладкое, как делают выдумывающие каких-то приготовителей стола и поваров, объискивающие всю сушу и море, собирающие дани, как жестокому какому-то властелину, - эти жалкие труженики, страждущие не менее мучимых в аде, которые подлинно прядут огонь, решетом носят воду, льют в дирявую бочку, не видят конца трудам А трудиться сверх нужды над волосами и одеждами, по выражению Диогена, свойственно или злосчастным, или обидчикам. Посему утверждаю, что быть и называться щеголем, должны мы почитать столько же срамным делом, как и жить непотребно и злоумышлять на чужее брачное ложе. Ибо для имеющаго ум какая разность - нaдеть ли на себя зрелищный наряд, или носить одежду простолюдина, если только она достаточно защищает от холода и жара? Подобным образом и прочее надобно заготовлять себе, не превышая нужды, и не больше заботиться о теле, но сколько хорошо это для души. Мужу поистине достойному сего именования, быть щеголем и занятым своею наружностию неменее укоризненно, как и рабски предаваться другой какой-либо страсти. Употреблять все старание на то, чтоб тело было, как можно, наряднее, свойственно человеку, который не познал сам себя и не понимает того мудраго правила, что не одно видимое составляет человека, а потребна некая высшая мудрость, посредством которой каждый из нас познает себя, каков он. А сие имеющим не очищенный ум более невозможно, чем больному глазами смотреть на солнце.

Очищением же души (чтоб сказать одним разом, и достаточно для вас) служит - презирать чувственныя удовольствия, не насыщать глаз нелепыми представлениями чудодеев, или зрением тел, возбуждающих к сластолюбию, и чрез слух не вливать в душу поврежденнаго сладкопения. Ибо от такого рода музыки, обыкновенно, возникают cтpacти - порождения рабства и низости. А нам должно учиться иной музыке, которая лучше, и ведет к лучшему, которою пользуясь Давид, творец священных песнопений, как говорит Писание, избавлял царя от неистовства. Сказывают же, что Пифагор, встретив упившихся на пиру, свирельщику, который управлял пиром, велел, переменив напев, заиграть на дорический лад, и пирующие так образумлены были этою игрою, что, сбросив с себя венки, разошлись со стыдом. А иные при звуках свирели предаются неистовствам, как корибанты и вакханты. Столько разности - наполнять ли слух сладкопением здравым, или негодным! Посему в этом господствующем ныне сладкопении должно вам участвовать менее, чем в каком либо из срамных дел. A растворять воздух различными испарениями, доставляющими удовольствие обонянию, намащать себя благовонными мазями, стыжусь и запрещать вам. Что же сказал бы иный о том, что не надобно гоняться за удовольствиями осязания и вкуса, разве то одно, что преданные уловлению сих удовольствий принуждены ими бывают жить подобно скотам, по прихотям чрева и того, что ниже чрева. Одним словом, все телесное должно презирать тому, кто не хочет, как в тине, погрязнуть в телесных удовольствиях. Столько надобно иметь к телу привязанности, сколько, говорит Платон, участвует оно в служении любомудрию, выражаясь несколько подобно Павлу, который дает совет, что ни мало не должно телу угодия творить в повод похотям (Рим. 13, 14). Те, которые заботятся, чтоб тело было, как можно, наряднее, а душу, которая действует чрез тело, презирают, как ничего не стоющую, чем отличаются от людей, прилагающпх попечение об орудиях, но нерадящих об искусстве, действующем чрез орудие? Поэтому совершенно напротив, должно сгнетать и сдерживать тело, как порывы зверя, и мятежи, производимые им в душе, смирять поражая рассудком, как бичем, а не ослаблять вовсе узды сластолюбию, и не пренебрегать тем, что ум увлекается им, подобно вознице, котораго неудержимо несут необузданные кони. И надобно прииоминать, как Пифагор, узнав, что один из его знакомых очень тучнеет от телесных упражнений и многоядения, сказал ему: "перестанешь ли отстроивать себе несноснейшую тюрьму?" Поэтому, говорят, и Платон, предусматривая, что тело вредит душе, с намерением избрал для Академии не совсем здоровое в Аттике место, чтоб не давать телу очень нежиться, как и винограду не дают разростаться в излишния ветви. А я слышал от врачей, что крайняя степень здоровья даже опасна.

Итак, если излишнее попечение о теле бесполезно для самаго тела и служит препятствием душе; то покорствовать и услуживать телу - явное безумие. Но если бы научились мы презирать его, то едва ли бы стали удивляться чему-нибудь Другому из всего человеческаго. Ибо на что понадобилось бы еще богатство нам, которые ни во что ставим телесныя удовольствия? Я не вижу никакой надобности, разве только, как в баснях говорится о драконах, и то доставляет некоторое удовольствие, чтоб неусыпно стеречь зарытыя сокровища. Но кто обучился в рассуждении подобных вещей вести себя благородно, тот вовсе не способен избрать что-нибудь низкое и постыдное в деле, или в слове. Что сверх нужды, будь это лидийский песок, или работа златоносных муравьев, тем более станет он гнушаться этим, чем менее находит в том потребности. Самую нужду будет определять он естественными потребностями, а не удовольствиями. Ибо преступившие пределы потребностсй, подобно несущимся вниз по скату, не имея перед собою ничего такого, на чем бы удержаться, нигде не останавливаются в своем стремлении вперед, но чем более простираются вперед, тем иаче, для удовлетворения пожелания, имеют нужду в равном прежнему, или еще в большем, по изречению Ексикестидова сына, Солона, который говорит: "в богатстве у людей нет явнаго предела". В этом же надобно взять себе в учители Феогнида, который говорит: "не люблю и не желаю богатеть, а только бы прожить мне малым, не встретив ничего худаго". А я дивлюсь презрению всего вообще человеческаго и в Диогене, который доказал, что он богатее и великаго царя; потому что меньше его имеет нужд в жизни. А нам, если нет у нас такого же числа талантов, как у Пиоия мисийскаго, нет стольких и стольких десятин земли, нет стад скота, которых бы нельзя было и перечесть, нам все еще мало.

Но думаю, что, когда нет богатства, не должно его желать, а когда оно есть, надобно много думать не о том, что обладаешь им, но о том, умеешь ли располагать им? Прекрасно изречение Сократа, который об одном богатом человеке, высоко думавшем о деньгах, сказал, что не прежде станет удивляться ему, как изведав, умеет ли пользоваться ими. Фидий и Поликлет, если б много стали превозноситься золотом и слоновою костию, из которых первый сделал Илиянам Дия, а другой Аргивянам Иру, подверглись бы посмеянию за то, что, хвастаясь чужим богатством, оставили в стороне искусство, от котораго и золото стало приятнее и драгоценнее. А мы, которые предполагаем, что человеческой добродетели не достаточно кь украшению самой себя, ужели думаем о таком своем поступке, что он менее постыден? Конечно же богатство мы презрим, и чувственныя удовольстия поставим ни во что, погонимся же за потворством и ласкательством, и станем подражать пронырству и оборотливости Архилоховой лисицы? Но человеку целомудренному, более всего должно избегать того, чтоб жить на славу, иметь в виду нравящееся многим, а не правый разум ставить вождем жизни, так чтобы, хотя пришлось противоречить всем людям, или за прекрасное навлечь на себя бесславие и опасности, и в таком случае не решаться на извращение правильно дознаннаго. А кто не таков, о том скажем ли, что отстает он в чем-нибудь от египетскаго софиста, который, когда хотел, делался деревом, зверем, огнем, водой и всякою вещию, если только он то будет хвалить справедливое пред чтителями справедливости, то станет говорить противное, когда заметит, что одобряют несправедливость, как это в обычае у льстецов; и как говорят о полипе, что меняет цвет по цвету земли, которая под ним, так и он будет менять свои мысли, по расположению людей, которые при нем?

Но хотя этому совершеннее обучимся из наших писаний, однако же и из внешних уроков очертаем на сей раз как бы некоторый оттенок добродетели. В тщательно собирающих пользу с каждой вещи, как и в больших реках, отвсюду, обыкновенно, прибывает многое. Ибо изречение стихотворца: "прибавляй малое к малому", надобно почитать правильным не только о приращении серебра, но и обо всяком знании. Поэтому Виас, когда сын, отправляясь к Египтянам, спрашивал, что делая, особенно угодит он отцу, отвечал: "приобрети напутствие к старости", а напутствием назвал добродетель, заключив ее в тесные пределы; потому что ограничил пользу ея продолжением человеческой жизни. А я, хотя бы кто наименовал мне старость Тифона, или Арганфония, или старость долговечнаго у нас Мафусала, о котором сказано, что жил тысячу лет без тридцати, хотя бы отчислил все время с начала, как стали существовать люди, посмеюсь этому, как деткой мысли, простирая взор в тот долгий и нестареющийся век, в котором так же нельзя примышлением своим постигнуть предела, как назначить и предположить кончину бессмертной душе. Для сего-то века советовал бы я вам приобрести напутствие, не оставив, по пословице, не двинутым ни одного камня, если только будет вам от того какая польза. Если это тяжело и требует труда, то не обленимся по сей причине, но вспомня совет сказавшаго, что всяком должно избирать жизнь совершеннейшую и ожидать, что привычка сделает ее приятною, испытаем то, что всего лучше. Ибо стыдно, потеряв настоящее время, в последствии стараться возвратить прошедшее, чего не сделаешь уже никакою скорбию. Итак я, что признаю важнейшим, частию сказал вам теперь, а частию буду советовать и во всю жизнь. А вы, так как болезни бывают троякия, не окажитесь подобными неизлечимо больным, и не обнаружьте в себе недуга воли, похожаго на болезнь страждущих телом. Ибо страждущие не важною болезнию сами приходят ко врачам; одержимые важнейшими недугами к себе иризывают врачующих; а впадшие совершенно в неисцельную болезнь черножелчия и приходящих к ним врачей не допускают до себя, чего да не будет ныне с вами; вы не убегайте от людей, которые рассуждают право!

Примечания
1. Одисс. песн. 6 и 7.
2. Одисс. песн. 10, 495.

© Библиотека святоотеческой литературы
 

Бесѣда 24. Противъ Савелліанъ, Арія и Аномеевъ.

Іудейство враждуетъ съ язычествомъ, а то и другое враждуетъ съ христіанствомъ, какъ Египтяне и Ассиріане были врагами и другъ другу и Израилю, какъ и въ порокѣ находимъ, что трусость и дерзость противоположны и одна другой, и мужеству. Подобная какая-то брань съ двухъ сторонъ облежитъ и правое исповѣданіе, а именно — съ одной стороны отъ Савеллія, — съ другой отъ проповѣдающихъ неединосущіе.

Но мы, какъ бѣжали язычниковъ, удалились отъ лукаваго идолослуженія, и многобожіе ихъ признали безбожіемъ, такъ бѣжали и хулы Іудеевъ, отрицающихъ Сына Божія, устрашившись оной утрозы: иже отвержется Мене предъ человѣки, отвергуся его и Азъ предъ Отцемъ Моимъ, Иже на небесѣхъ (Матѳ. 10, 33). Поэтому бѣжимъ, какъ и должно, еще тѣхъ, которые изобрѣтаютъ нѣчто сродное съ язычествомъ и іудействомъ вопреки слову истины. Поелику мудрый въ злотворствѣ діаволъ видѣлъ, что христіане чуждаются Іудеевъ и язычниковъ, и что самыя имена ихъ располагаютъ насъ ко враждѣ съ ними; то, придавъ наше имя тѣмъ, и другимъ, старается такимъ образомъ снова ввести іудейское отреченіе и языческое многобожіе. Ибо одни, утверждая, что Единородный — Божіе дѣло и произведеніе, а потомъ покланяясь Ему и богословствуя о Немъ, служеніемъ своимъ твари, а не Творцу, открыто вводятъ ученія языческія: а другіе, отрицая Бога отъ Бога и признавая Сына по имени, на самомъ же дѣлѣ и по истинѣ отвергая существованіе Его, опять возобновляютъ іудейство. Когда исповѣдуютъ Его словомъ, уподобляютъ слову внутреннему, и, называя Премудростію, утверждаютъ, что она подобна навыку, какой составляется въ душѣ ученыхъ; и поэтому говорятъ, что лице Отца и Сына одно, какъ и о человѣкѣ говорится, что онъ одинъ, а не раздѣленъ съ тѣмъ словомъ, съ тою мудростію, которыя въ немъ.

Впрочемъ Евангелистъ прямо въ началѣ восклицаеть: и Богъ бѣ Слово (Іоан. 1, 1), усвояя Сыну собственное существованіе. Ибо, если въ сердцѣ было Слово, то какъ признать Его Богомъ? — И какъ Слово было у Бога? Слово въ человѣкѣ — не человѣкъ, и говорится, что оно не у человѣка, но въ человѣкѣ; потому что оно не живое существо, не что либо самостоятельное. Но Слово Божіе есть жизнь и истина. Наше слово, едва сказано, какъ уже его и нѣтъ: о Словѣ же Божіемъ чтó говоритъ псаломъ? Во вѣкъ, Господи, Слово Твое пребываетъ на небеси (Псал. 118, 89).

Такова брань съ этой стороны. Какая же и какого рода борьба съ истиною съ другой стороны? Допускаютъ существованіе, соглашаются, что есть особое лице Сына, особое — Отца, но вводятъ неединосущіе естества. Допускаютъ именованіе Сына на словахъ, а въ самой истинѣ низводятъ Его на степень твари, не уважая словъ Господа, Который желавшему видѣть Отца, указывая на Себя, сказалъ: видѣвый Мене видѣ Отца (Іоан. 14, 9).

Это изреченіе для разсуждающихъ право заставляетъ умолкнуть хулы тѣхъ и другихъ. Ибо не Себя называетъ Отцемъ Тотъ, Кто ясно различаетъ Лица, когда говоритъ: видѣвый Мене (чѣмъ указываетъ на собственное Свое Лице) видѣ Отца (относя сіе къ Отчему Лицу и явственно отличая Его отъ Себя). И еще, когда говоритъ: аще Мя бысте знали, и Отца Моего знали бысте (Іоан. 14, 7); слова сіи не слитность Лицъ означаютъ, но доказываютъ безразличность Божества.

Да слышать то же слово и противники, а именно, что удостоенный общенія съ Сыномъ не лишенъ и Отца; ибо Родитель родилъ не инаковаго, но такого же, каковъ и Самъ. Выслушай Аномей: Азъ и Отецъ едино есма (Іоан. 10, 30). Выслушай и ты, Савеллій: Азъ изъидохъ отъ Отца и къ Нему иду (Іоан. 16, 28). И каждый изъ васъ да уврачуетъ язву свою евангельскимъ ученіемъ. Ты разумѣй единство о безразличности естества; а ты, изреченія: отъ Него изъидохъ, и къ Нему иду, понимай о различіи Лицъ. Итакъ сойдемся и примиримся въ этомъ, прекратимъ продолжительную брань съ благочестіемъ, бросивъ сіи изощренныя оружія нечестія и перековавъ копія на орала и мечи на серпы. И ты не называй единымъ, но слѣдуй Тому, Кто говоритъ: Единъ нѣсмь; потому что пославшій Меня Отецъ со Мною есть (Іоан. 8, 16). Поэтому иный естъ пославшій Отецъ, и иный посланный Сынъ. И еще говоритъ: Азъ, свидѣтельствую о Мнѣ самомъ, и свидѣтельствуетъ о Мнѣ пославый Мя Отецъ (Іоан. 8, 18); и въ законѣ же вашемъ, говоритъ, писано есть, яко двоихъ человѣковъ свидѣтельство истинно есть (Іоан. 8, 17). Сочти, если угодно, Лица. Сказано: Азъ есмь свидѣтельствуяй — вотъ одинъ. И свидѣтельствуетъ о Мнѣ пославый Мя — вотъ два. И я не считаю такъ смѣло, но самъ Господь научилъ сему, сказавъ: въ законѣ вашемъ писано есть, яко двоихъ человѣковъ свидѣтельство истинно есть. Но и ты, который богоборствуешь твоимъ нечестіемъ инаго рода, говоря, что Сынъ не подобенъ Богу по естеству, ты, который не уступаешь равенства, производишь разлученіе жизни, устыдись Павла, который говоригъ: Иже есть образъ Бога невидимаго (Кол. 1, 15), и уступи живому образу неразлучность съ первообразною жизнію. Исповѣдуй Отца Сыну, а не зиждителя твари. И въ истинномъ исповѣданіи Отца уступи Рожденному равночестіе съ Отцемъ, вспомнивъ свидѣтельство Евангелиста, что Отца Своего глаголаше Бога, равенъ Ся творя Богу (Іоан. 5, 18). Равенство же съ Родшимъ разумѣется здѣсь по естеству, а не по измѣренію тѣлесной величины. Какъ не восхищеніемъ непщева быти равенъ Богу (Флп. 2, 6), если, какъ ты ботохульствуешь, никогда не равенъ? Какъ и во образѣ Божіи былъ тотъ, кто, по твоимъ словамъ, даже не подобенъ?

Но такова брань, воздвигаемая на насъ съ двухъ сторонъ: въ чемъ же истина? Не бойся исповѣданія Лицъ, но именуй Отца, именуй два имени, но изъ каждаго именованія познавай особую мысль. Ибо страшная неблагодарность — не принимать наставленій Господа, который раздѣльно представляетъ намъ разность Лицъ. Онъ говоритъ: Азъ умолю Отца, и иного Утѣшителя пошлетъ вамъ (Іоан. 14, 16). Слѣдовательно Сынъ умоляющій, Отецъ умоляемый, а Утѣшитель посылаемый. Не ясно ли твое безстыдство, когда слышишь о Сынѣ: Азъ; объ Отцѣ Онъ; о Духѣ Святомъ — Иный, и все смѣшиваешь, все сливаешь, всѣ именованія прилагаешь одному? Впрочемъ и раздѣленія Лицъ не обращай въ поводъ къ нечестію. Ибо хотя и два по числу, но не раздѣльны по естеству; и кто говоритъ два, тотъ не вводитъ отчужденія. Одинъ Богъ, Онъ же и Отецъ, Одинъ Богъ и Сынъ. И не два Бога; потому что Сынъ имѣетъ тождество съ Отцемъ. Ибо не иное Божество созерцаю въ Отцѣ, а иное въ Сынѣ; не иное естество — Отчее, а иное Сыновнее. Поэтому, чтобы уяснилась для тебя особность Лицъ, считай особо Отца, и особо Сына, но чтобы не впасть тебѣ въ многобожіе, исповѣдуй въ Обоихъ единую сущность. Такъ и Савеллій падетъ, и Аномей сокрушится!

Но когда именую одну сущность, не представляй себѣ, что одно раздѣлилось на два, но что Сынъ отъ Отца, какъ отъ начала, а не Отецъ и Сынъ отъ одного высшаго начала. Ибо не братьевъ именуемъ, но исповѣдуемъ Отца и Сына. А тождество сущности въ томъ, что Сынъ отъ Отца, не повелѣніемъ произведенъ, но рожденъ изъ естества; не отдѣлился отъ Отца, но совершенный возсіялъ отъ пребывающаго совершеннымъ.

А вы, которые или не совершенно постигли сказанное, или пришли съ намѣреніемъ осмѣять насъ, не того ища, чтобы заимствоваться у насъ чѣмъ либо полезнымъ, но высматривая, нельзя ли привязаться къ чему изъ сказаннаго, не спѣшите говорить: «онъ проповѣдуетъ двухъ Боговъ, возвѣщаетъ многобожіе»! Не два Бога; потому что не два Отца. Кто вводитъ два начала, тотъ проповѣдуетъ двухъ Боговъ. Таковъ Маркіонъ и всякій, кто подобенъ ему въ нечестіи. И опять, если кто говоритъ, что Рожденный иносущенъ съ Родшимъ, то и онъ именуетъ двухъ Боговъ, подобіемъ сущности вводя многобожіе. Ибо если одно Божество нерожденное, и одно рожденное, то ты проповѣдуешь многобожіе, утверждая, что нерожденное противно рожденному, и явнымъ образомъ полагая, что и сущности противны, если только сущность Отца — нерожденность, а сущность Сына — рожденіе. Поэтому именуешь не только двухъ Боговъ, но двухъ враждебныхъ между собою, и, что всего ужаснѣе, приписываешь имъ вражду, не по свободному ихъ произволенію, но по естественному раздору, который никогда не можетъ перейти въ мирное соглашеніе. Но ученіе истины избѣгло противорѣчій съ той и другой стороны. Ибо гдѣ одно начало и одно, что изъ начала, — одинъ первообразъ и одинъ образъ; тамъ понятіе единства не нарушается. Посему Сынъ, будучи отъ Отца рожденъ, и естественно отпечатлѣвая въ Себѣ Отца, какъ образъ, безразличенъ съ Отцемъ; а какъ рожденіе, сохраняетъ въ Себѣ единосущіе съ Нимъ. Кто на торжищѣ смотритъ на царскій образъ и говоритъ, что изображаемое на картинѣ есть царь, тотъ не двухъ царей признаетъ, то есть, образъ и того, чей образъ; и если, указавъ на писаннаго на картинѣ скажетъ: «это царь», не лишитъ первообразъ царскаго именованія; вѣрнѣе же сказать, признаніемъ образа подтверждаетъ честь воздаваемую царю. Ибо если образъ царь; то тѣмъ паче слѣдуетъ быть царемъ тому, кто послужилъ причиною образа. Но здѣсь дерево и воскъ, и искусство живописца производятъ образъ тлѣнный — подражаніе тлѣнному, и искусственный — подражаніе сотворенному. Но тамъ, когда слышишь слово: образъ, разумѣй сіяніе славы. Что же за сіяніе? И что за слава? Апостолъ самъ толковалъ сіе вскорѣ, присовокупляя: и образъ ѵпостаси (Евр. 1, 3). Поэтому славѣ тождезначительна ѵпостась, и сіянію тождезначителенъ образъ. Посему, какъ слава пребываетъ совершенною и не умаляется, такъ и сіяніе исходитъ совершенное. А въ такомъ случаѣ понятіе образа, взятое боголѣпно, приводитъ насъ къ единству Божества. Ибо Отецъ въ Сынѣ, и Сынъ въ Отцѣ; почему и Сынъ таковъ же, каковъ Отецъ и Отецъ таковъ же, каковъ Сынъ. Такъ пребываютъ въ единствѣ два; потому что не разнствуютъ и Сынъ уразумѣвается не въ иномъ видѣ, и не въ новомъ образѣ. Итакъ опять говорю: «Единъ и Единъ, но естество не раздѣлимо, совершенство безъ недостатковъ. Одинъ Богъ; потому что въ Отцѣ и Сынѣ созерцается единый видъ, всецѣло открывающійся въ Томъ и Другомъ.

Но давно замѣчаю, что вы не довольны словомъ, и кажется, почти уже слышу упрекъ, почему, останавливаясь на томъ, что всѣ исповѣдуютъ, не касаюсь вопросовъ, возбуждающихъ много толковъ; потому что нынѣ у всякаго слухъ устремленъ къ слышанію ученія о Святомъ Духѣ. А я всего болѣе желалъ бы, какъ принялъ просто, какъ самъ повѣрилъ безхитростно, такъ и передалъ слушающимъ, не требуя отчета всегда объ одномъ и томъ же, но имѣя такихъ учениковъ, которые убѣдились однимъ исповѣданіемъ. Поелику же окружаете меня болѣе какъ судіи, нежели какъ ученики, и желаете подвергнуть меня испытанію, а не сами ищете заимствовать что нибудь: то для меня необходимо, чтобы, какъ въ судилищѣ, изслѣдованіе продолжилось, и какъ мнѣ непрестанно давали вопросы, такъ и я могъ сказать, чтó мною принято. А вамъ совѣтую всѣми мѣрами домогаться услышать отъ меня, не чтó вамъ пріятно, но чтó благоугодно Богу, согласно съ Писаніемъ и не противорѣчитъ отцамъ.

Поэтому, чтó сказано мною о Сынѣ, а именно, что должно исповѣдывать особое Лице Сына, то же долженъ я сказать и о Святомъ Духѣ. Ибо Духъ не то же, что Отецъ, хотя написано: Духъ есть Богъ (Іоан. 4, 24); и опять, не одно лице Сына и Духа, хотя и сказано: аще кто Духа Христова не имать, сей нѣсть Еговъ. Христосъ же въ васъ (Рим. 8, 9-10). Ибо изъ сего нѣкоторые ложно заключали, будто бы Духъ и Христосъ одно и то же лице. Но что скажемъ на сіе? То, что изъ сего открывается сродство естества, а не слитность Лицъ. Ибо есть Отецъ, имѣющій совершенное и ни въ чемъ не скудное бытіе, корень и источникъ Сына и Святаго Духа. Но есть и Сынъ, въ полномъ Божествѣ живое Слово и ни въ чемъ не скудное Рожденіе Отца. Но полонъ и Духъ; Онъ не часть чего либо другаго, но совершенъ и всецѣлъ, созерцаемый Самъ въ Себѣ. И какъ Сынъ неразлучно соединенъ съ Отцемъ, такъ съ Сыномъ соединенъ Духъ. Ибо нѣтъ ничего такого, что разграничивало бы или разсѣкало вѣчное соединеніе. Никакой вѣкъ не пролегаетъ между Ними; и душа наша не допускаетъ и мысли о разлученіи, чтобы или Единородный не былъ всегда съ Отцемъ, или Святый Духъ не существовалъ вмѣстѣ съ Сыномъ.

Посему, когда соединяемъ Троицу, не преставляй себѣ какъ бы трехъ частей одного нераздѣльнаго (такое разсужденіе злочестиво), но разумѣй неразлучное сопребываніе Трехъ безтѣлесныхъ совершенныхъ. Ибо гдѣ присутствіе Святаго Духа, тамъ и пришествіе Христово; а гдѣ Христосъ, тамъ несомнѣнно присутствуегь и Отецъ. Не вѣсте ли, яко тѣлеса ваша храмъ живущаго въ васъ Святаго Духа суть (1 Кор. 6, 19)? И: аще кто Божій храмъ растлитъ, растлитъ сего Богъ (1 Кор. 3, 17). Посему освящаемые Духомъ пріемлемъ Христа, обитающаго во внутреннемъ нашемъ человѣкѣ, и съ Христомъ Отца, Который творитъ общую обитель въ достойныхъ. Сіе же соединеніе доказываютъ и преданіе крещенія, и исповѣданіе вѣры. Если бы Духъ былъ чуждъ по естеству, то почему бы числился вмѣстѣ? И если бы по времени въ послѣдствіи присоединенъ былъ къ Отцу и Сыну, то почему бы поставляемъ былъ въ одинъ рядъ съ вѣчнымъ естествомъ? А отдѣляющіе Духа отъ Отца и Сына и причисляющіе Его къ твари дѣлаютъ и крещеніе несовершеннымъ, и исповѣданіе вѣры недостаточнымъ; потому что Троица не пребываетъ уже Троицею, по отъятіи Духа. И опять, если одно что нибудь изъ твари присоединено будетъ, то и вся тварь взойдетъ въ единочисліе съ Отцемъ и Сыномъ. Въ такомъ случаѣ, чтó препятствуетъ сказать: вѣруемъ въ Отца и Сына и всю тварь? Если благочестиво вѣрить въ часть твари, то гораздо еще честнѣе всю тварь включить въ исповѣданіе. А вѣруя во всю тварь, будешь вѣровать не только въ Ангеловъ и въ служебныхъ духовъ, но и во всѣ, какія есть, сопротивныя силы; потому что и онѣ составляютъ часть твари. Къ нимъ приложишься своею вѣрою. Такъ хула на Духа приводитъ тебя къ понятіямъ злочестивымъ и недозволеннымъ. Какъ скоро сказалъ ты о Духѣ, чего не долженъ говорить: въ тебѣ обозначилось уже что оставленъ ты Духомъ. Какъ сомкнувшій глаза имѣетъ въ себѣ свою тьму; такъ отлучившійся отъ Духа, ставъ внѣ просвѣщающаго, объемлется душевною слѣпотою.

Но чтобы не отлучать тебѣ Святаго Духа отъ Отца и Сына, да устыдитъ тебя преданіе. Такъ Господь научилъ, Апостолы проповѣдали, отцы соблюли, мученики утвердили. Достаточно тебѣ говорить, какъ наученъ ты; не представляй мнѣ этихъ мудростей: «Онъ не рожденъ, или рожденъ: если не рожденъ, то Отецъ; если рожденъ, то Сынъ; а если ни то, ни другое, то тварь». А я знаю Духа съ Отцемъ, однако же Духа — не Отца; я принялъ Духа съ Сыномъ, однако же не именуемаго Сыномъ. Но разумѣю свойство Его съ Отцемъ, потому что исходитъ отъ Отца, и свойство Его съ Сыномъ, потому что слышу: аще кто Духа Христова не имать, сей нѣсть Еговъ. Если Духъ не свой Христу, то какъ же насъ дѣлаетъ своими Христу? Но слышу также о Духѣ истины (Іоан. 14. 17), а истина — Господь. Когда же слышу о Духѣ сыноположенія (Рим. 8, 15); прихожу къ мысли о единствѣ Его съ Отцемъ и Сыномъ по естеству. Ибо какъ усыновляетъ стороннее? Какъ дѣлаетъ Своимъ чужое?

Такимъ образомъ и не выдумываю новыхъ реченій, и не отметаю достоинства; о тѣхъ же, которые дерзаютъ называть Духа тварію, плачу и сѣтую; потому что они маловажнымъ умоизобрѣтеніемъ и поддѣльнымъ лжеумствованіемъ низвергаютъ сами себя въ пропасть. Ибо говорятъ: «поелику умъ нашъ постигаетъ сихъ трехъ, и въ существующемъ нѣтъ ничего, что не подходило бы подъ это раздѣленіе существъ, то есть, все или нерожденно, или рожденно, или сотворено; Духъ же ни первое, ни второе; то, конечно, Онъ третіе». Это ваше: «конечно», сдѣлаетъ васъ повинными вѣчной клятвѣ. Все ли ты изслѣдовалъ? все ли разсудкомъ своимъ подвелъ подъ это раздѣленіе? Ужели ничего не оставилъ неиспытаннымъ? все обнялъ умомъ? все заключилъ въ своемъ понятіи? знаешь, чтó подъ землею? знаешъ, чтó въ глубинѣ? Вотъ демонское хвастовство: извѣстны мнѣ песку число и морю мѣра! [1] Если же многаго не знаешь, и не познаннаго тысячекратно больше, чѣмъ познаннаго: то сверхъ всего прочаго не признаешься ли безъ стыда въ безбѣдномъ незнаніи и того, какимъ образомъ существуетъ Духъ Святый?

У меня нѣтъ времени изобличить суетность твоихъ разсужденій и показать, сколько существъ не взошло въ постиженіе твоего разсудка. Но охотно спросилъ бы о семъ у вашихъ, и съ увѣренностію полагаю, что въ этой безбожной мудрости раскаешься нѣкогда ты, называющій Духа Святаго тварію. Ужели не боишься непростительнаго грѣха? Или думаешь, что возможна хула и этой злочестивѣе? Ибо отъ одного сего слова происходятъ всѣ ужасныя слѣдствія: — отчужденіе отъ Бога по самому естеству, униженіе рабства, служебныя должности, лишеніе святыни; потому что она не принадлежитъ по естеству, и Духъ долженъ причащаться святыни такъ же по благодатному раздаянію, какъ причащается ея и все освящаемое. И какъ намъ дается явленіе Духа на пользу (1 Кор. 12, 7), каждому удѣляется по мѣрѣ вѣры; такъ и Духъ Святый будетъ причастникомъ святыни, если въ самомъ дѣлѣ Онъ тварь, какъ думаютъ духоборцы.

Но не попустимъ, чтобы осталось не обличеннымъ неразуміе людей, которые думаютъ о себѣ, что все обняли своимъ разумомъ. Итакъ пусть отвѣчаютъ намъ: чтó составляетъ сущность чувственнаго солнца? Одна ли изъ четырехъ стихій, или нѣчто сложное изъ сихъ четырехъ? Но эта сущность — ни земля, ни воздухъ, ни вода, ни огонь. Ибо все сіе движется по прямому направленію; и одно стремится вверхъ, а другое внизъ. Земля и вода, по причинѣ тяжести, долу преклонны, а воздухъ и огонь, по причинѣ легкости, движутся по направленію вверхъ. Но движеніе солнца кругообразно. Потому сущность его не есть какая либо одна изъ четырехъ стихій. Но она и не что либо сложное изъ сихъ четырехъ стихій; потому что сложное, состоя изъ противоположныхъ стихій, подвержено утомленію отъ того, что противоположныя по движенію стихіи влекутъ одна другую въ противоположныя стороны. Движеніе же солнца неутомимо, почему и не прекращается; слѣдовательно солнце не сложно. Всякое же тѣло есть нѣчто или простое, или сложное: но солнце не простое тѣло; потому что движется не по прямому направленію, — и не сложное; потому что не утомляется въ движеніи. Поэтому солнца нѣтъ. Таковы ваши мудрыя раздѣленія; они достойны осмѣянія для имѣющихъ глаза. Еще: какъ мы — человѣки видимъ? Въ себя ли принимая образы видимыхъ предметовъ, или изъ себя испуская силу? Но мы и въ себя не принимаемъ изображеній видимаго (ибо какъ полушаріе неба дѣлается видимымъ въ маломъ проходѣ зрачка?), и изъ себя ничего не испускаемъ (ибо какъ опять достанетъ вышедшаго изъ глаза, чтобы развернуться по всему небесному пространству?). А если и не принимаемъ въ себя изображеній видимаго, и изъ себя не испускаемъ никакой силы: то слѣдуетъ, что и не видимъ. Послѣ этого оспаривать ли мнѣ ваши умозаключенія? Или пожелать, чтобы ваши выводы были истинны? Чѣмъ разнятся отъ подобныхъ разсужденій и ваши тонкости о Святомъ Духѣ, какія выказываете предъ жалкими женщинами, или предъ близкими къ нимъ евнухами?

Слушай безъ непріязни. Если Духъ отъ Бога: то какъ же низводишь Его въ тварь? Ибо, конечно, не то симъ хочешь сказать, что и все отъ Бога: Какъ Христосъ называется Божіимъ, но Онъ — не тварь, подобно намъ; ибо мы Христовы, Христосъ же — Божій (1 Кор. 3, 23); но въ иномъ смыслѣ мы называемся Христовыми, какъ рабы Владыки, а въ иномъ смыслѣ Христосъ называется Божіимъ, какъ Сынъ Отца: такъ и Духъ, — не потому, что все отъ Бога, и Онъ отъ Бога, какъ и все. Ибо, потому что есть служебные духи, не подобенъ уже имъ, въ слѣдствіе наименованія, и Духъ Святый. Онъ одинъ есть истинно Духъ. Какъ много сыновъ, но одинъ истинный Сынъ: такъ, хотя о всемъ говорится, что оно отъ Бога, но собственно Сынъ отъ Бога. И Духъ отъ Бога; потому что и Сынъ исшелъ отъ Отца и Духъ отъ Отца исходитъ; но Сынъ отъ Отца чрезъ рожденіе, а Духъ отъ Бога неизреченно.

Итакъ смотри, какъ велика опасность умалять славу Утѣшителя. Не принимаетъ и Сынъ воздаваемой Ему чести, когда отмещутъ Духа. Ибо, говоритъ, Онъ Мя прославитъ (Іоан. 16, 14); не какъ рабъ вмѣстѣ съ тварію: ибо, если бы прославлялъ на ряду со всѣми, то не было бы сказано: Онъ. Теперь же это отношеніе къ одному показываетъ, что воздается слава по превосходству предъ другими. Не какъ тѣ, которые говорятъ: слава въ вышнихъ Богу (Лук. 2, 14), но какъ Сказавшій: Отче! Азъ прославихъ Тя, дѣло совершихъ, еже далъ еси (Іоан. 17, 4); и какъ Отецъ прославляетъ Сына, говоря: и прославихъ Тя, и паки прославлю (Іоан. 12, 28): такъ и Сынъ пріемлетъ Духа въ общеніе съ Собою и съ Отцемъ. Или пусть покажетъ мнѣ кто нибудь славу большую этой, и тогда совершенно соглашусь, что противники говорятъ правду. — Отметаяйся васъ, Мене отметается (Луки 10, 16). Почему? Очевидно, по причинѣ обитающаго въ нихъ Духа. Поэтому кто не чтитъ Духа, тотъ не чтитъ Сына; а иже не чтитъ Сына, не чтитъ Отца (Іоан. 5, 23). Такимъ образомъ видно, что погрѣшность въ одномъ изъ предметовъ вѣры есть отрицаніе всего Божества. Если Духъ — тварь, то не Божій. Но сказано: Духъ Божій, сотворимый мя (Іов. 33, 4); и еще наполни Богъ Веселеила Духа Божія, премудрости и разума (Исх. 35, 31). Къ кому же, какъ ты находишь, ближе Божій? Къ твари или къ Божеству? Если къ твари, то ты и Отца Господа нашего Іисуса Христа назови тварію; ибо написано о Немъ: присносущная сила Его и Божество (Рим. 1, 20). А если къ Божеству; то, оставивъ хулу, признай достоинство Духа. Столько ты неразуменъ, если самое это слово не приводитъ тебя къ достойнымъ понятіямъ о Духѣ!

Примѣчаніе:
[1] Отвѣтъ делфійской Пиѳіи Крезу. См. Герод. кн. I; гл. 47.

Печатается по изданію: Творенiя иже во святыхъ отца нашего Василiя Великаго, Архiепископа Кесарiи Каппадокiйскiя. — Новый исправленный переводъ Московской Духовной Академiи. Томъ II. — СПб.: Книгоиздательство П. П. Сойкина, 1911. — С. 271-279.

 

 

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
 

Бесѣда 25. О милости и о судѣ [1].

Міръ, забывшій Бога, преобладается, братія, несправедливостію къ ближнему и безчеловѣчіемъ къ малосильнымъ, какъ и божественный Апостолъ говоритъ: якоже не искусиша имѣти Бога въ разумѣ, предаде ихъ Богъ въ неискусенъ умъ, творити неподобная, исполненныхъ всякія неправды, лукавства, лихоимства, злобы, исполненныхъ зависти, убійства, рвенія, льсти, злонравія: шепотники, клеветники, богомерзки, досадители, величавы, горды, обрѣтатели злыхъ, родителемъ непокоривы, неразумны, нелюбовны, немилостивы (Рим. 1, 28-31). А кого Богъ возводитъ въ богочестіе, тѣхъ научаетъ и воздержанію отъ злыхъ дѣлъ, и попеченію о милости къ ближнему, какъ училъ Пророкъ Исаія, говоря отъ лица Божія: престаните отъ лукавствъ вашихъ, научитеся добро творити (Ис. 1, 16-17). И въ законѣ было много какъ повелѣній о томъ, чтобы не дѣлать вреда ближнему, такъ и заповѣдей о томъ, чтобы быть человѣколюбивымъ и милостивымъ. Если кто оставитъ одно что либо изъ этого, то другаго недостаточно къ исправности человѣка. Какъ благодѣяніе нуждающемуся, сдѣланное изъ неправедныхъ прибытковъ, непріятно Богу; такъ и не похваленъ воздерживающійся отъ неправды, если никому не удѣляетъ изъ своей собственности.

О тѣхъ, которые дѣлаютъ неправду, и намѣреваются приносить дары Богу, написано: жертва нечестивыхъ мерзость Господеви (Прит. 15, 8). А о немилостивыхъ сказано: иже затыкаетъ ушеса своя, еже не послушати нищаго: и той призоветъ, и не будетъ послушаяй (Прит. 21, 13). Поэтому притча совѣтуетъ: чти Господа отъ праведныхъ твоихъ трудовъ, и начатки давай Ему отъ твоихъ плодовъ правды (Прит. 3, 9). Ибо, если намѣреваешься принести Богу что нибудь изъ пріобрѣтеннаго неправдою и хищеніемъ: то лучше для тебя и не пріобрѣтать такого имущества, и не приносить изъ него. Даръ чистый возноситъ молитву, какъ написано: обѣты правоходящихъ пріятны Ему (Прит. 15, 8). И опять, если, пріобрѣтая праведными трудами, не приносишь Богу приношеній, которыми бы питались нищіе, то сіе вмѣнится тебѣ въ хищеніе, по сказанному у Пророка Малахіи: яко десятины и начатцы съ вами суть, и будетъ расхищеніе въ домахъ вашихъ (Мал. 3, 8. 10). Поэтому должно вамъ, срастворивъ милость и судъ, пріобрѣтать съ судомъ и издерживать на милость, по написанному: милость и судъ снабди, и приближайся къ Богу своему присно (Ос. 12, 6). Ибо милостыню и судъ любитъ Богъ. Поэтому приближается къ Богу, кто имѣетъ попеченіе о милости и судѣ. Съ этой впредь стороны да испытываетъ себя человѣкъ, и богатый пусть посмотритъ на собственные свои доходы, изъ которыхъ намѣревается приносить дары Богу: не утѣснялъ ли нищаго, не дѣлалъ ли насилія немощному, не покорыствовался ли чѣмъ отъ подчиненнаго ему, вмѣсто справедливости употребивъ власть? Ибо намъ повелѣно соблюдать справедливость и равенство и въ разсужденіи рабовъ. Не дѣлай насилій по той причинѣ, что властвуешь; не лихоимствуй, потому что силенъ; напротивъ того, поелику есть у тебя преимущества власти, то покажи права справедливости. Не въ томъ, чего не силенъ ты сдѣлать, можешь представить доказательство послушанія и страха предъ Богомъ, но въ томъ, въ чемъ имѣешь силу преступить, и не преступаешь. А если, отнимая собственность нищихъ, подаешь нищимъ; то лучше было бы и не похищать и не давать. Для чего оскверняешь свое богатство, внося въ него неправедные прибытки? Для чего приношеніе свое обращаешь въ скверну неправдою, намѣреваясь принести то, въ разсужденіи чего надобно тебѣ пожалѣть другаго нищаго? Помилуй того, кому дѣлаешь неправду. Съ нимъ поступи человѣколюбиво; ему окажи милость, и исполнишь милость съ судомъ. Богъ не будетъ имѣть общенія съ любостяжательностію: Господь не сообщникъ разбойниковъ и хищниковъ. Не потому, что Самъ не въ силахъ пропитать нищихъ, оставилъ ихъ намъ; но намъ же въ благодѣяніе требуетъ отъ насъ правды и человѣколюбиваго плодоношенія. Не бываетъ милостыни отъ неправды, благословенія отъ клятвы, благодѣяній отъ слезъ. Извлекающимъ слезы у обиженныхъ Богъ говоритъ: сія, яже ненавидѣхъ, твористе: покрывасте слезами олтарь Мой, и плачемъ и воздыханіемъ (Мал. 2, 13). Отъ трудовъ своихъ оказывай милости, не желай поступать несправедливо подъ тѣмъ предлогомъ, чтобы изъ пріобрѣтеннаго неправдою принести въ даръ Богу милостыню. Подобныя дѣла показываютъ тщеславіе и служатъ къ пріобрѣтенію похвалъ отъ людей, а не похвалы отъ Бога. Посему хорошо говоритъ Господъ: да не видими будете человѣки (Матѳ. 6, 1). Если творишь милостыню въ той мысли, что видитъ ее Богъ; то остерегайся творить ее изъ корыстолюбивыхъ видовъ, зная, что симъ не возвеселишь зрителя — Бога. Такъ будемъ творить милостыню, чтобы обратно получить ее отъ Бога. А Богъ воздаетъ тѣмъ, кого хвалитъ: и Онъ не хвалитъ ни одного любостяжателя. Ты не можешь принести даръ Богу, если оскорбилъ брата. Сказано: аще принесеши даръ твой ко олтарю, и ту помянеши, яко братъ твой имать нѣчто на тя, шедъ прежде смирися съ братомъ твоимъ, и тогда пришедъ принеси даръ твой (Матѳ. 5, 23-24). Помни мытаря Закхея, который положилъ сперва возвратить четверицею, если чѣмъ обидѣлъ, потомъ уже изъ остальнаго имѣнія отдѣлилъ половину нищимъ (Лук. 19, 8). Онъ радъ, что можетъ принять Христа; и Христосъ не иначе пріемлетъ щедрость къ нищимъ, какъ по вознагражденіи обиженныхъ за отнятое у нихъ корыстолюбіемъ. И такимъ образомъ Господь пріялъ правду Закхея, и сказалъ: днесь спасеніе дому сему бысть (Лук. 19, 9). И это идетъ къ тѣмъ, которые творять милостыню, но не заботятся о соблюденіи справедливости.

А тому, кто остерегается дѣлать неправду, однако же нерадитъ о милосердіи, скажемъ, что всяко древо, еже не творитъ плода, посѣкаемо бываетъ, и во огнь вметаемо (Матѳ. 3, 10), и что такое древо никогда не будетъ угодно небесному Земледѣльцу, Который говоритъ: пріиде ища плода на смоковницѣ, и не обрѣте и повелѣваеть срубить ее, чтобы и мѣста не занимала даромъ (Лук. 13, 7). Но осужденнымъ отъ Бога оказывается и тотъ, кто бѣдному не отдаетъ назадъ заклада; на таковаго человѣка изрекается угроза; сказано: аще возопіетъ ко Мнѣ не получившій назадъ своего заклада, услышу его: милостивъ бо есмь (Исх. 22, 27). Опасно также и преступно было жать оставшееся послѣ первой жатвы, вторично обирать виноградъ и маслины, потому что надлежало оставлять сіе бѣднымъ (Втор. 24, 19-21). Если же предписывалось это жившимъ подъ закономъ: чтó скажемъ о тѣхъ, которые живутъ о Христѣ? Господь говоритъ имъ: аще не избудетъ правда ваша наче книжникъ и фарисей, не внидете въ Царствіе небесное (Матѳ. 5, 20). Поэтому не только съ полей и изъ доходовъ, но и отъ труда рукъ своихъ Апостолъ совѣтуетъ подавать неимущимъ; дѣлая, говоритъ онъ, своима рукама благое, да имате подаяти требующему (Ефес. 4, 28). А Господь желающему слѣдовать за Нимъ далъ совѣтъ продать все имѣніе на благотвореніе нищимъ, и потомъ уже слѣдовать за Нимъ. Но какъ послѣдователямъ Своимъ и достигшимъ совершенства повелѣваетъ вдругъ и совершенно исполнить дѣло милостыни, чтобы, совершивъ служеніе своимъ имѣніемъ, приступили они къ служенію словомъ и духомъ; такъ прочимъ предписываетъ всегдашнія подаянія и всегдашнее общеніе того, что имѣютъ, чтобы чрезъ это, ставъ жалостливыми или общительными и милостивыми, оказались подражателями Божію человѣколюбію. Ибо говоритъ: дайте и дастся вамъ (Лук. 6, 38). Чрезъ это же самое обѣщалъ имъ и общеніе съ самимъ собою. Ибо милостивые станутъ одесную Господа: имъ скажетъ пришедшій Царь: пріидите, благословенніи Отца моего, наслѣдуйте уготованное вамъ Царствіе отъ сложенія міра. Взалкахся бо, и дасте Ми ясти: возжадахся, и напоисте Мя; нагъ бѣхъ, и одѣясте Мя; страненъ, и введосте Мене: боленъ и въ темницѣ, и пріидосте ко Мнѣ. Поелику же праведники удивятся и скажутъ: когда мы дѣлали это для Тебя, Господи? Онъ речетъ имъ: аминь, аминь глаголю вамъ, понеже сотвористе единому сихъ братій Моихъ меньшихъ, Мнѣ сотвористе (Матѳ. 25, 34-40). Ибо усердіе ко святымъ есть благочестіе предъ Христомъ, и усердный служитель бѣдному оказывается общникомъ Христовымъ, не только если раздаетъ, имѣя у себя что либо великое, но если, и малое пріобрѣтя, отдаетъ это, и если только чашею студены воды напоитъ ученика во имя учителя (Матѳ. 10, 42). Ибо что міръ называетъ скудостію учениковъ, то для тебя, богачъ, есть случай къ пріобрѣтенію истиннаго богатства. Чрезъ нихъ дѣлаешься ты поспѣшникомъ Христовыхъ воиновъ, и питаешь добровольно, а не по принужденію. Небесный Царь не вынуждаетъ, не требуетъ податей, но пріемлетъ усердствуюшихъ, чтобы подающіе сами получили, оказываюшіе честь были почтены, допускающіе другихъ къ общенію временныхъ благъ призваны были въ общеніе благъ вѣчныхъ.

Сіе во всякое время да будетъ у насъ въ памяти и предъ очами душевными, чтобы не пропадало у насъ текущее время, чтобы, пропустивъ настоящее, не ожидать намъ другаго времени, и въ этомъ ожиданіи и отлагательствѣ не быть застигнутыми кончиною! Господь же да даруетъ намъ оказаться благоплодными, бодрственными, памятующими заповѣди Его, готовыми и ничѣмъ незадержанными къ славному срѣтенію Его, о самомъ Христѣ и Богѣ нашемъ, съ Которымъ Отцу и Святому Духу слава, держава, честь, нынѣ, и всегда, и во вѣки вѣковъ! Аминь.

Примѣчаніе:
[1] Подлинникъ сей бесѣды и послѣдующій за нею въ первый разъ изданъ былъ въ Москвѣ 1775 г. Хр. Фр. Маттеемъ съ рукописи въ листъ, подъ № 22, хранящейся въ Моск. Синодальной Библіотекѣ и принадлежащей къ XI или XII вѣку.

Печатается по изданію: Творенiя иже во святыхъ отца нашего Василiя Великаго, Архiепископа Кесарiи Каппадокiйскiя. — Новый исправленный переводъ Московской Духовной Академiи. Томъ II. — СПб.: Книгоиздательство П. П. Сойкина, 1911. — С. 279-282.

 

Свт. Василiй Великiй († 379 г.)
ПИСЬМА

 
Отдѣлъ I. Письма, писанныя святымъ Василіемъ прежде епископства его (357-370 г.).

1. Къ Евстаѳію Философу.

Св. Василій, множествомъ препятствій къ свиданію съ Евстаѳіемъ доведенный до мысли приписывать сіе судьбѣ или счастію, по полученіи письма отъ Евстафія перемѣняетъ сію мысль и видитъ въ томъ же самомъ дѣло Промысла (Писано въ 357 г.).

Удивительно, какъ ободрилъ и утѣшилъ ты меня своими письмами, когда терялъ уже я бодрость отъ немилостей, такъ называемаго, счастія, которымъ всегда полагались мнѣ какія-нибудь препятствія къ свиданію съ тобою. Иногда спрашивалъ я даже самъ себя: не справедливо ли повторяемое многими, что есть какая-то необходимость и судьба, управляющая и маловажными и важнѣйшими изъ нашихъ дѣлъ, и что мы — люди ни въ чемъ сами не властны; или, если не это, безъ сомнѣнія, какое-то счастіе преслѣдуетъ жизнь человѣческую? и такія мысли найдешь весьма извинительными, когда узнаешь причины, которыми доведенъ я до нихъ.

По молвѣ о твоей философіи оставилъ я Аѳины, презрѣвъ все тамошнее. Съ такою поспѣшностію проѣхалъ городъ на Геллеспонтѣ [1], съ какою ни одинъ Улиссъ не бѣжалъ отъ пѣнія Сиренъ. Съ удивленіемъ, правда, взиралъ на Азію, но поспѣшалъ къ митрополіи [2] всѣхъ красотъ. Когда же прибылъ на родину, и поискавъ, не нашелъ тамъ тебя великое кое для меня пріобрѣтеніе; съ этого самаго времени было у меня уже много разныхъ причинъ, служившихъ неожиданнымъ препятствіемъ. Непремѣнно падобно было или сдѣлаться мнѣ больнымъ, и потому не видаться съ тобою, или не имѣть возможности ѣхатъ вмѣстѣ, когда отправлялся ты на востокъ, а, наконецъ, когда, перенеся тысячи пудовъ, достигь я Сиріи, и тамъ не свидѣться съ философомъ, который отбылъ къ Египтянамъ. Опять надобно было отправляться въ Египетъ, совершить путь дальній и трудный, но и здѣсь не получить, чего домогался. И столько былъ я несчастливъ въ любви къ тебѣ, что надобно мнѣ стало или идти къ Персамъ, слѣдоватъ за тобою къ самымъ отдаленнымъ варварамъ (ты, конечно, поѣхалъ бы и туда; такъ противоборствовалъ мнѣ демонъ!), или сидѣть здѣсь въ Александровомъ городѣ, какъ это и случилось. И мнѣ кажется, если бы не отказался я идти за тобою, подобно овцѣ, которую манятъ, показывая ей вѣтвь, тебѣ довелось бы идти далѣе индійскаго Нисса, и скитаться въ странѣ, ежели только есть какая на краю обитаемой нами вселенной. Но къ чему говорить много? И теперь, напослѣдокъ, когда проживаешь ты на родинѣ, не удалось мнѣ видѣться съ тобою, потому что удерживаютъ меня отъ этого продолжительные недуги. А если и впереди они не облегчатся; то и зимою не увижусь съ твоею ученостію. Не дѣло ли это судьбы, какъ самъ бы ты сказалъ? Не дѣло ли необходимости? Почти не превосходитъ ли это и выдуманныя стихотворцами басни о Танталѣ?

Но, какъ сказано, обрадованъ я твоими письмами, и не удержусь больше прежней мысли. Напротивъ того утверждаю, что надобно благодарить Бога, когда подаетъ Онъ блага, и не выходить изъ терпѣнія, когда не ущедряетъ ими. Поэтому, если дастъ мнѣ возможность видѣться съ тобою, то, конечно, признаю это для себя и самымъ лучшимъ и вмѣстѣ самымъ пріятнымъ дѣломъ. А если замедлится наше свиданіе, перенесу эту потерю благодушно; потому что Богъ, безъ всякаго сомнѣнія, распоряжаетъ нашими дѣлами лучше, нежели какъ предначертали бы мы сами.

Примѣчанія:
[1] Константинополь.
[2] Къ Кесаріи.

Печатается по изданію: Творенiя иже во святыхъ отца нашего Василiя Великаго, Архiепископа Кесарiи Каппадокiйскiя. – Новый исправленный переводъ Московской Духовной Академiи. Томъ III. – СПб.: Книгоиздательство П. П. Сойкина, 1911. – С. 3-4.